Дисс-король русской литературы

Иван Бунин известен не только своим литературным талантом, но и склонностью писать «диссы» на коллег по цеху. Известный журналист Андрей Седых в конце одного вечера, где Бунин решил выступить с не самыми лестными речами, даже сказал: «Добрый же вы человек, Иван Алексеевич! Всех обласкали».

Особенно сильно Иван Алексеевич ненавидел политику. Октябрьская революция была для него, не побоюсь этого каламбура, красной тряпкой для быка.

Для Бунина революция, а точнее — «бессмысленный и беспощадный русский бунт», в котором разинская и пугачевская голь, «лодыри» и «босяки», а того пуще — интернациональные садисты, психопаты-матросики и всякого рода уголовная рвань, направляемая на «мировой пожар» патологическими личностями с университетским образованием, представляла собой лишь «свору бесов».

(с) Бунин Иван. Публицистика 1918–1953 годов. 1920-й год: «Суп из человеческих пальцев. Открытое письмо к редактору газеты “Times”».

В статье «Страна неограниченных возможностей» Бунин пишет:

«Революционный ритуал, революционное лицедейство известны: сборища, “пламенные” речи, баррикады, освобождение из тюрем воров, сожжение сыскных архивов, арест властей, торжественные похороны “павших борцов”, казнь “деспота”, осквернение церквей, ливень воззваний, манифестов, “массовый террор”… Всё это проделав, мы все довели до размеров гомерических, до низости еще небывалой, до глупости и остервенения бешеной гориллы.»

На критике Революции Иван Алексеевич не остановится. Достанется потом и Горькому. Молодой Бунин, нуждаясь в признании и поддержке, тянулся к уже знаменитому «буревестнику». Он входил в горьковское издательство «Знание», получал солидные гонорары, гостил на Капри. В письмах той поры он осыпал Горького комплиментами: «Дорогой друг, позвольте только особенно горячо поцеловать Вас…». Однако в дневниках и письмах к брату звучала иная нота: Бунин жаловался на «имитацию дружбы, которой нету», на фальшь и усталость от общения.

Для Бунина, тосковавшего по ушедшей дворянской России, Горький стал символом разрушительной силы революции. После эмиграции Бунин обрушился на бывшего друга в прессе, обвиняя его в лицемерии и приспособленчестве. Горький отвечал сдержанно, но жёстко, называя новые произведения Бунина «откровенно плохими», а его самого — человеком в «бессильном бешенстве». В конце жизни Бунин охарактеризовал Горького как «полотёра, вора, убийцу», а его мемуары — как «чудовищные по лживости».

С другими «советским» литераторами Бунин и вовсе не церемонился. Исаака Бабеля он называл «удивительным мерзавцем», «грязным хамом» и «скотом». Владимира Маяковского клеймил как «слугу советского людоедства» и глумился над его внешностью, повторяя школьное прозвище «Идиот Полифемович».

Отношения Бунина и Набокова начались как почти ученические: молодой Набоков в письмах называл Бунина «своим учителем», а тот покровительственно поддерживал начинающего автора. Всё изменилось, когда к Набокову пришла громкая слава. Тогда начался конфликт, который достиг пика после описания одной встреч Набоковым с Буниным в своих мемуарах.

Бунин прочитав это, пришёл в ярость и назвал воспоминания «дикой брехней» и добавил: «будто он «затащил меня в какой-то ресторан, чтобы поговорить со мной "по душам"… Шут гороховый, которым Вы меня когда-то пугали, что он забил меня и что я ему ужасно завидую...».

Его острый язык дотягивался и до многих мэтров Серебряного века. Он презирал «вакханалию» символизма, за что поругался с Бальмонтом и Брюсовым, о последнем и вовсе написал«морфинст и садистический эротоман». О Фете он говорил, что тот пишет мещанские романсы. А о Сергее Есенине сказал у него «талант пошлости и кощунства», потом ещё добавил «проспись и не дыши на меня своей мессианской самогонкой». Гиппиус пожалел и назвал всего лишь «необыкновенно противной душонкой». Достоевского он вообще назвал вруном. А Андреева «запойным трагиком».

Так что если вам вдруг покажется, что современные блогеры изобрели жанр жёсткой критики своих товарищей по цеху, то вспомните Ивана Алексеевича.

#литература
#история

Когда всего одна опасная связь может стоит слишком многого

Этот знаменитый любовный роман XVIII века, принесший посмертную славу Шодерло де Лакло, стал итогом целой эпохи во французской литературе. Он изображает застывшее, прогнившее светское общество эпохи застоя, где единственным занятием богатых было соблюдение приличий и поиск наслаждений, а главным полем битвы — любовные интриги.

В этом мире либертинажа соблазнители, такие как виконт де Вальмон и маркиза де Мертей, превращают жизнь в сложную игру, стремясь полностью контролировать других и, в итоге, «заместить Бога». Они манипулируют людьми, инсценируют события и руководят действиями всех персонажей, оставаясь невидимыми кукловодами.

Интересно, что литература в романе играет двойную роль. Персонажи читают Руссо, Ричардсона и других авторов, но лучшие французские сочинения становятся орудием разврата, а английская нравоучительная проза оказывается бессильной против соблазна.

«Опасные связи» — это не просто история о встрече порока и добродетели. Это глубокое исследование общества, где исчезают подлинные чувства и ценности, а на их место приходят холодный расчёт, манипуляция и власть как высшая форма наслаждения. Роман предвосхищает романтическую литературу и раскрывает метафизические последствия атеистического мировоззрения, демонстрируя, как рождается «теория заговора», где миром правят не божественные силы, а воля тайных интриганов.

Многие отмечают, что концовка романа больно уж морализаторская, но иначе просто не могло произойти. Ведь, с одной стороны, у зла есть своя логика. Оно раскручивается, в своей беспредельности оно пытается освоить все больше ресурсов, и оно перегревается, взрывается от собственной избыточности. Разумеется, зло, которое выступает в союзе, в конце концов приходит к конфликту. Две злые силы сцепляются между собой и губят друг друга. Таков закон, такова закономерность зла. Зло самоуничтожается. Это первое. Но второе — над ним торжествует (по логике романа, а никак не вне нее) грандиозная сила добра и настоящей любви.

Любителям эпистолярного жанра и просто тем, кто любит интриги — рекомендую. Это хорошая иллюстрация беззаботного золотого века либертинажа, бесконечной борьбы мужчины и женщины, зла и добродетели.

#литература
#обзор

Вдохновение требует жертв

Когда мы представляем себе писателя, то перед глазами обязательно появляется образ человека с томным взглядом, который сидит за своим рабочим столом и что-то судорожно печатает, как Джек из «Сияния» или Морт Рейни из «Тайного окна». Но иногда одними лишь письменными принадлежностями дело не заканчивается.

Возьмём, к примеру, даму Эдит Ситуэлл. Она обычно некоторое время лежала в открытом гробу, прежде чем начать что-то писать. Услышав эту историю, газета «Нью-Йорк Таймс» потом долго судачила на тему того, как она лежит в гробу и размышляет о вечной теме страданий. Что ею двигало, её современники почему-то не понимали. Но если взглянуть на её работы, то вопросы отпадают сами собой: например, стихотворение «Still Falls the Rain» о бомбардировке Лондона во время Второй мировой войны, где дождь символизирует кровь Христа и способность к прощению. В работах «The Sleeping Beauty», «Elegy on Dead Fashion» и «Metamorphosis» Ситуэлл размышляет о разрушительности времени и поиске искупления.

Поэт Фридрих Шиллер, например, хранил гнилые яблоки в ящике своего письменного стола. Он вдыхал их острый, сладковато-прогорклый аромат, когда ему нужно было подобрать нужное слово. Это всё кажется странным, если не обращать внимания на тот факт, что в 1985 году исследователи из Йельского университета обнаружили, что запах спёртого воздуха и яблок оказывает мощное возбуждающее действие на мозг и может даже предотвратить приступ паники.

Некоторые необычные привычки были порождены суровой необходимостью. Джеймс Джойс писал, лёжа на животе в постели, с большим синим карандашом, одетый в белый халат. Джойс был почти слеп. Его детская близорукость к двадцати годам переросла в серьёзные болезни, и к 1930 году он перенёс двадцать пять операций на глазах. Большие мелки помогали ему видеть буквы, а белый халат отражал больше света на страницу. Такими вот причудливыми способами он пытался вырвать хоть немного ясности.

Другие же создавали себе комфорт сознательно. Трумен Капоте, как он сам рассказывал в интервью Paris Review, был «горизонтальным» автором.

«Я не могу думать, если не лежу — либо в постели, либо растянувшись на кушетке, с сигаретой и кофе под рукой. Я должен постоянно затягиваться и потягивать напиток. По мере того как день клонится к вечеру, я перехожу с кофе на мятный чай, затем на херес и мартини».


Марк Твен тоже был приверженцем постельного творчества, хотя и подходил к этому с присущим ему юмором.

«Писать — самое лёгкое занятие на свете, — заявлял он. — Просто попробуйте как-нибудь заняться этим в постели. Я сижу с трубкой во рту и доской на коленях и что-то записываю. Думать — лёгкая работа».


А где вы находите своё вдохновение? Я, например, очень люблю работать в электричке или кофейне.

#литература
#история

Ворчун по-американски

«Он очень хочет рассказать мне все, подумала она. Он желает, чтобы я спросила, как ему самому тогда пришлось – как больно языку, прижатому железным мундштуком, когда желание сплюнуть так велико, что от этого люди плачут. Она знала о таком наказании и несколько раз видела его там, где жила до Милого Дома. Видела, как в железо заковывали мужчин, молодых парней, маленьких девочек, женщин. Видела то безумие, что появлялось у них в глазах, когда им в рот вставляли железные удила и дергали, выворачивая губы. После такой пытки разодранные губы и растрескавшиеся уголки рта еще как-то удавалось вылечить с помощью гусиного жира, но язык болел очень долго, и очень долго не исчезало из глаз то безумие, что успело там поселиться.

– В детстве я видела людей, – заговорила она, – которым в рот вставляли железные удила; они всегда потом выглядели какими-то дикими. Вряд ли такое наказание – за что бы их ни наказывали – приносило пользу: ведь после него в нормальных людях поселялось безумие».

Тони Моррисон «Возлюбленная»

По свидетельству бывшего работорговца, а впоследствии аболициониста Томаса Бранегана, железное удило состояло из плоской железной пластины, которая вставлялась в рот и плотно прижимала язык. В пластине делались небольшие отверстия для стока слюны, однако глотать что-либо было практически невозможно — даже собственную слюну. Устройство крепилось на голове с помощью ремней или металлического обруча, иногда дополнялось «ошейником» с крюками: они препятствовали бегству и не позволяли опустить голову, чтобы отдохнуть. Длительное ношение вызывало сильную боль, воспаление рта и обезвоживание.

Упоминания о подобных устройствах встречаются в газетах, письмах и объявлениях о беглых рабах XVIII–XIX веков. Их называли по-разному: «удило», «кляп», «маска», «железный намордник». Например:

В 1848 году в газете The North Star описывались заведения по продаже рабов в Мэриленде, где имелись железные кляпы наряду с кнутами и другими орудиями истязания, всё включено так сказать. В объявлениях о беглых рабах иногда прямо указывалось, что человек уже носил железный ошейник или намордник как наказание.

Но, этот незатейливый способ наказания придумали совсем не американцы. Уздечка сварливой женщины или уздечка ворчуна впервые появилась в 1567 году в Шотландии. Если женщина плохо выполняла свою работу с работных домах, была слишком ворчлива и получала слишком много выговоров, то в качестве телесного наказания на нее надевали вот эту приспособу. Иногда могли провести по городу, дабы ещё и опозорить сверху. Какая-то другая форма вывода. Изначально так наказывали тех, кто подозревался в колдовстве или был открытым квакером. Заключали в них в основном женщин, но мужчинам клеветникам в редких случаях тоже доставалось.

От подобной уздечки страдали потом не только рабы. Известно, что знаменитая бразильская народная святая Эскрава Анастасия умерла оттого, что носила карательное железное удило.

Такие вот дела

#литература
#история

История последнего раба

«Барракун» — это записанная Зорой Нил Хёрстон история Куджо Льюиса, последнего из тех, кто был привезён в Америку на невольничьем корабле.

Куджо расскажет свою историю, пока будет есть руками из миски в стенах своего домика, пока буде подметать пол церкви или ухаживать за садом. Телом он находится в Америке, но душой он летает над землями родной Африки.

Вы узнаете о быте его народа и обычаях. О том, как он попал на новую землю и как пытался на ней обрести дом.

https://telegra.ph/Istoriya-poslednego-raba-02-06

#Литература
#Обзор

Курьёзный случай в поезде

Как-то путешествуя по Франции, Марк Твен ехал поездом в город Дижон. Поезд был проходящим, и он попросил разбудить его вовремя. При этом писатель сказал проводнику:

— Я очень крепко сплю. Когда вы будете меня будить, может быть, я буду кричать. Так не обращайте на это внимание и обязательно высадите меня в Дижоне.

Когда Марк Твен проснулся, было уже утро и поезд подходил к Парижу. Писатель понял, что проехал Дижон, и очень рассердился. Он побежал к проводнику и стал ему выговаривать.

— Я никогда не был так сердит, как сейчас! — кричал он.

— Вы не так сильно сердитесь, как тот американец, которого я ночью высадил в Дижоне, — удивился проводник.

#литература

Как Куприн начал писать

Прежде чем всерьёз взяться за перо, Александр Куприн перепробовал с добрый десяток профессий. Он успел побывать боксёром, циркачом, землемером, учителем и даже продавцом «пудерклозета инженера Тимаховича». Деньги интересовали его меньше, чем сама жизнь: Куприну было жизненно необходимо примерять на себя новые роли. Он тушил пожары в Одессе, промышлял с конокрадами, работал санитаром в морге и, по слухам, даже выполнял поручения сыскной полиции.

«Хотел бы на несколько дней сделаться лошадью, растением или рыбой… или испытать роды», — признавался он друзьям.

Путь в литературу для него начался с курьёзного происшествия. Будучи юнкером, Куприн опубликовал рассказ «Последний дебют» под псевдонимом «Ал. К-рин». Начальство училища пришло в ярость, обнаружив в «славных рядах будущих героев» презренного писаку. Куприна упрятали в карцер, где он в сердцах поклялся никогда больше не браться за перо.

К счастью, это была одна из тех клятв, которые созданы лишь для того, чтобы их нарушить.

#литература
#история

Как Есенина довели до нервного срыва

20 ноября 1923 года группа поэтов собралась в одной из едален на Мясницкой улице, чтобы отметить пятилетие Всероссийского союза поэтов. Однако дружеское застолье быстро переросло в шумную пьянку и дебош. По свидетельствам очевидцев и материалам дела, компания вела себя вызывающе: грубила, распевала песни с искажённым акцентом, который был воспринят как пародия на еврейский говор, и отпускала резкие политические реплики. Сидевший неподалёку Марк Родкин, еврей по национальности, счёл часть этих высказываний откровенно антисемитскими — особенно упоминания Троцкого, Каменева и Зиновьева в негативном ключе, а также оскорбительное употребление слова «жид». Возмущённый Родкин обратился в милицию.

Поэтов задержали и доставили в 47-е отделение, где они провели ночь, после чего дело было передано в ГПУ. Возбудили уголовное дело. В протоколах зафиксировали грубое поведение в пивной, на улице и в самом отделении, включая выкрики, расценённые свидетелями (в первую очередь Родкиным) как антисемитские. На допросе 21 ноября Сергей Есенин признавал конфликт, но настаивал, что его слова были лишь бытовой руганью, лишённой какого-либо политического подтекста.

10 декабря в Доме печати состоялся товарищеский суд. Под председательством Константина Новицкого (по некоторым данным, в суде участвовал и Демьян Бедный) собрались видные фигуры: Платон Керженцев, Анатолий Мариенгоф, а обвинителем выступил Лев Сосновский, который активно продвигал версию «черносотенных выходок» и антисемитизма. Защиту поэтов вели Андрей Соболь, Абрам Эфрос и другие. Поэты вновь отрицали политический смысл своих слов, объясняя случившееся опьянением и бытовым хулиганством.

Приговор, оглашённый 13 декабря (и опубликованный в «Правде» 16 декабря), признал поведение Есенина, Клычкова, Орешина и Ганина «антиобщественным дебошем», который дал повод расценить его как антисемитский. Суд установил, что в состоянии опьянения имели место «выходки антисемитского характера». Всем четверым объявили общественное порицание, подчеркнув, что их литературная деятельность не должна пострадать. От тюрьмы судьба решила их отвести.

Однако скандал нанёс сокрушительный удар по репутации Есенина как «новокрестьянского» поэта. В прессе развернулась настоящая травля, особенно усердствовал Сосновский и его окружение. Есенина клеймили как хулигана, антисемита и отщепенца, оторвавшегося от идеалов революции. Этот публичный позор стал одним из самых болезненных звеньев в цепи его конфликтов с властью и прессой.

Через несколько дней после суда, 17 декабря 1923 года, измученного и надломленного Есенина поместили в клинику для нервнобольных на Большой Полянке. Госпитализация стала прямым следствием тяжелейшего психоэмоционального состояния, усугублённого алкоголем, публичным осуждением и разбушевшаейся травлей. После этого инцидента начнется больничная череда поэта, кто знает, может именно история, начавшаяся на Мясницкой улице, стала тем, что в привело к печальному концу.

#литература
#история

Предсмертные чтения Лермонтова

В 1841 году, незадолго до последней поездки на Кавказ и дуэли, Лермонтов в салоне Ростопчиной объявил тридцати гостям, что прочтёт им новый роман под названием «Штосс». Он принёс толстую тетрадь, пообещал четыре часа непрерывного чтения, потребовал запереть двери — и через 15–20 минут закончил. Оказалось, что исписаны лишь первые листы, а дальше — чистая бумага. Ростопчина назвала это типичной лермонтовской шуткой: «неисправимый шутник Мишель опять пошутил по-лермонтовски». На самом деле он прочёл первую главу начатой (и так никогда не завершённой) «ужасной истории».

Повесть, дошедшая до нас под условным названием «Штосс» (или по первой фразе — «У графа В… был музыкальный вечер»), начинается как типичная светская история с отсылками к «Пиковой даме» Пушкина и собственному «Фаталисту» Лермонтова. В салоне графа В. появляется художник Лугин — классический «лишний человек», одержимый глубокой хандрой. Он жалуется Минской, что уже две недели все люди кажутся ему жёлтыми, словно лимоны, и признаётся, что сходит с ума: неведомый голос неотступно повторяет один адрес — «в Столярном переулке, у Кокушкина моста, квартира Штосса, № 27».

Всё стремительно обретает фантастический тон. Лугин следует голосу, переезжает в указанную квартиру и обнаруживает там поясной портрет старика в бухарском халате — завзятого игрока. Портрет оживает, старик-призрак предлагает сыграть в штосс. На кон он ставит «чудное и божественное видение» — женскую головку, идеал красоты, мечту, женщину-ангела, воплощение всего, чего жаждет романтическое воображение молодого художника.

Лугин, заворожённый этим видением, решает играть до победы любой ценой. Идеал становится целью жизни, одержимость перерастает в навязчивую идею, ведущую к гибели. Он продаёт вещи, чтобы продолжать игру, и текст обрывается на самом интересном месте. Мы никогда уже не узна́ем, погиб герой или нет, но догадываемся, что всё шло к неутешительной смерти.

Повесть строится как трёхчастная структура, где каждая часть неожиданно сменяет предыдущую и пародирует-обобщает излюбленные жанры эпохи: сначала светская повесть, затем фантастическая новелла о проклятом доме и привидении, наконец — трагедия романтического художника, погибающего в погоне за недостижимым идеалом. Лермонтов соединяет здесь иронию, мистификацию, высокую поэзию и почти пародийный тон, создавая одновременно шутку для слушателей салона и серьёзное размышление о судьбе романтического искусства и иллюзорности идеала.

#литература
#обзор

«Пока ты в ход пускаешь нож, любовь жива». Очередная история о том, почему тяжело быть замужем за писателем.

Норман Мейлер — автор культового романа «Нагие и мёртвые» (описал в нём свой военный опыт) дважды получал Пулитцеровскую премию и был известен не только как романист, эссеист и журналист, но и как общественный деятель, провокатор и даже кандидат в мэры Нью-Йорка.

Жуткая история начинается с момента, когда в 1951 году Мейлер и Моралес (актриса и художница) познакомились. На тот момент писатель уже был женат на первой супруге, Беатрис Сильверман, от которой у него была дочь Сьюзан. Но это ни на секунду не остановило Нормана. Его новый роман развивался страстно и стремительно.

Мейлер развёлся с Беатрис в 1952 году, а в 1954-м женился на Адель. Пара жила в Нью-Йорке, в квартире на 94-й улице на Манхэттене, и их отношения были полны публичных ссор. Адель позже вспоминала в мемуарах «The Last Party» (1997), что Мейлер постоянно пытался показать, что он мужчина, поэтому увлекался боксом, корридой, при этом ввязывался в драки, вступал в словесные перепалки и постоянно пил.

К 1960 году брак начал трещать по швам. Они постоянно ругались, но успели обзавестись двумя дочками — Даниэль и Элизабет Энн. Мейлер переживал кризис: его роман «Олений парк» и сборник эссе «Рекламы для себя» не принесли ожидаемого успеха. Поэтому, чтобы хоть как-то выделиться на фоне Хемингуэя, он решил баллотироваться в мэры Нью-Йорка как независимый кандидат, представляя «обездоленных». Он хотел таким образом встряхнуть систему. Адель была против: она считала это безумием и публично насмехалась над амбициями мужа.

Инцидент произошёл в ночь с 19 на 20 ноября 1960 года в их квартире на Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Мейлер организовал вечеринку якобы в честь дня рождения боксёра Роджера Доногью, но на самом деле это был неформальный запуск его кампании за пост мэра. Приглашены были около 200 гостей — смесь литературной элиты, богемы, журналистов и случайных людей с улиц. Алкоголь лился рекой, гости курили марихуану, играла громкая музыка. Мейлер, одетый в рубашку матадора с рюшами, весь вечер ругался с гостями и провоцировал драки.

К 4–5 часам утра Адель, тоже пьяная, начала насмехаться над мужем. По воспоминаниям свидетелей, она называла его «маленьким педиком», упрекала в отсутствии «мужества» и даже сказала, что он «не так хорош, как Достоевский». Адель кричала «Toro! Toro!», подшучивая над его смешным образом матадора. Мейлер вынул перочинный нож и дважды ударил Адель: сначала в грудь, а затем в спину. Адель упала, истекая кровью. Один из гостей попытался помочь, но Мейлер оттолкнул его со словами: «Отойди от неё. Пусть сука сдохнет».

Гости не вызвали полицию сразу, чтобы не навредить репутации Мейлера. Они отвезли Адель в Университетскую больницу, где ей сделали срочную операцию. Врачам она сначала сказала, что «упала на стекло», но позже призналась, что муж её ударил. Мейлер тем временем скрылся, но на следующий день появился на телеинтервью с Майком Уоллесом, где говорил, что нож — это символ мужественности, и продолжал агитировать за свою кандидатуру в мэры.

Адель выжила чудом: рана в груди была в четверти дюйма от сердца, и без немедленной помощи она бы умерла от внутреннего кровотечения. Она провела несколько дней в критическом состоянии, но смогла оправиться, однако только физически. Внутри неё всё надломилось, она начала много пить. Дочки рассказывали, что до самой смерти, она так и не могла отправиться от случившегося.

Мейлера арестовали 21 ноября 1960 года по обвинению в тяжком нападении. Он провёл 17 дней в психиатрической больнице Bellevue Hospital — врачи диагностировали «паранойю» и «маниакальное поведение», но сочли его вменяемым. Адель отказалась подавать в суд, мотивируя это заботой о детях и нежеланием разрушать карьеру мужа. Обвинение ему всё-таки выдвинули, но писатель получил условный срок и был освобождён. Инцидент широко освещался в прессе. Многие в литературных кругах сочувствовали Мейлеру, ведь из-за Адель дорога в мэры была закрыта.

Пара развелась в 1962 году. Адель воспитывала дочерей одна, а Мейлер женился ещё четыре раза и обзавёлся девятью детьми.

Та вечеринка оставила на нём неизгладимый след, но какого-то раскаяния там явно не наблюдалось. В 1962 году был выпущен сборник стихов «Deaths for the Ladies (and Other Disasters)», где в дождливый полдень с женой он во имя любви пускает в ход нож. А в 1965 году вышел роман «Американская мечта», где герой убивает жену.

#литература
#история