Как Куприн начал писать
Прежде чем всерьёз взяться за перо, Александр Куприн перепробовал с добрый десяток профессий. Он успел побывать боксёром, циркачом, землемером, учителем и даже продавцом «пудерклозета инженера Тимаховича». Деньги интересовали его меньше, чем сама жизнь: Куприну было жизненно необходимо примерять на себя новые роли. Он тушил пожары в Одессе, промышлял с конокрадами, работал санитаром в морге и, по слухам, даже выполнял поручения сыскной полиции.
«Хотел бы на несколько дней сделаться лошадью, растением или рыбой… или испытать роды», — признавался он друзьям.
Путь в литературу для него начался с курьёзного происшествия. Будучи юнкером, Куприн опубликовал рассказ «Последний дебют» под псевдонимом «Ал. К-рин». Начальство училища пришло в ярость, обнаружив в «славных рядах будущих героев» презренного писаку. Куприна упрятали в карцер, где он в сердцах поклялся никогда больше не браться за перо.
К счастью, это была одна из тех клятв, которые созданы лишь для того, чтобы их нарушить.
#литература
#история
Прежде чем всерьёз взяться за перо, Александр Куприн перепробовал с добрый десяток профессий. Он успел побывать боксёром, циркачом, землемером, учителем и даже продавцом «пудерклозета инженера Тимаховича». Деньги интересовали его меньше, чем сама жизнь: Куприну было жизненно необходимо примерять на себя новые роли. Он тушил пожары в Одессе, промышлял с конокрадами, работал санитаром в морге и, по слухам, даже выполнял поручения сыскной полиции.
«Хотел бы на несколько дней сделаться лошадью, растением или рыбой… или испытать роды», — признавался он друзьям.
Путь в литературу для него начался с курьёзного происшествия. Будучи юнкером, Куприн опубликовал рассказ «Последний дебют» под псевдонимом «Ал. К-рин». Начальство училища пришло в ярость, обнаружив в «славных рядах будущих героев» презренного писаку. Куприна упрятали в карцер, где он в сердцах поклялся никогда больше не браться за перо.
К счастью, это была одна из тех клятв, которые созданы лишь для того, чтобы их нарушить.
#литература
#история
😁4❤2
Ванна Маяковского
Современники Маяковского отмечали его одержимость чистотой. И это была не просто привычка часто мыть руки и носить чистое белье, нет, это было нечто большее. Даже его муза, неподражаемая Лиля Брик, говорила, что он моет руки так, словно собирается проводить хирургическую операцию.
Корни мизофобии Владимира Маяковского берут начало в его детстве. В 1906 году в Кутаиси его отец, лесничий Владимир Константинович, скончался от заражения крови, поранив палец обычной иглой при сшивании бумаг. Для двенадцатилетнего мальчика эта смерть стала потрясением — сильный человек погиб от, казалось бы, пустяковой царапины.
Всю последующую жизнь Маяковский боялся заражения как огня. Он носил с собой мыло в специальном футляре и после любого рукопожатия немедленно мыл руки или обрабатывал их, избегая прикосновений к дверным ручкам или поручням — для этого у него всегда был под рукой платок или край рукава. В ресторанах он внимательно осматривал стаканы на свет, а пиво пил, прикасаясь губами лишь к самому краю бокала, куда, как он верил, не прикасались другие.
Острые предметы — иглы, булавки, ножи — были для поэта особенно неприятными; в парикмахерской он требовал тщательной дезинфекции инструментов. Страх порой доводил его до паники при виде грязи. Даже в поездках поэт не отступал от своих правил, возя с собой переносную ванну, чтобы сохранять чистоту в любых условиях.
Ванна была приобретена во Франции и использовалась в поездках. В сложенном виде хранилась в чехле из брезентовой ткани цвета хаки.
#литература
#история
Современники Маяковского отмечали его одержимость чистотой. И это была не просто привычка часто мыть руки и носить чистое белье, нет, это было нечто большее. Даже его муза, неподражаемая Лиля Брик, говорила, что он моет руки так, словно собирается проводить хирургическую операцию.
Корни мизофобии Владимира Маяковского берут начало в его детстве. В 1906 году в Кутаиси его отец, лесничий Владимир Константинович, скончался от заражения крови, поранив палец обычной иглой при сшивании бумаг. Для двенадцатилетнего мальчика эта смерть стала потрясением — сильный человек погиб от, казалось бы, пустяковой царапины.
Всю последующую жизнь Маяковский боялся заражения как огня. Он носил с собой мыло в специальном футляре и после любого рукопожатия немедленно мыл руки или обрабатывал их, избегая прикосновений к дверным ручкам или поручням — для этого у него всегда был под рукой платок или край рукава. В ресторанах он внимательно осматривал стаканы на свет, а пиво пил, прикасаясь губами лишь к самому краю бокала, куда, как он верил, не прикасались другие.
Острые предметы — иглы, булавки, ножи — были для поэта особенно неприятными; в парикмахерской он требовал тщательной дезинфекции инструментов. Страх порой доводил его до паники при виде грязи. Даже в поездках поэт не отступал от своих правил, возя с собой переносную ванну, чтобы сохранять чистоту в любых условиях.
Ванна была приобретена во Франции и использовалась в поездках. В сложенном виде хранилась в чехле из брезентовой ткани цвета хаки.
«Озлобленный и униженный, я расстелил мой каучуковый таз-ванну, тяжелыми шагами пошел в уборную и, не доходя до прислужьей комнаты, крикнул в пространство:
— Ведро холодной воды в 16-й номер!
Возвращаясь из уборной, я вдруг встал. Встал, как вкопанный. Несся смех. Этот смех несся из моего номера. Я поднялся на цыпочки и пошел, как лунатик, к цели, к щели. Я хочу видеть того, я хочу пожать руку тому, кто сумел рассмешить эту памятниковую женщину.
Завистливый, уткнулся я в дверную расселину. Женщина стояла над моим каучуковым тазом, женщина уперлась в таз слезящимися от смеха глазами и хохотала. Хохотала так, что по ванной воде ходили волны, и не свойственные стоячим водам приливы и отливы роднили таз и море».
#литература
#история
🤯3❤1😁1
Как Есенина довели до нервного срыва
20 ноября 1923 года группа поэтов собралась в одной из едален на Мясницкой улице, чтобы отметить пятилетие Всероссийского союза поэтов. Однако дружеское застолье быстро переросло в шумную пьянку и дебош. По свидетельствам очевидцев и материалам дела, компания вела себя вызывающе: грубила, распевала песни с искажённым акцентом, который был воспринят как пародия на еврейский говор, и отпускала резкие политические реплики. Сидевший неподалёку Марк Родкин, еврей по национальности, счёл часть этих высказываний откровенно антисемитскими — особенно упоминания Троцкого, Каменева и Зиновьева в негативном ключе, а также оскорбительное употребление слова «жид». Возмущённый Родкин обратился в милицию.
Поэтов задержали и доставили в 47-е отделение, где они провели ночь, после чего дело было передано в ГПУ. Возбудили уголовное дело. В протоколах зафиксировали грубое поведение в пивной, на улице и в самом отделении, включая выкрики, расценённые свидетелями (в первую очередь Родкиным) как антисемитские. На допросе 21 ноября Сергей Есенин признавал конфликт, но настаивал, что его слова были лишь бытовой руганью, лишённой какого-либо политического подтекста.
10 декабря в Доме печати состоялся товарищеский суд. Под председательством Константина Новицкого (по некоторым данным, в суде участвовал и Демьян Бедный) собрались видные фигуры: Платон Керженцев, Анатолий Мариенгоф, а обвинителем выступил Лев Сосновский, который активно продвигал версию «черносотенных выходок» и антисемитизма. Защиту поэтов вели Андрей Соболь, Абрам Эфрос и другие. Поэты вновь отрицали политический смысл своих слов, объясняя случившееся опьянением и бытовым хулиганством.
Приговор, оглашённый 13 декабря (и опубликованный в «Правде» 16 декабря), признал поведение Есенина, Клычкова, Орешина и Ганина «антиобщественным дебошем», который дал повод расценить его как антисемитский. Суд установил, что в состоянии опьянения имели место «выходки антисемитского характера». Всем четверым объявили общественное порицание, подчеркнув, что их литературная деятельность не должна пострадать. От тюрьмы судьба решила их отвести.
Однако скандал нанёс сокрушительный удар по репутации Есенина как «новокрестьянского» поэта. В прессе развернулась настоящая травля, особенно усердствовал Сосновский и его окружение. Есенина клеймили как хулигана, антисемита и отщепенца, оторвавшегося от идеалов революции. Этот публичный позор стал одним из самых болезненных звеньев в цепи его конфликтов с властью и прессой.
Через несколько дней после суда, 17 декабря 1923 года, измученного и надломленного Есенина поместили в клинику для нервнобольных на Большой Полянке. Госпитализация стала прямым следствием тяжелейшего психоэмоционального состояния, усугублённого алкоголем, публичным осуждением и разбушевшаейся травлей. После этого инцидента начнется больничная череда поэта, кто знает, может именно история, начавшаяся на Мясницкой улице, стала тем, что в привело к печальному концу.
#литература
#история
20 ноября 1923 года группа поэтов собралась в одной из едален на Мясницкой улице, чтобы отметить пятилетие Всероссийского союза поэтов. Однако дружеское застолье быстро переросло в шумную пьянку и дебош. По свидетельствам очевидцев и материалам дела, компания вела себя вызывающе: грубила, распевала песни с искажённым акцентом, который был воспринят как пародия на еврейский говор, и отпускала резкие политические реплики. Сидевший неподалёку Марк Родкин, еврей по национальности, счёл часть этих высказываний откровенно антисемитскими — особенно упоминания Троцкого, Каменева и Зиновьева в негативном ключе, а также оскорбительное употребление слова «жид». Возмущённый Родкин обратился в милицию.
Поэтов задержали и доставили в 47-е отделение, где они провели ночь, после чего дело было передано в ГПУ. Возбудили уголовное дело. В протоколах зафиксировали грубое поведение в пивной, на улице и в самом отделении, включая выкрики, расценённые свидетелями (в первую очередь Родкиным) как антисемитские. На допросе 21 ноября Сергей Есенин признавал конфликт, но настаивал, что его слова были лишь бытовой руганью, лишённой какого-либо политического подтекста.
10 декабря в Доме печати состоялся товарищеский суд. Под председательством Константина Новицкого (по некоторым данным, в суде участвовал и Демьян Бедный) собрались видные фигуры: Платон Керженцев, Анатолий Мариенгоф, а обвинителем выступил Лев Сосновский, который активно продвигал версию «черносотенных выходок» и антисемитизма. Защиту поэтов вели Андрей Соболь, Абрам Эфрос и другие. Поэты вновь отрицали политический смысл своих слов, объясняя случившееся опьянением и бытовым хулиганством.
Приговор, оглашённый 13 декабря (и опубликованный в «Правде» 16 декабря), признал поведение Есенина, Клычкова, Орешина и Ганина «антиобщественным дебошем», который дал повод расценить его как антисемитский. Суд установил, что в состоянии опьянения имели место «выходки антисемитского характера». Всем четверым объявили общественное порицание, подчеркнув, что их литературная деятельность не должна пострадать. От тюрьмы судьба решила их отвести.
Однако скандал нанёс сокрушительный удар по репутации Есенина как «новокрестьянского» поэта. В прессе развернулась настоящая травля, особенно усердствовал Сосновский и его окружение. Есенина клеймили как хулигана, антисемита и отщепенца, оторвавшегося от идеалов революции. Этот публичный позор стал одним из самых болезненных звеньев в цепи его конфликтов с властью и прессой.
Через несколько дней после суда, 17 декабря 1923 года, измученного и надломленного Есенина поместили в клинику для нервнобольных на Большой Полянке. Госпитализация стала прямым следствием тяжелейшего психоэмоционального состояния, усугублённого алкоголем, публичным осуждением и разбушевшаейся травлей. После этого инцидента начнется больничная череда поэта, кто знает, может именно история, начавшаяся на Мясницкой улице, стала тем, что в привело к печальному концу.
#литература
#история
😢2❤1😱1
Предсмертные чтения Лермонтова
В 1841 году, незадолго до последней поездки на Кавказ и дуэли, Лермонтов в салоне Ростопчиной объявил тридцати гостям, что прочтёт им новый роман под названием «Штосс». Он принёс толстую тетрадь, пообещал четыре часа непрерывного чтения, потребовал запереть двери — и через 15–20 минут закончил. Оказалось, что исписаны лишь первые листы, а дальше — чистая бумага. Ростопчина назвала это типичной лермонтовской шуткой: «неисправимый шутник Мишель опять пошутил по-лермонтовски». На самом деле он прочёл первую главу начатой (и так никогда не завершённой) «ужасной истории».
Повесть, дошедшая до нас под условным названием «Штосс» (или по первой фразе — «У графа В… был музыкальный вечер»), начинается как типичная светская история с отсылками к «Пиковой даме» Пушкина и собственному «Фаталисту» Лермонтова. В салоне графа В. появляется художник Лугин — классический «лишний человек», одержимый глубокой хандрой. Он жалуется Минской, что уже две недели все люди кажутся ему жёлтыми, словно лимоны, и признаётся, что сходит с ума: неведомый голос неотступно повторяет один адрес — «в Столярном переулке, у Кокушкина моста, квартира Штосса, № 27».
Всё стремительно обретает фантастический тон. Лугин следует голосу, переезжает в указанную квартиру и обнаруживает там поясной портрет старика в бухарском халате — завзятого игрока. Портрет оживает, старик-призрак предлагает сыграть в штосс. На кон он ставит «чудное и божественное видение» — женскую головку, идеал красоты, мечту, женщину-ангела, воплощение всего, чего жаждет романтическое воображение молодого художника.
Лугин, заворожённый этим видением, решает играть до победы любой ценой. Идеал становится целью жизни, одержимость перерастает в навязчивую идею, ведущую к гибели. Он продаёт вещи, чтобы продолжать игру, и текст обрывается на самом интересном месте. Мы никогда уже не узна́ем, погиб герой или нет, но догадываемся, что всё шло к неутешительной смерти.
Повесть строится как трёхчастная структура, где каждая часть неожиданно сменяет предыдущую и пародирует-обобщает излюбленные жанры эпохи: сначала светская повесть, затем фантастическая новелла о проклятом доме и привидении, наконец — трагедия романтического художника, погибающего в погоне за недостижимым идеалом. Лермонтов соединяет здесь иронию, мистификацию, высокую поэзию и почти пародийный тон, создавая одновременно шутку для слушателей салона и серьёзное размышление о судьбе романтического искусства и иллюзорности идеала.
#литература
#обзор
В 1841 году, незадолго до последней поездки на Кавказ и дуэли, Лермонтов в салоне Ростопчиной объявил тридцати гостям, что прочтёт им новый роман под названием «Штосс». Он принёс толстую тетрадь, пообещал четыре часа непрерывного чтения, потребовал запереть двери — и через 15–20 минут закончил. Оказалось, что исписаны лишь первые листы, а дальше — чистая бумага. Ростопчина назвала это типичной лермонтовской шуткой: «неисправимый шутник Мишель опять пошутил по-лермонтовски». На самом деле он прочёл первую главу начатой (и так никогда не завершённой) «ужасной истории».
Повесть, дошедшая до нас под условным названием «Штосс» (или по первой фразе — «У графа В… был музыкальный вечер»), начинается как типичная светская история с отсылками к «Пиковой даме» Пушкина и собственному «Фаталисту» Лермонтова. В салоне графа В. появляется художник Лугин — классический «лишний человек», одержимый глубокой хандрой. Он жалуется Минской, что уже две недели все люди кажутся ему жёлтыми, словно лимоны, и признаётся, что сходит с ума: неведомый голос неотступно повторяет один адрес — «в Столярном переулке, у Кокушкина моста, квартира Штосса, № 27».
Всё стремительно обретает фантастический тон. Лугин следует голосу, переезжает в указанную квартиру и обнаруживает там поясной портрет старика в бухарском халате — завзятого игрока. Портрет оживает, старик-призрак предлагает сыграть в штосс. На кон он ставит «чудное и божественное видение» — женскую головку, идеал красоты, мечту, женщину-ангела, воплощение всего, чего жаждет романтическое воображение молодого художника.
Лугин, заворожённый этим видением, решает играть до победы любой ценой. Идеал становится целью жизни, одержимость перерастает в навязчивую идею, ведущую к гибели. Он продаёт вещи, чтобы продолжать игру, и текст обрывается на самом интересном месте. Мы никогда уже не узна́ем, погиб герой или нет, но догадываемся, что всё шло к неутешительной смерти.
Повесть строится как трёхчастная структура, где каждая часть неожиданно сменяет предыдущую и пародирует-обобщает излюбленные жанры эпохи: сначала светская повесть, затем фантастическая новелла о проклятом доме и привидении, наконец — трагедия романтического художника, погибающего в погоне за недостижимым идеалом. Лермонтов соединяет здесь иронию, мистификацию, высокую поэзию и почти пародийный тон, создавая одновременно шутку для слушателей салона и серьёзное размышление о судьбе романтического искусства и иллюзорности идеала.
#литература
#обзор
❤4
«Пока ты в ход пускаешь нож, любовь жива». Очередная история о том, почему тяжело быть замужем за писателем.
Норман Мейлер — автор культового романа «Нагие и мёртвые» (описал в нём свой военный опыт) дважды получал Пулитцеровскую премию и был известен не только как романист, эссеист и журналист, но и как общественный деятель, провокатор и даже кандидат в мэры Нью-Йорка.
Жуткая история начинается с момента, когда в 1951 году Мейлер и Моралес (актриса и художница) познакомились. На тот момент писатель уже был женат на первой супруге, Беатрис Сильверман, от которой у него была дочь Сьюзан. Но это ни на секунду не остановило Нормана. Его новый роман развивался страстно и стремительно.
Мейлер развёлся с Беатрис в 1952 году, а в 1954-м женился на Адель. Пара жила в Нью-Йорке, в квартире на 94-й улице на Манхэттене, и их отношения были полны публичных ссор. Адель позже вспоминала в мемуарах «The Last Party» (1997), что Мейлер постоянно пытался показать, что он мужчина, поэтому увлекался боксом, корридой, при этом ввязывался в драки, вступал в словесные перепалки и постоянно пил.
К 1960 году брак начал трещать по швам. Они постоянно ругались, но успели обзавестись двумя дочками — Даниэль и Элизабет Энн. Мейлер переживал кризис: его роман «Олений парк» и сборник эссе «Рекламы для себя» не принесли ожидаемого успеха. Поэтому, чтобы хоть как-то выделиться на фоне Хемингуэя, он решил баллотироваться в мэры Нью-Йорка как независимый кандидат, представляя «обездоленных». Он хотел таким образом встряхнуть систему. Адель была против: она считала это безумием и публично насмехалась над амбициями мужа.
Инцидент произошёл в ночь с 19 на 20 ноября 1960 года в их квартире на Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Мейлер организовал вечеринку якобы в честь дня рождения боксёра Роджера Доногью, но на самом деле это был неформальный запуск его кампании за пост мэра. Приглашены были около 200 гостей — смесь литературной элиты, богемы, журналистов и случайных людей с улиц. Алкоголь лился рекой, гости курили марихуану, играла громкая музыка. Мейлер, одетый в рубашку матадора с рюшами, весь вечер ругался с гостями и провоцировал драки.
К 4–5 часам утра Адель, тоже пьяная, начала насмехаться над мужем. По воспоминаниям свидетелей, она называла его «маленьким педиком», упрекала в отсутствии «мужества» и даже сказала, что он «не так хорош, как Достоевский». Адель кричала «Toro! Toro!», подшучивая над его смешным образом матадора. Мейлер вынул перочинный нож и дважды ударил Адель: сначала в грудь, а затем в спину. Адель упала, истекая кровью. Один из гостей попытался помочь, но Мейлер оттолкнул его со словами: «Отойди от неё. Пусть сука сдохнет».
Гости не вызвали полицию сразу, чтобы не навредить репутации Мейлера. Они отвезли Адель в Университетскую больницу, где ей сделали срочную операцию. Врачам она сначала сказала, что «упала на стекло», но позже призналась, что муж её ударил. Мейлер тем временем скрылся, но на следующий день появился на телеинтервью с Майком Уоллесом, где говорил, что нож — это символ мужественности, и продолжал агитировать за свою кандидатуру в мэры.
Адель выжила чудом: рана в груди была в четверти дюйма от сердца, и без немедленной помощи она бы умерла от внутреннего кровотечения. Она провела несколько дней в критическом состоянии, но смогла оправиться, однако только физически. Внутри неё всё надломилось, она начала много пить. Дочки рассказывали, что до самой смерти, она так и не могла отправиться от случившегося.
Мейлера арестовали 21 ноября 1960 года по обвинению в тяжком нападении. Он провёл 17 дней в психиатрической больнице Bellevue Hospital — врачи диагностировали «паранойю» и «маниакальное поведение», но сочли его вменяемым. Адель отказалась подавать в суд, мотивируя это заботой о детях и нежеланием разрушать карьеру мужа. Обвинение ему всё-таки выдвинули, но писатель получил условный срок и был освобождён. Инцидент широко освещался в прессе. Многие в литературных кругах сочувствовали Мейлеру, ведь из-за Адель дорога в мэры была закрыта.
Норман Мейлер — автор культового романа «Нагие и мёртвые» (описал в нём свой военный опыт) дважды получал Пулитцеровскую премию и был известен не только как романист, эссеист и журналист, но и как общественный деятель, провокатор и даже кандидат в мэры Нью-Йорка.
Жуткая история начинается с момента, когда в 1951 году Мейлер и Моралес (актриса и художница) познакомились. На тот момент писатель уже был женат на первой супруге, Беатрис Сильверман, от которой у него была дочь Сьюзан. Но это ни на секунду не остановило Нормана. Его новый роман развивался страстно и стремительно.
Мейлер развёлся с Беатрис в 1952 году, а в 1954-м женился на Адель. Пара жила в Нью-Йорке, в квартире на 94-й улице на Манхэттене, и их отношения были полны публичных ссор. Адель позже вспоминала в мемуарах «The Last Party» (1997), что Мейлер постоянно пытался показать, что он мужчина, поэтому увлекался боксом, корридой, при этом ввязывался в драки, вступал в словесные перепалки и постоянно пил.
К 1960 году брак начал трещать по швам. Они постоянно ругались, но успели обзавестись двумя дочками — Даниэль и Элизабет Энн. Мейлер переживал кризис: его роман «Олений парк» и сборник эссе «Рекламы для себя» не принесли ожидаемого успеха. Поэтому, чтобы хоть как-то выделиться на фоне Хемингуэя, он решил баллотироваться в мэры Нью-Йорка как независимый кандидат, представляя «обездоленных». Он хотел таким образом встряхнуть систему. Адель была против: она считала это безумием и публично насмехалась над амбициями мужа.
Инцидент произошёл в ночь с 19 на 20 ноября 1960 года в их квартире на Верхнем Вест-Сайде Манхэттена. Мейлер организовал вечеринку якобы в честь дня рождения боксёра Роджера Доногью, но на самом деле это был неформальный запуск его кампании за пост мэра. Приглашены были около 200 гостей — смесь литературной элиты, богемы, журналистов и случайных людей с улиц. Алкоголь лился рекой, гости курили марихуану, играла громкая музыка. Мейлер, одетый в рубашку матадора с рюшами, весь вечер ругался с гостями и провоцировал драки.
К 4–5 часам утра Адель, тоже пьяная, начала насмехаться над мужем. По воспоминаниям свидетелей, она называла его «маленьким педиком», упрекала в отсутствии «мужества» и даже сказала, что он «не так хорош, как Достоевский». Адель кричала «Toro! Toro!», подшучивая над его смешным образом матадора. Мейлер вынул перочинный нож и дважды ударил Адель: сначала в грудь, а затем в спину. Адель упала, истекая кровью. Один из гостей попытался помочь, но Мейлер оттолкнул его со словами: «Отойди от неё. Пусть сука сдохнет».
Гости не вызвали полицию сразу, чтобы не навредить репутации Мейлера. Они отвезли Адель в Университетскую больницу, где ей сделали срочную операцию. Врачам она сначала сказала, что «упала на стекло», но позже призналась, что муж её ударил. Мейлер тем временем скрылся, но на следующий день появился на телеинтервью с Майком Уоллесом, где говорил, что нож — это символ мужественности, и продолжал агитировать за свою кандидатуру в мэры.
Адель выжила чудом: рана в груди была в четверти дюйма от сердца, и без немедленной помощи она бы умерла от внутреннего кровотечения. Она провела несколько дней в критическом состоянии, но смогла оправиться, однако только физически. Внутри неё всё надломилось, она начала много пить. Дочки рассказывали, что до самой смерти, она так и не могла отправиться от случившегося.
Мейлера арестовали 21 ноября 1960 года по обвинению в тяжком нападении. Он провёл 17 дней в психиатрической больнице Bellevue Hospital — врачи диагностировали «паранойю» и «маниакальное поведение», но сочли его вменяемым. Адель отказалась подавать в суд, мотивируя это заботой о детях и нежеланием разрушать карьеру мужа. Обвинение ему всё-таки выдвинули, но писатель получил условный срок и был освобождён. Инцидент широко освещался в прессе. Многие в литературных кругах сочувствовали Мейлеру, ведь из-за Адель дорога в мэры была закрыта.
🤯3👍1
Пара развелась в 1962 году. Адель воспитывала дочерей одна, а Мейлер женился ещё четыре раза и обзавёлся девятью детьми.
Та вечеринка оставила на нём неизгладимый след, но какого-то раскаяния там явно не наблюдалось. В 1962 году был выпущен сборник стихов «Deaths for the Ladies (and Other Disasters)», где в дождливый полдень с женой он во имя любви пускает в ход нож. А в 1965 году вышел роман «Американская мечта», где герой убивает жену.
#литература
#история
Та вечеринка оставила на нём неизгладимый след, но какого-то раскаяния там явно не наблюдалось. В 1962 году был выпущен сборник стихов «Deaths for the Ladies (and Other Disasters)», где в дождливый полдень с женой он во имя любви пускает в ход нож. А в 1965 году вышел роман «Американская мечта», где герой убивает жену.
#литература
#история
Исповедь публичной девки
Давным-давно, задолго до железных дорог, на самой дальней окраине города жили ямщики — казённые и вольные. Оттого вся эта местность и звалась Ямской Слободой, или просто Ямской. Со временем на развалинах тех старинных гнёзд, где чернобровые сдобные ямские вдовы тайно торговали водкой и свободной любовью, выросли огромные публичные дома — официальные, под надзором полиции и с суровыми правилами.
Круглый год, едва стемнеет (кроме трёх последних дней Страстной недели и Благовещения, когда даже птицы гнёзд не вьют, а девка косы не заплетает), зажигаются красные фонари над парадным. До утра сотни мужчин поднимаются и спускаются по лестницам: от слюнявых старцев, ищущих искусственных возбуждений, до мальчишек-кадетов и гимназистов, бородатых отцов семейств, профессоров в золотых очках, молодожёнов, воров, убийц, либеральных адвокатов и строгих блюстителей закона — в общем, совсем весь люд. Здесь продаётся всё: тело, время и даже вздох облегчения после первого поцелуя. Любовь за три рубля — не любовь, а аренда без претензий.
В доме Анны Марковны около тридцати девушек. Нравы и обычаи почти везде одинаковы, различия только в платье, цене, подборе красавиц, нарядности и роскоши обстановки. Но судьба у всех сложилась по-разному: обманули, не было денег и некуда больше было идти, мать продала лишний рот за 10 рублей, предал любимый и продал в публичный дом.
Почти все девки попали туда не по своей воле. Девушки сходят с ума от такой жизни, легко могут заболеть всякой дрянью. Так и с Женькой случилось: она хочет мстить всем и каждому.
🤩 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩 🤩
По официальной статистике конца XIX века в среднем приходилась примерно одна зарегистрированная «публичная женщина» на 1000 жителей Российской империи, в Петербурге — около двух на 1000. В 1889 году фиксировалось 1 216 домов терпимости.
#литература
Давным-давно, задолго до железных дорог, на самой дальней окраине города жили ямщики — казённые и вольные. Оттого вся эта местность и звалась Ямской Слободой, или просто Ямской. Со временем на развалинах тех старинных гнёзд, где чернобровые сдобные ямские вдовы тайно торговали водкой и свободной любовью, выросли огромные публичные дома — официальные, под надзором полиции и с суровыми правилами.
Круглый год, едва стемнеет (кроме трёх последних дней Страстной недели и Благовещения, когда даже птицы гнёзд не вьют, а девка косы не заплетает), зажигаются красные фонари над парадным. До утра сотни мужчин поднимаются и спускаются по лестницам: от слюнявых старцев, ищущих искусственных возбуждений, до мальчишек-кадетов и гимназистов, бородатых отцов семейств, профессоров в золотых очках, молодожёнов, воров, убийц, либеральных адвокатов и строгих блюстителей закона — в общем, совсем весь люд. Здесь продаётся всё: тело, время и даже вздох облегчения после первого поцелуя. Любовь за три рубля — не любовь, а аренда без претензий.
В доме Анны Марковны около тридцати девушек. Нравы и обычаи почти везде одинаковы, различия только в платье, цене, подборе красавиц, нарядности и роскоши обстановки. Но судьба у всех сложилась по-разному: обманули, не было денег и некуда больше было идти, мать продала лишний рот за 10 рублей, предал любимый и продал в публичный дом.
Почти все девки попали туда не по своей воле. Девушки сходят с ума от такой жизни, легко могут заболеть всякой дрянью. Так и с Женькой случилось: она хочет мстить всем и каждому.
«– Я была и не злая и не гордая… Это только теперь. Мне не было десяти лет, когда меня продала родная мать, и с тех пор я пошла гулять по рукам… Хоть бы кто-нибудь во мне увидел человека! Нет!.. Гадина, отребье, хуже нищего, хуже вора, хуже убийцы!.. Даже палач… – у нас и такие бывают в заведении, – и тот отнесся бы ко мне свысока, с омерзением: я – ничто, я – публичная девка! Понимаете ли вы, Сергей Иванович, какое это ужасное слово? Пу-бли-чная!.. Это значит ничья: ни своя, ни папина, ни мамина, ни русская, ни рязанская, а просто – публичная! И никому ни разу в голову не пришло подойти ко мне и подумать: а ведь это тоже человек, у него сердце и мозг, он о чем-то думает, что-то чувствует, ведь он сделан не из дерева и набит не соломой, трухой или мочалкой! И все-таки это чувствую только я. Я, может быть, одна из всех, которая чувствует ужас своего положения, эту черную, вонючую, грязную яму. Но ведь все девушки, с которыми я встречалась и с которыми вот теперь живу, – поймите, Платонов, поймите меня! – ведь они ничего не сознают!.. Говорящие, ходящие куски мяса! И это еще хуже, чем моя злоба!..»
©Куприн «Яма»
По официальной статистике конца XIX века в среднем приходилась примерно одна зарегистрированная «публичная женщина» на 1000 жителей Российской империи, в Петербурге — около двух на 1000. В 1889 году фиксировалось 1 216 домов терпимости.
#литература
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
😢5🔥2🗿1
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
❤3
Немного ошиблись
2 июня 1897 года еженедельник «New York Journal» опубликовал некролог Марка Твена. Писатель в то время находился в депрессии из-за смерти дочери Сьюзи.
Однако он нашел в себе силы написать им телеграмму следующего содержания: «Сообщения о моей смерти сильно преувеличены».
Судьба Твена крайне трагична. Потому что в 1870 году умер первенец от дифтерии. 1896 году от спинального менингита умерла дочь Сьюзи. В 1909 году не пережила сердечный приступ дочь Джейн. А безумно любимая жена Оливия ушла в 1904 году от сердечной недостаточности.
Он влюбился в Оливию с первого взгляда и боролся за её руку как только мог. Судьба дала писательский талант, но отобрала семейное счастье.
#литература
2 июня 1897 года еженедельник «New York Journal» опубликовал некролог Марка Твена. Писатель в то время находился в депрессии из-за смерти дочери Сьюзи.
Однако он нашел в себе силы написать им телеграмму следующего содержания: «Сообщения о моей смерти сильно преувеличены».
Судьба Твена крайне трагична. Потому что в 1870 году умер первенец от дифтерии. 1896 году от спинального менингита умерла дочь Сьюзи. В 1909 году не пережила сердечный приступ дочь Джейн. А безумно любимая жена Оливия ушла в 1904 году от сердечной недостаточности.
Он влюбился в Оливию с первого взгляда и боролся за её руку как только мог. Судьба дала писательский талант, но отобрала семейное счастье.
#литература
😭5❤2
Нет предела совершенству
Говорят, как-то раз Генри Джеймс зашел в гости к своему знакомому. На журнальном столике писатель заметил свой собственный недавно вышедший роман. Джеймс оживился, взял книгу в руки, пролистал несколько страниц, а затем, к немалому удивлению хозяина, достал из кармана карандаш и начал что-то сосредоточенно править на полях.
— Мистер Джеймс, — осторожно поинтересовался знакомый, — простите, но зачем вы правите уже напечатанную книгу? Ведь она же издана.
Джеймс поднял глаза, с мягким укором посмотрел на собеседника и спокойно ответил:
— Тем более. Её пора немного улучшить.
🌿 🌿 🌿 🌿 🌿 🌿 🌿 🌿 🌿 🌿 🌿
Правдива эта история или является литературной легендой, мы, вероятно, уже никогда не узнаем. В работах, написанных Леоном Эделем или Филипом Хорном, нет записей о таком необычном походе в гости. Но составитель легенды явно хорошо знал нашего героя.
Для Генри Джеймса текст был подобен живому организму, который растет и меняется вместе с автором. То, что казалось законченным сегодня, через пару лет начинало раздражать несовершенством формы, недоговоренностью мысли, а стиль не выдерживал никакой критики.
Литературное общество долго вспоминало то легендарное Нью-Йоркское издание (1907–1909) — собрание сочинений, которое Джеймс задумал как итоговое. Вместо того чтобы просто перепечатать старые тексты, он их чуть ли не полностью переписал. Романы «Портрет дамы» и «Дейзи Миллер» подверглись такой основательной переработке, что герои заговорили совсем иначе, а финалы обрели новые смыслы.
Эдит Уортон с иронией вспоминала, как Джеймс мог часами диктовать секретарю варианты одной фразы, вымучивая идеальный ритм. Форд Мэдокс Форд описывал, как Джеймс правил гранки, превращая простые предложения в запутанные лабиринты, полные оговорок и уточнений.
#история
#литература
Говорят, как-то раз Генри Джеймс зашел в гости к своему знакомому. На журнальном столике писатель заметил свой собственный недавно вышедший роман. Джеймс оживился, взял книгу в руки, пролистал несколько страниц, а затем, к немалому удивлению хозяина, достал из кармана карандаш и начал что-то сосредоточенно править на полях.
— Мистер Джеймс, — осторожно поинтересовался знакомый, — простите, но зачем вы правите уже напечатанную книгу? Ведь она же издана.
Джеймс поднял глаза, с мягким укором посмотрел на собеседника и спокойно ответил:
— Тем более. Её пора немного улучшить.
Правдива эта история или является литературной легендой, мы, вероятно, уже никогда не узнаем. В работах, написанных Леоном Эделем или Филипом Хорном, нет записей о таком необычном походе в гости. Но составитель легенды явно хорошо знал нашего героя.
Для Генри Джеймса текст был подобен живому организму, который растет и меняется вместе с автором. То, что казалось законченным сегодня, через пару лет начинало раздражать несовершенством формы, недоговоренностью мысли, а стиль не выдерживал никакой критики.
Литературное общество долго вспоминало то легендарное Нью-Йоркское издание (1907–1909) — собрание сочинений, которое Джеймс задумал как итоговое. Вместо того чтобы просто перепечатать старые тексты, он их чуть ли не полностью переписал. Романы «Портрет дамы» и «Дейзи Миллер» подверглись такой основательной переработке, что герои заговорили совсем иначе, а финалы обрели новые смыслы.
Эдит Уортон с иронией вспоминала, как Джеймс мог часами диктовать секретарю варианты одной фразы, вымучивая идеальный ритм. Форд Мэдокс Форд описывал, как Джеймс правил гранки, превращая простые предложения в запутанные лабиринты, полные оговорок и уточнений.
#история
#литература
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
🔥2❤1
Текст как сексуальный объект
Ролан Барт опубликовал эссе «Удовольствие от текста» в 1973 году, развивая идеи о смерти автора и роли читателя как соавтора смысла, изложенные им ранее в работе «Смерть автора» (1967). Эта книга возникла в контексте постструктурализма, под влиянием психоанализа Лакана, фрейдовских концепций и , отчасти, философии Ницше. В ней Барт исследует чтение не как интеллектуальный процесс, а как телесный опыт, сродни эротическому.
Он писал эссе после периода размышлений о языке как о живом организме, вдохновляясь как японской литературой, так и европейскими классиками (Прустом, Золя, Флобер), чтобы показать, что текст способен вызывать физический отклик. Причиной создания работы стало желание Барта радикализировать дискурс о взаимодействии с текстом, освободив его от строгих теоретических рамок, переведя в плоскость телесного и исследовать «тело» текста.
В основе эссе лежит различие между удовольствием и наслаждением. Удовольствие возникает от текстов, где читатель следует за повествованием, как покачивающаяся на волне пробка, получая удовлетворение от гармонии формы и содержания.
Наслаждение же рождают тексты, которые разрывают ожидания, вызывают потерю равновесия, дискомфорт и кризис в отношениях с языком, заставляя тело читателя реагировать независимо от разума. Это момент, когда текст «желает» читателя, становясь фетишем, а чтение превращается в эротический акт с прерывистостью и мерцанием, подобным голым частям тела, между кусочками ткани.
Читатель буквально раздевает текст. Кто-то делает это последовательно, а кто-то не может удержаться и срывает всё, ускоряя процесс чтения — пропускает куска текста. При этом само удовольствие и наслаждение мимолётны и неконтролируемы. Сегодня тебе от теста хорошо, а завтра — нет.
Писатель мыслит фразами, блоками, а сам текст должен совмещать старое и новое, создавая встречные течения, разрывы шаблонов, чтобы вызвать эмоции и ощущения. Идеология, будь то левая или правая, разрушает эту свободу, навязывая «правильную» структуру и морализаторство, превращая текст в инструмент пропаганды вместо живого потока, где означающее доминирует над означаемым, позволяя языку работать на холостом ходу, в режиме перверсии.
Читательский невроз проявляется в одержимости отдельными словами, цитатами, опечатками, как фетишист расчленяет тело; параноидальный подход рождает потребление замысловатых сюжетов. Текст заставляет верить в вымышленное, несмотря на осознание нереальности происходящего. А иногда мы и вовсе додумываем смыслы, изначально не заложенные в тело текста.
Барт вводит лакановскую парадигму для радикализации разговора о теле, но не сводит все к сексуальности. Наслаждение служит входом в обсуждение тела текста или скрытого за ним, включая делезовское тело без органов – бесформенное, безличное, способное быть чем угодно, даже телом автора, чью смерть Барт провозгласил ранее, но к которой возвращается. Поэтому один текст для разных людей — совсем разный текст. Очень многое будет зависеть от социального статуса, опыта, уровня образования и т. д.
#литература
#обзор
Ролан Барт опубликовал эссе «Удовольствие от текста» в 1973 году, развивая идеи о смерти автора и роли читателя как соавтора смысла, изложенные им ранее в работе «Смерть автора» (1967). Эта книга возникла в контексте постструктурализма, под влиянием психоанализа Лакана, фрейдовских концепций и , отчасти, философии Ницше. В ней Барт исследует чтение не как интеллектуальный процесс, а как телесный опыт, сродни эротическому.
Он писал эссе после периода размышлений о языке как о живом организме, вдохновляясь как японской литературой, так и европейскими классиками (Прустом, Золя, Флобер), чтобы показать, что текст способен вызывать физический отклик. Причиной создания работы стало желание Барта радикализировать дискурс о взаимодействии с текстом, освободив его от строгих теоретических рамок, переведя в плоскость телесного и исследовать «тело» текста.
В основе эссе лежит различие между удовольствием и наслаждением. Удовольствие возникает от текстов, где читатель следует за повествованием, как покачивающаяся на волне пробка, получая удовлетворение от гармонии формы и содержания.
Наслаждение же рождают тексты, которые разрывают ожидания, вызывают потерю равновесия, дискомфорт и кризис в отношениях с языком, заставляя тело читателя реагировать независимо от разума. Это момент, когда текст «желает» читателя, становясь фетишем, а чтение превращается в эротический акт с прерывистостью и мерцанием, подобным голым частям тела, между кусочками ткани.
Читатель буквально раздевает текст. Кто-то делает это последовательно, а кто-то не может удержаться и срывает всё, ускоряя процесс чтения — пропускает куска текста. При этом само удовольствие и наслаждение мимолётны и неконтролируемы. Сегодня тебе от теста хорошо, а завтра — нет.
Писатель мыслит фразами, блоками, а сам текст должен совмещать старое и новое, создавая встречные течения, разрывы шаблонов, чтобы вызвать эмоции и ощущения. Идеология, будь то левая или правая, разрушает эту свободу, навязывая «правильную» структуру и морализаторство, превращая текст в инструмент пропаганды вместо живого потока, где означающее доминирует над означаемым, позволяя языку работать на холостом ходу, в режиме перверсии.
Читательский невроз проявляется в одержимости отдельными словами, цитатами, опечатками, как фетишист расчленяет тело; параноидальный подход рождает потребление замысловатых сюжетов. Текст заставляет верить в вымышленное, несмотря на осознание нереальности происходящего. А иногда мы и вовсе додумываем смыслы, изначально не заложенные в тело текста.
Барт вводит лакановскую парадигму для радикализации разговора о теле, но не сводит все к сексуальности. Наслаждение служит входом в обсуждение тела текста или скрытого за ним, включая делезовское тело без органов – бесформенное, безличное, способное быть чем угодно, даже телом автора, чью смерть Барт провозгласил ранее, но к которой возвращается. Поэтому один текст для разных людей — совсем разный текст. Очень многое будет зависеть от социального статуса, опыта, уровня образования и т. д.
#литература
#обзор
👍3🔥3🌚1
Зачем кричать на свои рукописи
Писатель сидит за рабочим столом, что-то старательно сочиняет, а потом резко подрывается и начинает громко проговаривать написанное. Что-то из разряда артхаусного кино. Но нет.
У Густава Флобера каждое слово проходило через épreuve du gueuloir (испытание криком) Он вставал во весь рост, выпрямлялся и выкрикивал фразу за фразой, пока они не начинали звучать без единой фальши. Плохо написанные строки не выдерживали этой пробы: они стесняли грудь, сбивали дыхание, мешали биению сердца и, по словам самого Флобера, звучало искусственно, выпадая из жизни. После этих сеансов у писателя полыхали лёгкие, но он считал, что это того стоит.
Именно эта телесная проверка делала его поиск le mot juste (единственно верного слова) чем-то гораздо большим, чем просто способом красиво писать тексты. Каждое слово должно было не только называть, но и дышать, пульсировать, жить. В письмах, особенно к Луизе Коле, Флобер снова и снова повторял одну и ту же мысль: там, где отсутствует Форма, нет и Идеи. Мысль без безупречной словесной оболочки для него просто не существовала.
Флобер считал, что стиль настолько же под словами, насколько и в словах; он в равной мере душа и плоть произведения. Изменить интонацию, синтаксис или ритм значило изменить саму мысль, а не только её внешнюю подачу.
#литература
#история
Писатель сидит за рабочим столом, что-то старательно сочиняет, а потом резко подрывается и начинает громко проговаривать написанное. Что-то из разряда артхаусного кино. Но нет.
У Густава Флобера каждое слово проходило через épreuve du gueuloir (испытание криком) Он вставал во весь рост, выпрямлялся и выкрикивал фразу за фразой, пока они не начинали звучать без единой фальши. Плохо написанные строки не выдерживали этой пробы: они стесняли грудь, сбивали дыхание, мешали биению сердца и, по словам самого Флобера, звучало искусственно, выпадая из жизни. После этих сеансов у писателя полыхали лёгкие, но он считал, что это того стоит.
Именно эта телесная проверка делала его поиск le mot juste (единственно верного слова) чем-то гораздо большим, чем просто способом красиво писать тексты. Каждое слово должно было не только называть, но и дышать, пульсировать, жить. В письмах, особенно к Луизе Коле, Флобер снова и снова повторял одну и ту же мысль: там, где отсутствует Форма, нет и Идеи. Мысль без безупречной словесной оболочки для него просто не существовала.
Флобер считал, что стиль настолько же под словами, насколько и в словах; он в равной мере душа и плоть произведения. Изменить интонацию, синтаксис или ритм значило изменить саму мысль, а не только её внешнюю подачу.
#литература
#история
🔥2❤1