Контркультурщик и Красная плесень Серебряного века

Когда мы слышим «поэт Серебряного века», то перед глазами появляется богема элиты: Маяковский, Ахматова, Цветаева, Гумилёв, Блок и прочие яркие личности. Фамилия Тиняков сейчас мало что кому может сказать, а ведь в своё время Зощенко назвал его вершиной человеческого падения. И неспроста.

Александр Тиняков (1886 – 1934) жил по принципу: не можешь стать лучшим, так стань худшим. Писал стихи то просто бездарные, то кощунственные, грязно троллил общественность, всю жизнь пьянствовал, как чёрт, а под конец пошёл просить милостыню, что у других писателей вызывало оторопь, отвращение и непонимание.

Пока одни писатели страдали, ныли, поднимали вопросы любви, морали, нынешнего и будущего и прочее важное и насущное, Александра интересовала жизнь плевков и тараканов. Да, именно так.

В свой сборник «Navis Nigra» он включил стихи, написанные от лица паука, мусора на свалке, да и просто человеческого плевка. Стихотворение «Плевочек», одно из самых запоминающихся в сборнике, стало визитной карточкой раннего Тинякова:

Любо мне, плевку-плевочку,
По канавке грязной мчаться,
То к окурку, то к пушинке
Скользким боком прижиматься.
Пусть с печалью или с гневом
Человеком был я плюнут,
Небо ясно, ветры свежи,
Ветры радость в меня вдунут.
В голубом речном просторе
С волей жажду я обняться,
А пока мне любо – быстро
По канавке грязной мчаться.

Обычно люди оправдывают себя, даже когда совершают последние мерзости. Тиняков, наоборот, сознательно выпячивал в себе самое отвратительное: алкоголизм, беспринципность, равнодушие к другим. Вот его «Искренняя песенка» 1914 года:

Я до конца презираю
Истину, совесть и честь,
Только всего и желаю:
Бражничать блудно да есть.
Только бы льнули девчонки,
К черту пославшие стыд,
Только б водились деньжонки
Да не слабел аппетит.

Его бросало из одной крайности в другую. Сначала он шёл против большевиков, потом — за них и писал для них стихи. Потом и вовсе кричал, что хочет жить во времена Донского. То же самое у него было с религией и патриотизмом. Для него в один момент Россия — свет миру, а в другой — большая навозная куча. Когда в августе 1914-го началась Первая мировая война, он кричал на Фонтанке: «Да здравствует император Вильгельм!», а потом писал патриотические стихи во славу русского оружия.

В 1921 году поэт Тиняков выпустил свой главный хит, окончательно закрепивший его уже сформированную к тому моменту репутацию конченого человека. То, от чего даже сегодня может потемнеть в глазах, называется «Радость жизни»:

Едут навстречу мне гробики полные,
В каждом – мертвец молодой.
Сердцу от этого весело, радостно,
Словно березке весной!
Вы околели, собаки несчастные, –
Я же дышу и хожу.
Крышки над вами забиты тяжелые, —
Я же на небо гляжу!
Может, – в тех гробиках гении разные,
Может, – поэт Гумилев…
Я же, презренный и всеми оплеванный,
Жив и здоров!
Скоро, конечно, и я тоже сделаюсь
Падалью, полной червей,
Но пока жив, – я ликую над трупами
Раньше умерших людей.

К 1926 году Тиняков вообще решил переквалифицироваться из поэта в профессионального нищего. Михаил Зощенко в повести «Перед восходом солнца» написал об Александре следующее:

«Я увидел его однажды на углу Литейного. Он стоял с непокрытой головой. Низко кланялся всем, кто проходил мимо. Он был красив. Его седеющая голова была почти великолепна. Он был похож на Иисуса Христа. И только внимательный глаз мог увидеть в его облике, в его лице нечто ужасное, отвратительное – харю с застывшей улыбочкой человека, которому больше нечего терять».

Тиняков, «смеясь и хихикая», рассказал ему, что милостыней зарабатывает больше, чем писательством, а когда Зощенко стал пенять ему за «унижения», тот отреагировал в своей манере: «Унизительно не жрать. Унизительно околеть раньше положенного срока. Все остальное не унизительно». Деньги он у прохожих скорее требовал, чем просил.

Затем он начал писать антисоветские стихи, и в итоге в 1930-м его арестовали. Отправился он на три года в лагеря, а вернувшись, опять начал попрошайничать. В 1934-м «проклятый поэт» умер в ленинградской больнице Памяти жертв революции.

Зависимость юного врача

Михаил Булгаков, выпускник медицинского факультета Киевского университета, в 1916 году, в разгар Первой мировой войны, был мобилизован как врач. Многие молодые доктора направлялись не на фронт, а в провинциальные земские больницы, где остро не хватало кадров. Так, осенью того же года, Михаил Афанасьевич вместе с первой женой Татьяной Лаппа прибыл в село Никольское Сычёвского уезда Смоленской губернии. Он стал единственным врачом в местной земской больнице (по штату полагалось двое), обслуживавшей десятки тысяч крестьян из сотен окрестных деревень.

Это была та ещё глушь. Но там же были бесконечные приёмы, вызовы по бездорожью, сложные операции при свете керосиновой лампы и нелёгкий груз на плечах из-за физической невозможности помочь всем. Опыт этой практики лёг в основу цикла «Записки юного врача» — где Никольское легко узнаётся под вымышленными названиями.

«Начавшаяся вьюга подхватила меня, как клочок изорванной газеты, и перенесла с глухого участка в уездный город. Велика штука, подумаешь, уездный город? Но если кто-нибудь подобно мне просидел в снегу зимой, в строгих и бедных лесах летом, полтора года, не отлучаясь ни на один день, если кто-нибудь разрывал бандероль на газете от прошлой недели с таким сердечным биением, точно счастливый любовник голубой конверт, ежели кто-нибудь ездил на роды за восемнадцать верст в санях, запряженных гуськом, тот, надо полагать, поймет меня.
Уютнейшая вещь керосиновая лампа, но я за электричество!»

Помимо тяжёлой службы с ним случилась ещё более страшная штуковина. В 1917 году, во время лечения ребёнка с дифтерией Булгаков заразился, чтобы помочь себе, он сделал инъекцию со специальной сывороткой. Та вызвала сильнейшую аллергическую реакцию, в результате чего ему ввели морфий. Сначала Михаилу вводили его как обезболивающее, но вскоре уколы с его подачи стали регулярными. Морфий приносил не только облегчение, но и эйфорию, помогая справляться с усталостью и одиночеством в этом сером поселении. Писатель, привыкший к бурному течению жизни пытался таким способом осилить настигшую его изоляцию. Туда даже слухи о Революции доходили отрывками, а это его сильно коробило. Писатель настолько проникнется морфием, что его герой рассказа потом пошутит:
«И если б я не был испорчен медицинским образованием, я бы сказал, что нормально человек может работать только после укола морфием. В самом деле: куда, к черту, годится человек, если малейшая невралгийка может выбить его совершенно из седла!»

За несколько месяцев сформировалась тяжёлая зависимость. Росла толерантность, работать без укола становилось невозможно. К осени 1917 года Булгакова перевели в уездный город Вязьму, но зависимость сохранилась. Только вернувшись в Киев в начале 1918 года и занявшись частной практикой, при поддержке жены он смог постепенно побороть морфинизм.

Этот трагический опыт Булгаков переработал в рассказе «Морфий», опубликованном в 1927 году. Советую к прочтению.

#литература
#история

Посмертная маска Н. В. Гоголя

Гоголь скончался 21 февраля в восемь часов утра. Рамазанов был извещён об этом после обеда и немедленно, вместе с форматором, отправился на квартиру писателя. Таким образом, маска была снята примерно через шесть–восемь часов после его кончины.

В письме от 22 февраля 1852 года Н. А. Рамазанов писал Н. В. Кукольнику:

«Сего числа после обеда прилег я на диван почитать, как вдруг раздался звонок и слуга мой Терентий объявил, что приехал г. Аксаков и еще кто-то, и просят снять маску с Гоголя. <…> В минуту эту я собрался, взяв с собою моего формовщика Баранова, отправился в дом Талызина, на Никитском бульваре, где у графа Толстого проживал Николай Васильевич.

Первое, что я встретил, это была гробовая крыша малинового бархата <…> В комнате нижнего этажа я нашел останки так рано взятого смертию.

В минуту закипел самовар, был разведен алебастр и лицо Гоголя было им покрыто. Когда я ощупывал ладонью корку алебастра — достаточно ли он разогрелся и окреп, то невольно вспомнил завещание (в письмах к друзьям), где Гоголь говорит, чтобы не предавали тело его земле, пока не появятся в теле все признаки разложения.

После снятия маски можно было вполне убедиться, что опасения Гоголя были напрасны; он не оживет, это не летаргия, но вечный непробудный сон».

Такие дела. Если интересно почитать о том, куда пропал череп писателя из склепа, то дайте знать.

#история
#литература