Сегодня утром вычитал историю настолько абсурдную, что признаться, даже не знаю, могло ли такое действительно случиться… и самое забавное то, что именно этот абсурд послужил отправной точкой для исследования, результатом которого стал «Эффект Даннинга — Крюгера». Кто не знает, это название когнитивного искажения, описанного в 1999 году психологами Дэвидом Даннингом и Джастином Крюгером из Корнеллского университета. Суть его проста: человек недостаточно компетентен, и именно эта некомпетентность не даёт ему увидеть собственные ошибки. Не хватает знаний сделать правильно, и не хватает тех же знаний понять, что сделал неправильно. Один навык, два провала.

Но у эффекта есть и обратная сторона. Высококомпетентные люди склонны недооценивать себя, и это тоже часть той же кривой. Логика зеркальная: то, что даётся им легко, кажется им очевидным для всех. Они не могут в полной мере оценить собственную редкость, потому что не видят, насколько большинству это недоступно. Некомпетентный не знает, что не знает. Компетентный не знает, насколько знает больше остальных.

А теперь об абсурде. В 1995 году в Питтсбурге, некий Макартур Уилер средь бела дня ограбил два банка, без маски и без какого-либо прикрытия. Разумеется его задержали в тот же вечер, показав записи камер видеонаблюдения. Но реакция Уилера была бесподобной: он был искренне изумлён. Дело в том, что наш герой натёр лицо лимонным соком, а значит был невидим для камер. Логика у него была титаническая: лимонный сок используется как симпатические чернила (невидимые до нагрева). Уилер перевёл это свойство на камеры, и был абсолютно уверен в своей правоте.

Дэвид Даннинг прочитал об этом деле в газетной заметке. Его поразил не сам абсурд ситуации, а психологическая структура происходящего: человек был настолько глуп, что был не состоянии оценить собственную глупость.

Даннинг задал своему аспиранту Джастину Крюгеру вопрос, ставший началом исследования:
Если человек недостаточно умён, чтобы решить задачу, достаточно ли он умён, чтобы это понять?
Они разработали серию экспериментов и в 1999 году опубликовали статью «Unskilled and Unaware of It» — «Некомпетентен и не осознаёт этого». Статья получила Шнобелевскую премию в 2000 году — награду за исследования, которые «сначала смешат, а потом заставляют задуматься».

Так абсурдный криминальный случай превратился в один из самых цитируемых феноменов современной психологии!

Почему мы так часто натыкаемся на мнение умных людей, что массу невозможно просветить, или, говоря более пафосно, возвысить? Неужели эта масса до такой степени глупа, что не в состоянии усвоить хоть какую-то истину? Просветители эпохи Просвещения искренне верили, что образование донесёт разум до всех; Маркс подхватил этот нарратив и продолжил верить, что классовое сознание обязательно пробудится. Коммунисты, разумеется, тоже в это верили, и после краха режима все эти сверхлюди, начитанные и воспитанные на идеологии материализма, внезапно начали заряжать воду у экранов своих телевизоров.

А что если масса не глупа, а просто существует в другом регистре? Представьте себе этих людей как зону поглощения смысла, а не его распространения. И вот вам наглядный пример. Самый мощный «проект смысла» в истории – это, разумеется, христианство. Казалось бы, если что-то и должно было донести идею до всех, так это присутствие Христа, а затем тысячелетняя институциональная машина Церкви. Но что мы имеем на деле?

Идея, то есть Бог как трансцендентное, грех, спасение, теология, осталась элитарным проектом. Её обрабатывали клирики, схоласты, мистики. Это вертикальное измерение веры, требующее интеллектуального и духовного усилия. Масса же взяла горизонтальное: зрелище. Мученики — это нарратив с кровью и героем. Страшный суд — это визуальный ужас на полотнах художников. Чудеса — это магия. Литургия — это театр с костюмами, музыкой, запахами. Всё это имманентно, то есть находится здесь, в чувственном опыте, и совершенно не требует интеллектуального труда.

Масса не «не поняла», она выбрала другой режим присвоения. Не концепт, а образ. Не смысл, а интенсивность. Отсюда вывод: масса — не есть пассивная аудитория, которую просто плохо просветили. Это активная сила нейтрализации смысла. Она трансформирует любую идеологию, политику, религию, снимая с неё смысловой слой и оставляя только спектакль. Масса не спит, она просто живёт в другом регистре.


Но тут можно возразить, что Церковь как институт закрывала доступ к теологии намеренно. Скажу даже больше, она была чрезвычайно последовательна в этом деле. Латынь как язык богослужения и Писания была барьером по определению. Библия на народных языках запрещалась или жёстко контролировалась, Тридентский собор в XVI веке прямо подтвердил эту политику. Вернуться к истокам, читать Августина или Фому в подлиннике, не говоря уже о Библии, это был привилегированный доступ. Церковь не просто не открывала дверь: она её охраняла под страхом смерти.

Но означает ли это, что если бы дверь открыли, масса вошла бы? Вот тут сложнее. Реформация это прекрасный эксперимент: Лютер даёт Библию на немецком, Кальвин настаивает на грамотности как религиозном долге, печатный станок делает текст массовым. И что происходит? Теология не становится народным достоянием. Масса берёт из Реформации не Послание к Римлянам и не учение о любви к ближнему, она берёт антиклерикальный аффект, иконоборчество, охоту на ведьм и начинает 30 летнюю войну, одну из самых кровопролитных в истории Европы. То есть снова интенсивность вместо концепта.

Так что оба тезиса верны одновременно, но говорят о разном. Клирики закрывали путь, и это исторический факт и моральный приговор институту. Но закрытый путь не объясняет полностью, что происходит, когда путь открывают. Масса не ломилась в закрытую дверь, она строила своё по соседству.

На протяжении всей моей жизни, практически в каждом втором споре оппоненту приходится искренне объяснять: я атакую не предмет нашего разговора (например, существование Бога), а то, как ты пытаешься это доказать. Предмет спора и слова о нём — это разные сущности. Практика показывает, что главная проблема дискуссий кроется даже не в том, что люди друг друга не слышат. Проблема в том, что один из них не понимает сам себя. В худшем — и зачастую самом курьезном случае — оба.

У советского философа Валентина Асмуса в книге «Учение логики о доказательстве и опровержении» есть фрагмент, идеально описывающий одну из фундаментальных ошибок. Если говорить просто: критика аргументации — это не критика вывода.

«Опровержение способа доказательства не есть ещё опровержение доказываемого тезиса. Возможно, что способ доказательства — неправильный, ошибочный, а доказываемое положение — само по себе, по существу своего содержания — истинно. Тогда задача заключается не в том, чтобы опровергнуть тезис, а в том, чтобы исправить способ доказательства...»

В логике структура любого доказательства стоит на трёх китах:
1. Тезис — то, что мы хотим доказать.
2. Аргументы — факты и основания.
3. Демонстрация — логическая связь между ними (способ доказательства).

Асмус указывает на простую истину: если вы разбили логическую цепочку оппонента или поймали его на использовании ложного факта, вы доказали лишь его некомпетентность. Ложность самого утверждения из этого никак не следует.

Представьте банальную ситуацию. Вы спрашиваете знакомого: «Который час?».
Тезис: Сейчас ровно 15:00.
Доказательство: Знакомый уверенно указывает на настенные часы, стрелки которых замерли на 3 и 12.
Опровержение: Вы подходите, берете часы в руки и видите, что в них нет батарейки. Вы заявляете: «Твое доказательство — чушь, часы стоят!».

Дальше ваш знакомый может объявить вас душным, токсичным и вообще Дьяволом во плоти, но нас интересует другое: вы опровергли его метод (ссылку на сломанный механизм). Но значит ли это, что сейчас не 15:00? Вовсе нет. Чисто статистически в этот самый момент на улице действительно может быть ровно три часа дня. Тезис «Сейчас 15:00» может быть абсолютно истинным, просто ваш знакомый — никудышный источник информации.

Истинность тезиса определяется его соответствием реальности, а не ораторским мастерством говорящего. Плохой адвокат может с треском проиграть дело невиновного, но от решения суда подсудимый не станет виновным «по существу».
В спорах сплошь и рядом используют дешевую уловку: находят самую слабую деталь в аргументации противника и выдают её крушение за крах всей его позиции. В логике это классическая ошибка — подмена опровержения тезиса опровержением аргумента. Если нас действительно интересует истина, а не эгоистичная победа в словесной перепалке, то, разрушив чужое доказательство, мы должны не праздновать победу, а искать корректный путь проверки самого тезиса.

Вчера я стал свидетелем, пожалуй, самого комичного и изощренного философского святотатства в моей жизни. Я не шучу, мне впервые довелось услышать такое определение категорического императива, которое заставило бы Иммануила Канта перевернуться в гробу.

Суть «новой трактовки» свелась к следующему: дескать, старик Кант учил, что мораль — штука интимная, у каждого своя, и вообще всё замыкается на твоем личном «я». Считаешь это добром? Значит, так оно и есть. Решил, что зло? Твое право. Разве не чудесно? Ну и самое главное: Человек никому ничего не должен. Это несмотря на то, что слово «Императив» значит безусловное требование…

Кант, величайший апологет объективного порядка, мгновенно превратился в проповедника рыхлого релятивизма и откровенной шизофрении. Для меня это интеллектуальное отклонения, стало эталонным образцом, который я, разумеется не смог обойти стороной. Закон, призванный объединить человечество, превратился в оправдание любого личного каприза.

А что на самом деле? На контрасте с этим хаосом реальный категорический императив — это холодная, твердость разума. Это не «мораль по вкусу», а попытка создать универсальный закон, который стоит выше обстоятельств, религии и уж тем более выше наших мимолетных «хотелок». Давайте посмотрим, как это работает. Кант предлагает два основных способа проверить свой поступок на «вшивость».

Первый способ, это принцип универсальности:
Перед тем как что-то сделать, спроси себя: «Хочу ли я, чтобы мой поступок стал всеобщим законом?»

Допустим, ты хочешь обмануть, чтобы получить выгоду. Если это станет законом, то ложь станет нормой, доверие исчезнет, и сама концепция «выгоды через обман» перестанет работать. Выходит, лгать нельзя.

Второй способ, это принцип человечности:
Никогда не относись к другому человеку (и к себе) только как к инструменту для достижения цели. Человек — это всегда конечная цель, а не средство. Использовать друга ради денег — это нарушение императива. Мы должны дружить с человеком, а не с его кошельком.

А чем императив не является? Многие путают Канта с бытовой моралью, но есть принципиальные отличия. Часто вспоминают золотое правило, но отличие от императива в том, что правило «не делай другим того, чего не желаешь себе» основывается на твоих личных вкусах и предпочтениях. Кант же говорит об объективном долге. Если ты мазохист, это не дает тебе права бить других.

Кант был анти-прагматиком, ему неважно, принесет ли ложь пользу (например, «ложь во спасение»). Для него ложь недопустима в любом случае, потому что она разрушает саму логику и ткань правды.

Само слово «категорический» означает «обязательный». Это не меню в ресторане, где можно выбрать добрый поступок по настроению. Это закон, который разум диктует тебе всегда. Это не про эмоции. Кант считал, что делать добро, потому что тебе «жалко» или «приятно», — это хорошо, но это еще не высшая мораль. Истинная мораль проявляется тогда, когда ты поступаешь правильно, даже если тебе этого совсем не хочется.

Таким образом, дорогие друзья, когда вы сомневаетесь, как поступить, примените эту схему:

Сформулируйте свое действие: «Я хочу украсть этот хлеб, потому что голоден».

Возведите в абсолют: «Каждый человек в мире должен всегда красть, когда он голоден».

Проверьте на логику: Если все будут красть, собственности не будет, магазинов не будет, и система сломается.

Вердикт: Действие аморально.

Дорогие друзья! Завтра в 12:00 пройдет моя лекция «Библейские тексты и современная культура: как древнее слово формирует настоящее». Приходите, будет интересно!

Библия — не только религиозный текст, но и культурный код, на котором во многом построена западная цивилизация. Даже если вы неверующий, многие образы, сюжеты и выражения вашей речи происходят именно оттуда.

О чём поговорим:
— почему в языке живут выражения «козёл отпущения», «запретный плод», «умывать руки»;
— как читать библейские сюжеты у Боттичелли, Рембрандта и Караваджо;
— почему Данте, Достоевский, «Матрица» и Marvel используют одни и те же архетипы;
— как библейские представления повлияли на мораль, право и культуру;
— как возник текст Библии и почему он остаётся живым уже тысячи лет.

Посмотрим на Библию не как на догму, а как на один из самых влиятельных текстов в истории культуры. Приходите, чтобы заново открыть книгу, которая написала наш мир.

Билеты можно приобрести по ссылке ниже 🎟️

https://checkout.tochka.com/6a2d0a4b-2f9f-45de-9079-61b4db8b79bf/pdt_QWsr0oa2dsoqEBei

На протяжении последних десяти лет я активно веду дневник и хочу поделиться одним интересным наблюдением. Я заметил, что письмо представляет собой отдельный инструмент мышления, а не только то, что это мышление описывает. Думаю, вам знакомо это хотя бы на уровне того, когда вы пишете сообщение кому-нибудь в мессенджере. Вы пытаетесь записать какую-то историю, но мысль сопротивляется: слова не подходят, формулировка кажется неточной, вы всё стираете и думаете заново. Тут мы видим, что акт записи давит на вашу мысль и одновременно трансформирует её. Таким образом письмо не вывод из мышления, а часть самого мышления.

В диалоге Платона «Федр» главный герой Сократ критикует письмо: он говорит, что записанное слово мертво, потому что не может ответить на вопрос. Живое знание рождается только в диалоге, где один собеседник давит на другого, уточняет, возражает, и мысль от этого шлифуется. Эта диалектика в сократовском смысле, не спор ради победы, а совместное нащупывание истины через столкновение позиций. К сожалению, большинство людей не видят в этом разницы, и искреннее желание разобраться в предмете или быть последовательным и честным в собственных утверждениях воспринимается как спор, к тому же весьма токсичный. Впрочем, это история стара как мир: Сократа за такие разговорчики вообще приговорили к смерти.

Но вернёмся к письму. Когда вы пишете и переписываете, вы воспроизводите эту же структуру внутри одного человека. Вы сами себе Сократ и сами себе Федр. Первая формулировка, это только тезис, который ваше же внутреннее «нет, не то» тут же оспаривает.

Именно поэтому написанное всегда немного другое, чем то, что вы «думали» до того, как начали писать. Мысль до письма есть скорее ощущение или направление, а не готовое содержание. Письмо принуждает её оформиться, и именно в этом усилии она меняется. Таким образом, письмо — это диалог с собой, притворяющийся монологом.

Сегодня утром решил немного культурно просветиться и разобраться в двух модных терминах: «нишевый» и «нормис». В результате я пришел к весьма любопытным выводам. Меня не столько интересуют сами понятия. Очевидно, что они описывают не масштаб личности, а просто модели потребления. Разница между ними заключается лишь в каталоге, из которого выбираются одежда или музыка, а не в самом акте выбора. И тем не менее для ясности коротко расскажем о значении этих слов.

Нишевый — это продукт или эстетика «не для всех», для узкого круга избранных. Нормис — обычный человек с конвенциональными вкусами, который плывет в строгом русле мейнстрима.

На деле оба термина являются прекрасной иллюстрацией того, как работает культурная индустрия. Суть в том, что капитализм не продает одно и то же всем подряд, это не так выгодно. Куда прибыльнее создать иллюзию выбора.

«Нишевость» — это никакой не выход за пределы системы, а просто специализированный сегмент рынка. Человек находит «непопулярную» эстетику в Pinterest или Instagram и вместе с ней покупает чувство собственного превосходства. Но структурно он остается таким же потребителем, как и фанат попсы. Интереснее всего то, что когда субкультуры создают эти термины («нормис», «нишевый», «позер», «тру»), они действительно верят, что защищают свою уникальность. На деле же они лишь воспроизводят рыночные механизмы на своем микроуровне. Каким образом?

Субкультуры думают, что противостоят потребительству, но на самом деле они просто создают альтернативную экономику. В этой экономике валютой становятся не деньги, а субкультурный капитал: знание редких групп, владение правильным сленгом, ношение определенной одежды («шарить»). Защищая свои границы от «нормисов», субкультура занимается ровно тем же, чем и любая корпорация: она оберегает свой бренд от размытия и создает искусственный дефицит.

Капитализму (или культурной индустрии) крайне невыгодно самому придумывать новые тренды, это дорого и рискованно. Гораздо удобнее позволить маргиналам и субкультурам экспериментировать в своих модных «гаражах».

Они придумывают новую эстетику, музыку и формы протеста. Они сами же формируют целевую аудиторию и упаковывают идею, навешивая на нее ярлык «нишевости». Как только продукт готов и его ценность доказана внутри узкой группы, рынок просто приходит, забирает эту эстетику, лишает ее радикального антуража и начинает массовые продажи. Без субкультур, которые сами себя каталогизируют, этот процесс был бы невозможен.

Таким образом, придумывая ярлыки вроде «нишевый», субкультурные деятели добровольно превращают свои идеи в товарную категорию. Как только вы назвали свою эстетику словом (дарк-академия, готика, панк, инди), вы выставили ее на полку. Вы упростили работу маркетологам. Выдавая себя за нечто радикально иное, субкультуры предлагают рынку готовый пресет: «Вот как должен выглядеть и что должен покупать человек, который хочет казаться сложным».

Это, кстати говоря, одна из составных частей главного парадокса современной культуры. Капитализм создает потребность во всем том, что призвано бороться с самим капитализмом. Желание «не быть нормисом» — это искусственно подогретая потребность убежать от стандартизации. И система услужливо подкидывает беглецу «нишевые» продукты: крафтовое пиво, инди-музыку на виниле, винтажную одежду и сложный сленг. Бунтарь покупает всё это, и чувствует себя победителем матрицы, а кассовый аппарат системы просто пробивает очередной чек.

Наткнулся на примечательную мысль у Шопенгауэра. Он пишет: «Задача одаренного ума не столько в том, чтобы увидеть нечто, еще никем не виденное, сколько в том, чтобы по поводу видимого всеми мыслить то, чего еще не мыслил никто».

Это чрезвычайно важная поправка к популярному в наше время представлению о таланте. Мы часто думаем: «Надо найти тему, которую никто не трогал». Но почти все великие темы уже трогали: любовь, смерть, власть, страх, вера, деньги, одиночество, красота, зависть.

Новизна же возникает не в теме, а в угле зрения. Можно написать банальный текст о смерти. А можно написать так, что смерть окажется не концом, а зеркалом всей прожитой жизни. Можно снять обычную улицу на телефон. А можно снять её так, что она станет образом человеческого забвения, времени, тревоги или надежды.

Выходит, важно не только то, что мы видим, но и то, что мы способны подумать по поводу увиденного.

Наткнулся на любопытную мысль в новой книге Николая Солодникова: «Религия без искусства немеет». Это утверждение кажется на первый взгляд глубоким, нам предлагают поверить, что вера, лишенная эстетического глянца, превращается в немую догму. Но так ли это?

Я уже как-то писал о том, что Христианство, как величайший проект Смысла, исторически разделилось на два принципиально разных вектора. Вертикальный и горизонтальный.

Первый — это Бог как Трансцендентное. Это пространство теологии, схоластики и мистического опыта, путь, требующий от человека предельного интеллектуального и духовного напряжения.

Второй путь — путь массы, выбравшей зрелище. Здесь смыслы заменяются нарративом «с кровью» (мученики), эсхатология — визуальным террором Страшного суда, а литургическое предстояние перед Богом — магией внешнего эффекта. То, что мы привыкли величать «церковным искусством» — золото, музыка, облачения слишком часто оказывается лишь имманентным суррогатом, предлагающим чувствам то, что должен был добыть дух.

В связи с этим у меня возник вопрос: нуждался ли в искусстве сам Христос? Ван Гог в письме к брату Тео выразил поразительную догадку: Христос был величайшим из художников, ибо Он пренебрег и мрамором, и глиной, и красками. Он работал над живой плотью. Этот Мастер, почти непостижимый для нашего современного, дерганого и огрубевшего сознания, не создавал объектов — Он создавал живых, бессмертных людей. Его «искусство» не нуждалось в посредниках.

До Реформации христианство действительно делало ставку на визуальное ошеломление. Пышность фресок и блеск алтарей внушали трепет прихожанину так же, как ребенок завороженно разглядывает картинки в книге, которую он еще не в силах прочесть.

Но для одухотворенного сознания вся эта роскошь, лишь сор. Истина самодостаточна. Без искусства она не теряет ровным счетом ничего, иначе Бог оставил бы нам музей, а не свое Слово. Книга разумеется тоже искусство, однако требует сотворчества и труда, музей же предлагает пассивное созерцание. Христианство в своем существе всегда было ориентировано на внутреннее преображение, брезгуя внешним глянцем, о чем прямо говорит Писание:

«Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что уподобляетесь окрашенным гробам, которые снаружи кажутся красивыми, а внутри полны костей мертвых и всякой нечистоты» (Матф. 23:27).

Если религии нужны внешние «подпорки» в виде высокого искусства, чтобы выразить себя, это повод задуматься о ее божественности. Зачем искать Творца в рукотворных залах, когда вся вселенная и сам человек — Его живая галерея?

Истина не немеет без искусства, немеет лишь то, что истиной не является. Напротив, засилье религиозного искусства в культуре часто свидетельствует не о духовном триумфе, а о внутренней пустоте. Это попытка заполнить эстетическим шумом ту тишину, в которой человек перестал слышать голос Бога.

Когда мне становится совсем скучно, я начинаю рыться в старых дневниках и нахожу мысли, записанные много лет назад, но в эту же самую дату. Эти мысли шестилетней или семилетней давности нередко источают юношеское разочарование: мир был устроен неправильно, люди были недостаточно глубоки, а я, разумеется, с колпаком юного просветителя уже тогда нес на себе тяжёлую обязанность всё это замечать.

Но среди этой торжественной тоски иногда попадаются записи, за которые прошлого себя хочется не только не осудить, а даже слегка похлопать по плечу. В них есть не только разочарование и отчужденность, но и редкая, спасительная самоирония. Сегодня я нашёл запись, сделанную ровно 7 лет назад в этот самый день:

Мне тут говорят: “Вы дальше собственного носа не видите”. Господи… этот человек вообще мой нос видел? Увидеть хотя бы половину моего носа — это уже заглянуть дальше, чем большинство людей когда-либо заглядывало за пределы собственного лица.

Одним из самых известных драматургов в истории был Жан-Батист Мольер — человек, фактически создавший классическую французскую комедию. Термин «биология» популяризировал Жан-Батист Ламарк. А героя романа «Парфюмер. История одного убийцы» одержимого запахами и убийствами, звали Жан-Батист Гренуй.

И таких Жан-Батистов в европейской истории, десятки. Но интереснее другое: откуда вообще взялось это популярное имя?

Мы настолько привыкли к словам «крещение», «крестить», «креститель», что почти не задумываемся об их происхождении. Кажется очевидным: есть крест — значит, от него и образовались все остальные слова. Но исторически всё как всегда много интереснее.

Самым известным «крестителем» в истории был Иоанн Креститель. Однако в оригинальном греческом тексте Нового Завета он называется не «крестителем». Там написано:

Ἰωάννης ὁ Βαπτιστής — Иоанн Баптистес.
На латыни — Ioannes Baptista.

Ключевое слово здесь — βαπτίζω (baptizo). Оно означает «погружать в воду», «окунать», «омывать». То есть буквально Иоанн был не «человеком с крестом», как его часто изображают на картинах, а человеком, который совершает водное погружение. И вот тут начинается любопытная языковая метаморфоза.

В славянских переводах Библии греческое baptizo перевели словом «крестить». Разумеется это не буквальный перевод, а церковное переосмысление обряда, уже тесно связанного с символом креста и определенным пониманием христианской традицией.

Получается, что привычный нам «Иоанн Креститель» дословно был скорее «Иоанном Погружателем». Отсюда же, кстати, происходит и слово «баптисты». Их название связано именно с практикой повторного крещения через полное погружение в воду.

А дальше язык делает ещё один красивый кульбит.

Иоанн по-французски — Жан.
Baptista превращается в Батист.

И вот, пророк с берегов Иордана, погружающий людей в реку и лично крестивший Христа, спустя столетия неожиданно превращается в элегантного французского Жан-Батиста в кружевных манжетах и парике.

То есть имя «Жан-Батист» буквально означает: «Иоанн, совершающий погружение в воду». Назвать сына в честь Иоанна крестителя именем Иоанн кому-то видимо показалось недостаточным, ведь помимо этого Иоанна в Библии упоминается еще четыре персонажа с таким именем. Вот так однажды и решили сделать не как у всех и назвали ребенка «Иоанн, совершающий погружение в воду»!

Слава Богу, что меня не назвали Георгием Победоносцем…