В начале - пару слов о цели всего разбора, относящихся и к планируемым его продолжениям, задуманным к посвящению прочим текстам Аристотеля (потом, может, и к кому-нибудь ещё перейдём). Думаю, что больше всего (по существу тех задач, которые я ставлю для этого проекта) эта и последующие такого рода мои работы по критерию целеполагания подпадают под наименование учебника. Как я полагаю, учебник пишется с двумя целями: а) дать в меру исчерпывающее сокращённое представление о каком-либо предмете с той мыслью, что читатель более к этому предмету не планирует притрагиваться за исключением, возможно, предельно конкретных будущих вопросов, связанных со вполне конкретными насущными будущими проблемами, и б) дать нечто вроде подробной схемы с хайлайтами, позволяющей тем, кто задумает заняться предметом учебника хоть немного профессионально, оценить, к чему конкретно они могут приложить свои усилия. Таким образом, на этот проект я смотрю как на своего рода учебник по философии Аристотеля.

О названии канала: последователей Аристотеля в античности называли перипатетиками. Слово происходит от "ходить вокруг/ ходить около" или типа того. Считается, что это связано с тем, что Аристотель своим учениками объяснял свою философию, прогуливаясь кругами по помещению. Я же сделал название исковерканным переводом названия учеников Аристотеля, от περί (peri) - около/ вокруг/ о
и πάθος (pathos) - несчастье, страдательное состояние и т.п.

Если задаваться целью разобраться в философии Аристотеля, то начинать, полагаю, удобнее всего с его логических сочинений, поскольку в них он приводит своеобразный словарь, раскрывающий его понятийный аппарат, который использован практически во всех его сочинениях. Некоторые из таких слов, значения которых Аристотель приводит в сочинениях логического корпуса, не знакомому с античной философией читателю покажутся незнакомыми - например, "привходящее", "сущность". Другие же, напротив, благодаря сложившимся традициям перевода работ Аристотеля с древнегреческого на русский язык на первый взгляд покажутся абсолютно известными, хотя за ними может скрываться нечто весьма далёкое от некоторых приходящих на ум примеров их употребления - таковы, например, "доказательство", "наука". Наконец, третья группа слов из этого своеобразного словаря употреблена Аристотелем гораздо более строго по сравнению с тем, как, может быть, некоторые из нас сейчас используют соответствующие русские слова, использованные для перевода греческих аристотелевских терминов, в своей обыденной или даже более связанной с наукой или философией речи - таковы, к примеру, "род", "вид", "определение". Наличие таковых словарных выкладок являются выражением такого свойства аристотелевских работ как достаточно строгая терминологичность, создающая определённые трудности для успешного понимания его работ, почему знакомство с его логическими сочинениями позволяет избежать ряда трудностей при прочтении прочих его трактатов, таких как "Физика", "Метафизика", "О душе", "О возникновении и уничтожении" и в меньшей мере "Никомаховой этики" или "Политики".

Само словосочетание "корпус логических сочинений Аристотеля" является продуктом систематизации его работ, проведённой уже после его смерти. Эту группу аристотелевских работ создал, задав её состав, Андроник Родосский (fl. ок. 60 г. до н. э.), благодаря которому появилось и имя "Органон", данное всему этому корпусу. Само слово "Органон" представляет собой примерно то же слово, что и "орган" в биологическом смысле: как органы тела животного представляют собой своеобразные орудия, позволяющие животному решать определённые задачи (и сам этот взгляд на анатомические органы представлен в аристотелевских трактатах, но в других, обозначенных как "физические"), так и логические сочинения призваны, по мнению античных комментаторов Аристотеля, служить своего рода инструментом для разбора прочих его работ. Это - ещё одна причина начать знакомство с работами Аристотеля именно с этой группы его сочинений.

В начале "Органона" расположен трактат "Категории". Именно в нём приведены значения таких аристотелевских терминов, как "род" и "вид", которые он использует весьма часто. Сами же "категории", которым посвящена большая часть трактата, имеют меньшее значение для понимания текстов Аристотеля, но всё равно довольно важны для чтения его трактатов. Хотя объяснение "категорий", пусть и более краткое, чем в одноимённом трактате, но вполне достаточное, Аристотель приводит и в других своих сочинениях, тем не менее знакомством с "Категориями" не стоит пренебрегать, поскольку в них содержатся некоторые интересные в контексте ознакомления с философией Аристотеля размышления.

Полагаю, что полностью отойти от структурирования разбора "Категорий" сообразно структурированию самим Аристотелем этого своего трактата я не смогу, потому позволю себе начать с утверждения о том, что в начале "Категорий" мы встречаем очень близкое по содержанию к словарю объяснение таких терминов, как "одноимённое", "соимённое" и "отымённое"; "сказываемое в связи" и "... без связи"; "сказываемое о", "находящееся в" и "ни находящееся в, ни сказываемое о"; "род", "вид" и "видовое отличие". Эти все термины вводятся ещё до того, как Аристотель введёт и укажет все свои категории. В сочетании с тем фактом, что категории Аристотель далее вводит как один из вариантов деления одного из подобного рода простых и околоязыковых понятий, можно считать все таковые едиными по отношению (термин из "Метафизики"), то есть лежащие вне любого рода и понимаемые исключительно из аналогий. Но об этом, наверное, подробнее лучше поговорить позже.

Что касается первой группы терминов, то "одноимённое" - нечто близкое понятию омонима, знакомому нам со школьных уроков русского языка, но с одним важным нюансом: Аристотель выражает "одноимённость" в терминах "сущности". Именно, у одноимённых имя одно, но сущности разные. Такая добавка довольно сильно изменяет употребление термина по сравнению с привычной нам "омонимичностью", делая его относимым не к паре "коса (причёска) - коса (сельскохозяйственное орудие)", а к парам типа "человек - изображение человека", "палец (как непосредственно часть руки) - отрезанный палец", и т.д. (кстати говоря, для Аристотеля, вообще-то, довольно важно, что, например, отрезанный палец - это не настоящий палец, т.е. что он на онтологическом уровне отличается от пальца как части руки примерно так же, как слово "коса" в значении сельскохозяйственного орудия от слова "коса" в значении причёски). Такая формулировка понятия одноимённости уже намекает, что речь здесь не столько о голых словах, сколько о том, что они обозначают, или же, возможно, то, как Аристотель видел связь слова с обозначаемым им, есть нечто более тесное, чем то, как привыкли видеть эту связь некоторые из нас сейчас, например, когда они полагают, что определение может быть каким угодно и зависит от произвола определяющего (здесь отмечу, что и определения согласно Аристотелю можно давать отнюдь не какие угодно, и получают его вовсе не сообразно любым пожеланиям дающего его, но об этом речь пойдёт при обсуждении "Аналитик"). Более того, здесь высвечивается связывание Аристотелем имени с сущностью, что важно не только для понимания текстов Аристотеля, но и для рассмотрения их преемственностей, поскольку такая связь утверждается и в диалоге Платона "Кратил". В нём имя представляется в качестве своеобразного орудия для выражения сущности вещи, каковую функцию имена способны выполнять в силу своего подобия вещам, сродни тому, как картина подобна изображённому на ней, последним при этом не являясь. Пока сложно сказать, насколько верным будет предполагать использование какой-то подобной схемы связи имени и сущности и у Аристотеля (тем более, что вопросы о сущности это, скорее, вопросы "Метафизики", к области содержания которой относится и сопоставление приведённой концепции Платона с концепцией Аристотеля в том, что, по Платону, имя может выразить только нечто неизменное, поскольку только оно и может быть познано, что верно и для Аристотеля, но немного иным образом). Однако, уже можно предположить, что введённое понятие (одноимённого) служит попыткам проследить, нет ли слабых мест в связывании имён с сущностями по типу представленного в "Кратиле": ведь одноимённое имеется при наличии одного имени для разных сущностей.

Подобной цели, как кажется, может служить и утверждение второго понятия - "соимённое". Здесь ситуация обратная: для одной сущности имеются разные имена, причём не так, как это работает в случае привычных нам синонимов, когда, к примеру, "синий" и "лазурный" означают один и тот же цвет. Речь здесь о тех ситуациях, в которых имеются два разных предмета, имеющих нечто общее - например, "человек" и "бык", оба из которых являются живыми существами. В дальнейшем (в "Метафизике") Аристотель и мы вслед за ним коснёмся вопроса о том, насколько верно полагать такие общие понятия сущностями, а пока будем говорить сугубо о назывании и словах, поскольку содержание трактата "Категории" в этом месте дальше не идёт и на раскрытие онтологии не претендует. Именно, речь здесь лишь о том, что "живое существо" можно назвать как минимум двумя именами - "человек" и "бык", поскольку оба относятся ко множеству живых существ. Такое углубление рассмотрения простой идеи общих свойств и вложенных одно в другое множеств будет важно для последующего рассмотрения таких важнейших аристотелевских понятий, как род и вид, вводимых уже здесь, в "Категориях". А пока немного посмотрим на оставшееся из связанных с именами понятие - "отымённое".

Как и в предыдущих случаях, здесь имеется сходство с простым и чисто языковым представлением - однокоренных слов из разных частей речи. Однако в примерах Аристотеля используются и слова одной и той же части речи для иллюстрации отымённого - "грамматика" и "грамматик", а также "мужество" и "мужественный". Глядя на эти пары можно сказать, что последние слова каждой из этих пар означают человека, имеющего некоторое свойство, некоторую особенность, тогда как первое - нечто абстрактное, ту самую способность или то самое свойство. Может захотеться назвать их словами разных частей речи, однако сделать это не всегда получается, хотя и кажется, что у одних из таких слов больше сходства с прилагательным или чем-то подобным, а у вторых - с существительным. Если получится уловить этот взгляд на слова, то легко получится понять и категории, поскольку выделение последних проведено не без этого взгляда на имена и вещи. Нужно сказать, что для понимания отымённого, а также и десяти категорий (в особенности сущности) стоит понять субъектно-предикатные отношения, где субъект - нечто самостоятельное, не приписываемое ничему, не являющееся чьим-либо свойством, действием и т.п., тогда как предикат - то самое свойство, либо действие, либо отношение и т.п. Так, например, в приведённых парах "грамматик" как человек, владеющий грамматикой - это субъект, а сама "грамматика" - предикат, то есть некоторое знание, имеющееся у грамматика, являющееся его свойством или характеристикой. Точно также и "мужественный" - это человек, обладающий определённой добродетелью, "мужеством", которое является предикатом для этого человека, являющегося субъектом высказывания "(человек) мужественный". Такие субъектно-предикатные отношения очень важны для философии Аристотеля, и важны они в том числе и для описания категорий, однако прежде перехода к рассмотрению каждой из них необходимо остановиться на проводимом Аристотелем различении двух вариантов соединения понятий субъектно-предикатной связью.

Как указывает Аристотель, нечто может либо находиться в субъекте, или в подлежащем (другой способ понять субъектно-предикатные отношения - проводить аналогию со связью подлежащего и сказуемого, знакомой нам ещё со школы; собственно, слова "субъект" и "подлежащее" в переводах Аристотеля взаимозаменяемы, точно так же и "предикат" со "сказуемым"), другое - сказываться о нём. Аристотель поясняет это различение через приведение примеров, суть которых состоит в следующем: сказываемые о подлежащем предикаты - это более общие понятия по отношению к выступающим в роли предиката, например "живое существо" - множество, включающее множество быков, потому "живое существо" будет сказываться о "быке", где "бык" - субъект, "живое существо" - предикат. Также и единичные вещи, например этот конкретный бык, будут субъектами для предикатов типа "бык (вообще)", и здесь точно так же предикат будет сказываться о субъекте. Напротив, те случаи, в которых субъект не является частным случаем предиката - например, "человек" не является частным случаем "белого", но частным случаем "живого существа" - являются примером того, как может предикат находиться в субъекте, т.е. "белое" в последнем примере находится в "человеке". Бывают и такие ситуации, в которых один и тот же предикат одновременно и "находится в...", и "сказывается о...", но только в отношении разных субъектов. Например, "белизна (вообще, как множество)" сказывается о какой-то единичной белизне, но при этом та же "белизна (вообще)" находится в "человеке". Субъект же здесь определяется Аристотелем негативно - как то, что ни "сказывается о...", ни "находится в...". Прежде всего это единичные вещи, являющиеся частными случаями множеств, обозначаемых именами существительными, обозначающими предметы - например, единичный человек, единичный бык и т.п.

Далее Аристотель рассматривает подробнее пары вида "субъект - сказываемый о нём предикат", вводя при этом важнейшие для понимания большинства его трактатов понятия рода и вида. Мы уже ранее подбирались к этим понятиям, когда рассматривали понятие соимённого, а теперь пришли к ним же через рассмотрение отымённого. Это - довольно распространённая в философии Аристотеля черта, заключающаяся в возможности выхода в её рамках на одно и то же разными путями. Итак, род - не что иное как сказываемый о чём-то предикат, причём то, о чём он сказывается, также должно быть некоторым множеством, называемым "видом". Вид же - тоже сказываемый о чём-то предикат, вот только то, о чём он сказывается, должно быть единичной вещью. Таким образом, получается, что если мы возьмём набор единичных вещей и начнём их группировать в множества, первое, что мы получим (и это будут множества наименьшего размера), будут виды, тогда как при группировке видов во множества мы будем получать роды. При этом в каждом роде будет находиться больше одного вида, и те свойства, за счёт которых разные виды одного рода отличаются друг от друга, будут называться видовыми отличиями. Аристотель добавляет также и то, что всё, что говорится о каком-либо роде, верно будет отнести и ко всем входящим в него видам. После этого Аристотель вплотную приближается к введению категорий, говоря о том, что у одних пар родов наборы относимых к принадлежащим им видам видовых отличий абсолютно различны, у других же они до некоторой степени совпадают. Первые пары родов - такие, как, например, "живое существо" и "знание", а вторые - как "живое существо" и "птицы", потому что все птицы являются живыми существами, и все видовые отличия птиц являются одними из видовых отличий живых существ. Роды из вторых вариантов пар соотносятся друг с другом как сказываемый о каком-то субъекте предикат со своим субъектом, тогда как роды из вторых вариантов пар могут соотноситься друг с другом лишь как находящийся в каком-то субъекте предикат со своим субъектом, причём верно это и для входящих в эти роды родов меньшего размера, вплоть до входящих в них видов. Собственно, сам Аристотель и пишет, что всё, что говорится о каком-то роде, может быть правильно сказано и к относимым к нему родам и видам, так что данная ситуация - частный случай применения этой закономерности. Здесь уже легко сказать, что, вероятно, имеются некоторые роды, не имеющие между собой никаких общих видовых отличий, родов и видов, которые, таким образом, абсолютно отличны друг от друга и представляют собой нечто абсолютно разное, что и подводит нас к мысли о выделении категорий.

Что касается самих категорий, то прежде всего стоит сказать, что все они выделены в рамках задачи охватить всё "сказываемое без какой-либо связи". "Сказываемое в связи", служащее антитезой "сказываемому без связи", - это сочетания из двух (может, может быть и более) слов, приводя примеры которого Аристотель указывает на субъектно-предикатные сочетания. Таким образом, под все описанные далее категории может подпадать лишь выражаемое одним словом, не словосочетания или что-то подобное. Это сближает категории с привычным нам, опять же, с уроков русского языка частями речи, с той лишь оговоркой, которая в определённом виде уже была высказана ранее - что, например, "краснота" будет относиться к категории качества, а не сущности, хотя качество на первый взгляд кажется близким к части речи имени прилагательного, а сущность - к имени существительному. Возможно, категории - это способ онтологизации частей речи, либо же наоборот, привычные нам сейчас части речи - результат попытки "деонтологизировать", т.е. перевести в чисто языковое русло, категории Аристотеля. Впрочем, определённую онтологизацию языкового у Аристотеля всё же можно предполагать, поскольку как-никак категории он первично в одноимённом трактате вводит как подразделение выражаемого одним словом. Учитывая проблематику "Категорий" и их помещение впоследствии в корпус логических сочинений, можно сказать, что, вероятно, на этапе написания этого трактата Аристотель не задавался вопросами онтологии, но лишь вопросами построения высказываний, точнее (если говорить о "Категориях" в отрыве от прочих сочинений, обозначенных впоследствии как логические), вопросами классификации и описания частей высказываний. Хотя, конечно, говорить о категориях как о голых словах не получается - их выделение всё же происходит не без связи с онтологией большей, нежели у современных частей речи. В "Метафизике" же о категориях говорится уже как об онтологических первых родах сущего, и это различие в проблематиках этих двух трактатов - языковой в "Категориях" и онтологической в "Метафизике" - может быть привлечено к объяснению различия в числе приводимых в обоих трактатах категорий: в одноимённом трактате их выделено 10, тогда как в "Метафизике" всего 8. Альтернативой такому подходу к объяснению различия числа категорий как будто может быть лишь признание изменения автором собственных воззрений по прошествии времени, конкретно выразившееся здесь в признании сводимости двух из этих категорий к каким-то прочим. Так или иначе, сам Аристотель о такой разнице в количестве категорий не говорит ничего, как и не говорит практически ничего такого, что бы позволило попытаться объяснить это различие, исходя из содержания его работ.

Именно, Аристотель нигде не приводит никаких оснований, почему категорий он выделяет столько-то, а не сколько-нибудь ещё. Нам остаётся лишь предполагать - например, что выделение именно 10 категорий является итогом попыток автора на опыте понять, до какого предела можно объединять роды в роды, проведённое через сопоставление наборов видовых отличий родов (см. выше) или же через построение определений, которые, как мы увидим позже, составляются в рамках философии Аристотеля из рода и видового отличия. Проблема здесь заключается в том, что в рамках этой версии Аристотель должен был идти от менее общего к более общему, то есть начинать с видов или наименьших родов, что препятствует попыткам обосновать принципы выделения видов, выраженных в 12 главе 7 книги "Метафизики". Поскольку в "Метафизике" видам придаётся особо важный онтологический статус, поскольку они отождествляются с формами (вспоминаемыми во множестве пересказов содержания философии Аристотеля вместе с материей), особой проблемой становится верное выделение видов - почему, например, мы считаем, что видом должна быть "лошадь", а не "гнедая (лошадь)", "пегая (лошадь)"? Разве то, что одно удобнее выражается одним словом, а второе хуже, уместно при обсуждении объективно существующих форм, выражаемых словесно как виды? Ссылка же в духе Платона на некоего мудрого законодателя, когда-то в прошлом создавшего язык так, чтобы все его слова-виды выражали каждый свою объективно существующую форму, кажется чуждой Аристотелю, точно так же как и в отношении Платона её можно обдумать и переработать. Собственно, из содержания 12 главы 7 книги "Метафизики" можно увидеть определённую попытку показать рациональное выделение видов, которое в общих чертах сводится к построению определения переходом от более общего к более частному определённым образом. Если виды нужно выделять так, то категории должны быть нам известны прежде видов, а если даже мы скажем, что категории можно выделить, пользуясь просто словами языка без вникания в онтологический статус природы видов и форм, то в таком случае после того, как мы начнём правильным рациональным способом выделять виды, мы должны будем, отталкиваясь от них, пересмотреть и категории, что вызовет необходимость заново проводить выделение видов, начиная от новых выделенных категорий, и так до бесконечности, в результате чего получится абсолютно не подходящая для практического использования схема, теоретическая объяснительная сила которой так же оставит желать лучшего. Что же в таком случае нам остаётся? Предполагать, что выделение категорий и выделение видов - две не связанные между собой попытки ограничить "сверху" и "снизу" группы множеств большего и меньшего размера, выраженные словами обыденного языка? Чтобы не делать этого, можно сказать, что, поскольку для выделения видов Аристотель приводит хоть сколько-нибудь подробно описанную схему, тогда как для выделения категорий он не приводит никакой, то категории в числе десяти штук являются своего рода аксиомами его философии, ведь он сам в "Аналитиках" и в "Метафизике" отрицает необходимость давать обоснование всему. Почему же их именно 10, остаётся в таком случае не очень ясно. Однако, возможно, схема выше с выведением категорий через виды действительно верна, и при этом действительно как познание видов зависит от познания категорий, так и наоборот, и мы имеем здесь своего рода герменевтический круг? Такой вариант кажется наиболее предпочтительным из всех вышеперечисленных, однако, как уже было сказано, на практике он, как представляется, не применим и имеет лишь объяснительную функцию. Предпочтителен он в силу того, что некоторые такого рода круговые объяснения присутствуют у Аристотеля и открыто (например, во "Второй аналитике", где определение некоторой вещи ставится в зависимость от доказательства существования этой вещи и наоборот, что решается самим Аристотелем таким образом, что знания и определения, и этого доказательства, появляются одновременно), и в более скрытом виде, что, возможно, удастся показать впоследствии.

Итак, сами категории выделяются следующие: сущность (например, человек, лошадь), качество (например, белое, умеющее читать и писать), количество (например, длинною в два локтя, в три локтя), отношение (например, двойное, большее), место (например, в Ликее, на площади), время (например, вчера, в прошлом году), положение (например, лежит, сидит), обладание (например, обут, вооружён), действие (например, режет, жжёт), претерпевание (например, его режут, жгут). На первых порах приведением примеров объяснение и ограничено, но в дальнейшем на каждой категории Аристотель остановится подробнее - первым четырём посвящены отдельные главы, а оставшимся шести - одна общая глава. Что касается того момента, что Аристотель здесь в качестве некоторых примеров категорий приводит словосочетания, то можно сказать, что они, вероятно, полагались им как выразимые одним словом - например, "год" вместо "в прошлом году", где "в прошлом" добавлено для указания контекста. Ответить на вопрос, может ли слово в зависимости от контекста означать разные категории, здесь даже и не затронут, но если посмотреть на приведённые примеры, то там есть "(его) жгут" как пример претерпевания, тогда как, понятно, "жгут" может означать и действие. Некоторые намёки на такое понимание будут и в дальнейшем. Это достаточно любопытный факт, поскольку для стоиков, например, известны теоретические выкладки, объясняющие изменение словом своего значения в контексте, т.е. что слово имеет значение в ряде случаев не само по себе, но как часть целого, не сводимого к сумме своих частей. Вероятно, какие-то намёки на такое понимание были и у Аристотеля, что мы попытаемся рассмотреть в дальнейшем.

- Если тг завтра не станет...
- Если

Итак, продолжим про категории. Первая обсуждаемая в "Категориях" категория - сущность. В начале обсуждения этой категории она определяется Аристотелем двояко. Именно, сущность в первичном смысле слова (она же называется "первая сущность" - термин, особо за пределы трактата "Категории" не выходящий) - это то, что ранее было обозначено в трактате как не сказывающееся ни о чём и не находящемся ни в чём, т.е. то, что Аристотель называет словом "субстрат". В соответствии со сказанным ранее, получается, что первые сущности - это единичные вещи. Сущность во втором смысле, т.е. вторая сущность - это сказывающееся о первой сущности, т.е. виды и роды первых сущностей.

Здесь возникает вопрос, почему первые и вторые сущности - это что-то одно, т.е. нечто единое. Один возможный ответ на него касается содержания трактатов "Метафизика" и "О душе", и потому рассматривать его сейчас мы не будем. Однако есть и другой возможный ответ, связанный лишь с внутренним содержанием "Категорий", хотя отчасти и с "Метафизикой". Дело в том, что категории - это высшие роды, т.е. такие, которые не имеют никаких общих свойств (видовых отличий) с другими категориями, или, иначе говоря, о которых ничего не сказывается, но они сами сказываются о максимально многом. При таком взгляде на категории они оказываются как бы верхней границей в ряду вложенных друг в друга множеств, максимально общими множествами, ни во что более не объединимые. Первые же сущности, напротив, оказываются как бы нижней границей, т.е. минимальными множествами, состоящими каждое только из одного элемента. Всё то, что между ними - это виды и множества вложенных друг в друга родов. Если это всё не считать сущностями, то окажется, что "сущность" - это множество не такого вида, как "животные" по отношению к "окуням" и "китам", а как "водные" по отношению к "окуням" и "китам", т.е. те множества, в которые входят рыбы и киты - рыбы, млекопитающие, позвоночные - не имеют в большинстве своём никакого отношения ко множеству "водные". Иначе говоря, определение окуней и китов как "водных" и определение их как "животных" - это характеристики их по разным признакам, при этом определение окуней как "рыб", китов - как "млекопитающих" и их обоих как "позвоночных" - это характеристика окуней и китов по тому же признаку, по которому они объединяются в "животных". Категории должны быть не какой-то сторонней характеристикой единичного сущего, а пределом последовательного объединения его во множества всё большего и большего размера. Поэтому и роды с видами первых сущностей должны быть сущностями, точно так же как и "рыбы" с "позвоночными" должны быть "животными" наравне с окунями и китами - иначе категории окажутся не "сказывающимся о...", а "находящимся в...".

Однако здесь есть интересный момент. Выше такое понятие как "одноимённое" Аристотель обозначает именно через понятие второй сущности, говоря, что одноимённое - это как "живое существо", поскольку "живое существо" - это и "человек", и "бык". "Живое существо" - явно совершенно вторая сущность. Таким образом, поскольку введение "отымённого" находится в самом начале трактата, ещё до различения "находящегося в..." и "сказываемого о..." и, как следствие из введения этих понятий, понятия субстрата, оказывается, что основание считать вторые сущности сущностями наравне с первыми сущностями (с учётом того, что сущность в "Категориях" определяется именно как субстрат, а "Категории" как будто более ранняя работа Аристотеля по сравнению с "Метафизикой", где уже определений сущности гораздо больше) - это нечто большее, чем просто необходимость обеспечить категориям статус "сказываемого о...". Думаю, что всё же самое первичное в "Категориях" основание считать вторые сущности сущностями (несмотря на то, что они сказываются о первых сущностях, т.е. в отличие от последних в некоторых предложениях выступают в роли предикатов, тогда как первые сущности предикатами никогда не являются) - это то из свойство, что они всё же могут быть субъектами высказывания, т.е. выступать в роли подлежащего в предложении.

Это достаточно интересное место в контексте другого трактата - "Метафизики", в котором, как я уже сказал, определение сущности исходно сильно не одно. "Категории" показывают, что среди этих пониманий есть первое, и это понимание сущности как субстрата, т.е. не сказываемого ни о чём и не находящегося ни в чём, или (с учётом вторых сущностей) являющееся субъектом высказывания. Отсюда можно вывести понимание сущности как чего-то самостоятельного, т.е. не нуждающееся в посредстве чего-либо для существования (например, любое качество в этом смысле "несамостоятельно", поскольку если нет никакого предмета, могущего иметь свойство белизны, ничего белого не будет). Однако, это касается уже содержания трактата "Метафизики". Здесь же пока стоит отметить, что первые сущности с точки зрения Аристотеля являются сущностями в бо́льшей степени, нежели чем сущности вторые (поскольку первые никогда не будут предикатами высказываний, а вторые вполне могут ими быть), но об этом речь пойдёт далее.

Итак, продолжим про категорию сущности. После того, как Аристотель вводит определение сущности как либо не находящегося ни в одном подлежащем и не сказывающемся ни об одном подлежащем (это получает наименование первой сущности), либо сказывающегося о первых сущностях и не находящегося ни в одном подлежащем (что получает имя второй сущности), он говорит ещё несколько слов о введённых ранее понятиях "сказываемого о..." и "находящегося в...". А именно, утверждается, что у сказывающегося о некотором подлежащем о подлежащем сказывается как имя, так и понятие, тогда как у находящегося в подлежащем ни имя, ни понятие (т.е. определение в данном случае) не сказываются о подлежащем, хотя в некоторых случаях имеется исключение для имени.

Таким образом, здесь, во-первых, вводится различение имени и понятия, и с точки зрения такого рассмотрения оцениваются ранее введённые множества, во-вторых, здесь ещё раз обосновывается различение "сказываемого о..." и "находящегося в...", однако, как видно, весьма странным образом, поскольку, раз уж нечто является "находящимся в...", то с какой стати вообще задаваться вопросом о том, является ли оно ещё и "сказываемым о..."? Думаю, что причин для написания такого пассажа может быть две:

1) Обоснование введения вторых сущностей. Действительно, выше здесь уже было много сказано о том, каким странным на первый взгляд может показаться группировка первых сущностей со вторыми. Здесь же несколько подчёркивается осмысленность такой группировки благодаря указанию на существенную разницу и непересекаемость "сказываемого о..." и "находящегося в...". Здесь так же можно отметить, что если мы попробуем мысленно рассмотреть разные примеры подпадающего под первое или второе из этих множеств ("сказываемого о..." и "находящегося в..."), мы заметим, что то, что сказывается о некотором подлежащем, может находиться только либо в том же самом подлежащем, либо в таком подлежащем, которое сказывается о первом. Пока думаю, что строго (т.е. дедуктивно) доказать это вряд ли выйдет, но думаю, что размышление над этим индуктивным тезисом может позволить нащупать те сходства и различия, которые и легли в основу всей концепции деления на категории и введения всех тех понятий, на которых оно основывается.

2) Это рассуждение здесь (т.е. рассуждение об имени и понятии) призвано приготовить читателя для других важных для понимания сочинений Аристотеля понятий, многократно используемых им в различных текстах. Это понятие привходящего и его противоположности, называемой по-разному - существенное, необходимое и т.п. Те случаи, когда имя как бы отрывается от связанного с ним определения и переносится на что-то другое, это очень характерные для Аристотеля примеры привходящего. Например, допустим, есть бледный человек, который мыслится в аппарате "Категорий" как подлежащее "человек" и находящееся в нём понятие "бледное", но при этом правильным в отношении этого бледного человека будет обозначать подлежащее "человек" словом "бледное".

Сразу же после этого пассажа про имя и понятие (т.е. определение) следует весьма важное утверждение (доказательств которому, впрочем, не приводится):

всё, что не является первой сущностью, либо сказывается о какой-то первой сущности, либо находится в какой-то первой сущности,

откуда уже несложно сделать другой вывод:

если бы не было первых сущностей, то не было бы ничего.

Сам Аристотель пишет, что первое из этих утверждений получается индуктивно, из рассмотрения примеров. К выведению же второго утверждения, думаю, вопросов нет.

Об этом стоит сказать следующее: данные положения очень важны тем, что без них многое в сочинениях Аристотеля может быть трудно понять. Думаю что именно об этом месте 5 главы "Категорий" писал Б. Рассел в "Истории западной философии", когда описывал субстанцию (восходящую, согласно Расселу, к первой сущности Аристотеля, или же, во всяком случае, слово "субстанция", насколько я помню, Рассел гораздо чаще использует, чем слово "сущность") как некоторый крюк, на который навешиваются разные свойства. В целом, это достаточно неплохое сравнение для того, чтобы привести его здесь.

Далее следует более подробное отдельное рассмотрение вторых сущностей, которые разделяются на роды и виды. О них сказано, что виды ближе к первым сущностям с двух точек зрения:

1) по познанию: вид позволяет конкретнее и понятнее описать первую сущность, чем это позволяет сделать род; например, если сказать о чём-то "это - живое существо", мы будет представлять себе то, о чём это сказано, гораздо более смутно, чем если сказать о нём "это - дерево"

2) по близости с точки зрения определения, что, наверное, можно обозначить используемым в других сочинениях Аристотеля выражением "первичность по сущности": род сказывается о виде, а обратное не верно

Это - пример в меру часто используемого Аристотелем приёма, а именно показывание первичности/ большего существования/ etc чего-то по сравнению с чем-то другим путём введения нескольких параметров, по каждому из которых эта первичность или что-то подобное будет соблюдаться.