- Ну, вот и славно... — Хват выбил трубку, натянул черные кожаные перчатки, встал и подошел к подвешенному. — Знаешь, Сахаров, я люблю работать с учеными. Не потому, что вы слабее военных или аристократов. А потому, что глубоко уважаю ваш труд. Это у меня с детства. Я в Таганроге вырос. Семья у нас была — семеро по полкам. Отец — работяга запойный, мать — прачка. Жили в огромном коммунале — сто квартир, один сортир. Чего там я только не насмотрелся! И мордобой, и пьянство, и ебля беспробудная, не разберешься, кто в кого сует. Но было одно светлое пятно. Жилец. Возле самого сортира. Маленькая комната. Шесть метров. Очкарик. Студент. Математик. Сам невзрачный. Прыщавый. Одет аккуратно, но в обноски. Голос слабый, гайморитовый. Зайдет, бывало, на кухню: «Товарищи, могу я попросить кружку кипятка?» И все наши громилы татуированные, все лахудры неподмытые, все старухи скрипучие враз притихнут. Почему — непонятно. Я, бывало, как просрусь, из сортира выйду, подойду к его двери, к замочной скважине нос приложу, потяну. Запах. Необычный. Умным человеком пахло. Приятнее этого запаха для меня тогда ничего не было. С ним в ноздрях я и в органы пришел. Я и сейчас умных людей по запаху отличаю.

Владимир Сорокин, "Голубое сало"

Поразительно было и то, что где-то в зеленых долах здоровые, славные люди возделывают виноград и выдавливают из него сок, чтобы в разных местах земли, далеко-далеко от них, какие-то разочарованные, тихо спивающиеся обыватели и растерянные степные волки взбадривались и оживлялись, осушая стаканы.

Герман Гессе, "Степной волк"

К тому лету мне исполнилось уже 9, и 2 класса начальной школы были позади. Но чему научили они меня?

Именно тем летом мой дядька взял меня городского с собой в лес. Путь к нему лежал через раскаленное высохшее поле, где даже редкий ветерок был горячим и пыльным и не приносил никакой свежести для измученных путников. Но стоило преодолеть себя и добраться до леса, как мы сразу ощутили его мягкую прохладу в запахе диких трав. Здесь уже хозяйничала совершенно другая жизнь - лесная. Внизу между опавшими сосновыми иголками и сухими листьями в небольших лунках в песчаном грунте поджидали свою добычу муравьиные львы. Кое-где можно было разглядеть ежиные тропы. А вся верхняя часть леса звенела, свистела и щелкала бесконечным множеством чижей, малиновок и синиц.

Но довольно паустовщины, давайте ближе к делу. Проходя мимо очередного дерева, дядька мой остановился и невзначай посетовал, что в прошлом году дятел здесь выбил себе дупло, а уже в этом его выгнала белка и живёт сама. И тут у меня начался детский культурный шок. Белка. Дятла. Выгнала? Из им же сделанного дупла? Конечно же все дети знают, что белки живут в дуплах, но как они их получают, если у них нет мощного клюва и строительных инструментов? На рисунках и в книжках белки сидят в своих уютных домиках, белозубо улыбаются и машут лапками. Но что стоит за этим простым бельичим счастьем говорить не принято - слезы, боль, разочарование пернатого строителя, которому придётся работать ещё больше до наступления холодов. Белка - рейдер лесного мира.

Вскоре открытие это надолго забылось, но зёрна сомнения уже тогда упали в тёплую землю.

Пафнутий Херов, "Детство Горькое"

Его искреннее доверие к людям безупречно гармонировало с врождённым похуизмом.

Пафнутий Херов, "Герой какого-то времени"

Для меня нет своих и нет чужих. И нет меры той, которой мог бы мерить я окружающих меня. И нет ноши той, которую не смог бы возложить я с чужих плеч на свои. Беды и чаяния любого из вас это и мои беды и чаяния. Вот, например, ты, да, да, ты. Расскажи, что печалит тебя, что на душе твоей и что в мыслях твоих. Что, куда ты меня послал? А ну подойди сюда и выкладывай всё живо, не то я всё дерьмо из тебя выбью...

Пафнутий Херов, "В трёх верстах от счастья"

В четверть часа все было решено: моя звезда, вспыхнувшая на четыре недели, закатилась. Распятие совершилось – ровно через тридцать дней после Вознесения. Один только месяц – от моего Тулона до моей Елены. Короче, они меня разжаловали, а на место мое назначили Алексея Блиндяева, этого дряхлого придурка, члена КПСС с 1936 года.

Венедикт Ерофеев, "Москва-Петушки"

Везде, насколько я могла видеть, были могилы. Ангелы, кресты, в лунном свете мерцали золотые буквы на памятниках, сливаясь в бесконечные обещания не забыть любимую доченьку, жену и мать, мужа и отца, сына, брата, сестру, племянницу, бабушку, дедушку, тётю и дядю, как будто даже после смерти этих людей нельзя было оставить в покое, и буквы, как фонари, освещали живым ночную дорогу к могилам, чтобы живые могли прийти и изводить мёртвых своим бесконечным нытьём.

Анна Козлова, F20

— Как только я слышу про человеческие отношения, долг, семью, бескорыстие, я сразу понимаю, что человек и секунды в себе не копался, и ему так страшно, что он все что угодно сделает, лишь бы перенести внимание с себя на тебя. Как будто это ты лично ответственна за галиматью, заваренную у него в башке обществом. Людям стыдно, — сказала я, — стыдно признаться, что им всего мало. Денег, радости, любви, хорошего секса…

— А тебе? — вдруг спросила мама. — Тебе не стыдно?

— Нет, — ответила я. — В отличие от всех остальных я понимаю, что дело не во мне, а просто так устроен мир. Именно мир, мама, а не иллюзии, за которые ты хватаешься. Я и есть реальность, и я никому не нужна.

Анна Козлова, F20