Специальный гид по Арсенале и Джардини

Перед сегодняшней финальной рубкой я начинаю сомневаться, на кого же ставить всю сумму, а на кого – крест.

Аполлон стягивает с Марсия кожу, потому что не умеет проигрывать.

Все, отстрелялись. Все передали.

Я, мишка крылатый хочу огласить торжественно эту бумагу,
В которой прославлены каждой строкой дороги, ведущие в Гаагу.
Делами культуры во многих веках традиция наша богата,
И сим протоколом объявлено нам рубилово в форме комбата,
Рубилово в форме комбата.

— Рубилово в форме комбата, сегодня неслыханно ставки богаты.
— Ставлю на Свиблову, хватка бульдожья.
— Я на Малахова, морда вельможья.
— Ставлю в заклад на Рублевке свой дом.
— Две галереи и бабу при том.
— Ставлю на Прудникову и Долецкую,
— Фабрику ставлю и тачку немецкую.
— Ставлю на Мальцеву, взгляд ледяной.
— Ставлю на Эрнста, будет убой.
— Наша возьмет.
— Нет, наша возьмет.
— Пари?
— Пари!
— Кто разобьет?

Мне постоянно пишут, буквально каждый день по несколько раз подписчики спрашивают как подтирать жопу. Остались всего 2-3 места для обладателей грязных жоп с готовностью что-то менять, и я закрываю запись. Будем изучать техники мытья жопы в отсутствие биде, горячей воды и интернета!
‼️ЗАПИСЬ ЗАКРЫВАЕТСЯ‼️

Приз выеденного яйца

А ведь казалось, что очки а-ля куратор/архитектор и дебильная улыбка никогда не покидают его лица.

Поразительно, как их, блять земля носит. Ало!

наша реклама

* Фрагмент книги публикуется впервые с любезного согласия автора @божемой

Я, признаться, видела в этой жизни многое — от светских презентаций, где шампанское пахнет не праздником, а усталостью, до закрытых мероприятий, на которых люди с одинаковой легкостью продают друг другу иллюзию значимости и собственную же пустоту. Но то, что происходило в этом подземном бойцовском клубе, заставило меня на секунду задуматься: мы вообще еще делаем вид, что гуманизм существует как понятие?
Слева — Прудникова. Справа — Свиблова. Две женщины, уже давно вышедшие из состояния социальной декоративности и перешедшие в ту стадию, где человек становится чистой реакцией: на боль, на унижение, на страх потерять лицо — буквально и метафорически. Свиблова, как это часто бывает у людей с выраженной административной уверенностью, держится с тем самым видом, который я называю “я все еще считаю, что это можно решить правильно”. Очень московский типаж: вера в управляемость реальности даже тогда, когда реальность уже давно перешла на язык физиологии. Прудникова, напротив, спокойна. И это, поверьте, всегда хуже всего — спокойствие в таких местах означает не выдержку, а окончательность намерения.
Толпа, разумеется, орет. У нас вообще любят зрелища, где чужая боль временно компенсирует собственную пустоту. И вот звучит это сакраментальное: «ДОБЕЙ Ее». Свиблова делает шаг вперед — с тем самым снисходительным намерением завершить ситуацию привычным способом, через жест, через захват, через демонстрацию контроля. Она из тех людей, кто искренне уверен, что социальная интонация работает даже там, где уже не работает ничего. И в этот момент Прудникова просто опускается вниз, слишком быстро, слишком точно, и поднимает с пола обломок металлического штыря — с той деловитостью, с какой обычно принимают решения, не оставляющие пространства для интерпретации. Удар снизу вверх, прямо между ног Свибловой, с таким влажным, отвратительно честным звуком, который не нуждается в комментариях. Свиблова замирает — и вот здесь, как говорится, начинается самое интересное: лицо человека, который внезапно понял, что никакие связи не конвертируются в физику.
Дальше все теряет даже иллюзию условной “спортивности”. Свиблова кричит — точнее, визжит так, как визжат люди, у которых впервые исчезает опора на собственную неприкосновенность. Прудникова методично проворачивает металл и выдергивает его обратно, и кровь становится главным языком происходящего, куда более убедительным, чем любые социальные статусы. Потом — клетка. Лицо встречается с железом. Раз, два, три удара, и на третьем уже нет лица как концепта: есть механическое соприкосновение с прутьями, зубы, уходящие в самостоятельное существование, и рот, насаженный на металл — почти как плохая иллюстрация к идее о том, что границы тела условны, пока их не проверили.
Прудникова дергает назад, и вместе с этим движением исчезает еще один слой “презентабельности”. Свиблова уже не похожа на человека, скорее на распавшуюся административную конструкцию, в которой слишком долго путали влияние с реальностью. Дальше — глаза. И вот тут, дорогой читатель, возникает простая мысль: как много в человеке держится на уверенности, что он смотрит на мир, и как быстро эта уверенность становится абсурдной. Прудникова просто забирает этот инструмент — резко, без паузы, и вместе с ним исчезает сама идея наблюдения.
Свиблова падает. Уже не как участник, а как остаток формы. Прудникова действует почти без эмоции — захват, рывок, разрушение суставной логики тела. Плечи перестают быть плечами, руки перестают быть частью системы, тело распадается на несвязанные элементы. И в этом есть что-то почти унизительно рациональное: демонтаж человека как функционального объекта.
Финал наступает без драматической паузы, потому что пауза здесь уже невозможна. Голова — в руках Прудниковой — расходится по диагонали, как плохо собранная конструкция, в которой наконец признали дефект. И в этот момент, как это ни странно, наступает тишина не внешняя, а смысловая: все, что было связано с именем, статусом, социальной ролью, просто перестает иметь форму.