Поговорил с Гребенщиковым о новом альбоме, эмиграции и войне.
"Одна страна напала на другую, каждый день гибнут люди, святость человеческой жизни попирается сапогами. И все начинают к этому привыкать, вот что страшно". https://spress.cc/svyatost-chelovecheskoj-zhizni-popiraetsya-sapogami-boris-grebenschikov/

В селе Ехегис, где расположен древнейший в мире еврейский некрополь, строят детский лагерь для беженцев из Арцаха. Сейчас волонтёры оборудуют это место для жилья, отвезли матрасы, кровати, бельё, еду, но самая большая проблема с транспортом. Волонтёров постоянно надо заменять, не все могут оставаться на ночь, поэтому и возить их приходится часто.

Если у вас есть возможность помочь с транспортом - разово или на постоянной основе, напишите Валерии - @Kopirovskaya Поможем детям поскорее обрести новый дом!

Поговорил с директором Института Кавказа Искандаряном о карабахской трагедии, ее причинах и о том, что теперь делать.
"Армения вряд ли простит России сдачу Карабаха. Да, будут какие-то отношения, но политическое влияние слабеет на глазах уже сегодня, а завтра оно будет ничтожным. План – продержаться, пока не изменится геополитическая ситуация. И тогда, возможно, появятся какие-то варианты, до которых как минимум нужно дожить". https://www.opendemocracy.net/ru/bolshinstvo-armyan-uehali-is-nagornogo-karabakha-iskandaryan/

МЕЦАМОР
Летом я был в Мецаморе, это древнее городище в сорока минутах езды от Еревана. Название переводится как «большое болото», что само по себе уникально: болот в Армении почти нет, климат очень сухой. Именно поэтому здесь не растет голубика. Аргентинская, если не ошибаюсь, голубика продается в ереванских магазинах за сумасшедшие деньги. Клубника стоит копейки, а черника в пять раз дороже.
При советской власти неподалеку от этого места появилась атомная электростанция. Но еще до того, как ее построили, в Мецаморе произвели раскопки и обнаружили древнюю цивилизацию, очень развитую, несмотря на пятое тысячелетие до нашей эры. Там была своя обсерватория, металлургические цеха, свои деньги, много чего было, полноценная, почти современная жизнь.
Потом все это куда-то исчезло, растворилось. Почему, сейчас уже установить сложно. Просто было, а теперь нет. А ведь жило сто или даже больше тысяч людей. От них остались только огромные каменные фаллосы, как будто древняя цивилизация Мецамор показала хер будущему и погибла.
В музее мы видели медные и бронзовые скульптуры. Немного наивные, но по-своему изящные, видно даже выражение лиц. Женщины, мужчины, животные. Почему-то много аистов, которые стояли и никуда не летели.
Мы вышли из музея, было нестерпимо жарко. Это плоское, равнинное место, открытое прямым лучам солнца. Уже на выезде из села я увидел на деревьях огромные черные гнезда. На них сидели белые длинноногие птицы. Это аисты, они никуда не исчезли.

ТУРИСТ
В Москве на Миуссах есть бомж по кличке Турист. Когда-то давно он собрался попутешествовать, тщательно упаковал вещи, присел по русскому обычаю на дорожку, да так и не встал. С тех пор прошло много лет.
Он сидит в Миусском парке на третьей скамейке слева от входа. В ногах у Туриста поставленные один на другой тюки, старый чемодан, пакеты. Иногда он ложится и долго лежит так, не шевелясь. Как-то проходя мимо, я решил, что он умер. Но потом Турист сел и долго смотрел в пространство перед собой. Мимо меня, я не знаю, куда. Вид у него всегда такой, как будто он только что прилетел или вот-вот улетит. Так ведут себя люди на пересадках в зале ожидания международных аэропортов.
По газону носились за мячиком маленькие собачки. Студенты пили пиво, мужики водку. Моих друзей забирали одного за другим, начался ковид, потом война, а он все сидел и не мог подняться.
Последний раз я видел Туриста перед отъездом из России. Я должен был себе его показать, чтобы решиться уехать. «Я рискну, — думал я. — Я не стану таким, как ты».
И вот я уехал. Я очень спешил. Мне вдруг стало казаться, что я всюду опаздываю. Надо успеть начать новую жизнь, пока еще остаются силы. Я быстро перемещался, знакомился с новыми людьми, ругался со старыми. Много работал, и первое время даже казалось, что все в порядке. А потом стало ясно, что мир продолжает трясти, ничего не кончилось. И укрыться от этого негде. Нет никакой новой жизни, есть только непрекращающийся бег. Так бегают в парке дядьки за пятьдесят. Утром идешь на работу — они бегут, наворачивают круги. Вечером идешь с работы — опять бегут.
Мне не успеть, я не могу вечно бегать наперегонки непонятно с кем. Они (кто они? какие-то они) победили. А я, получается, проиграл. Силы кончились.
Я шел по Парку Шевченко за церковью Сурб Лусаворич, на плече у меня был тот же рюкзак, с которым я когда-то вышел из московской квартиры. Студенты пили пиво, мужики водку. За левым плечом остались детские аттракционы со скрипучими каруселями. Лошадки все еще куда-то бежали, но вид у них был замученный. На американских горках кто-то истошно вопил, кто-то ржал. Трос натянулся и гудел, он мог порваться. Это было уже несмешно и невесело.
Я шел по парку и читал новости в телефоне. Пруд с большими белыми утками. Обстреляли Одессу, погибла девочка. Роллердром за церковью, скейтбордисты. На трассе по дороге в Цахкадзор сгорела маршрутка. Памятник Шевченко. В Москве дали семь лет тюрьмы за антивоенный плакат. Дом русской книги. В Степанакерте женщина упала на улице от недоедания, взорвалась бензоколонка, разрушен дом…
У меня защемило сердце, и я присел на скамейку. А потом лег.

Третья большая война за неполные два года. Война уже входит в привычку. Если это не Третья мировая, то что? И сделать ничего невозможно, только помогать тем, кто рядом, и стараться хорошо относиться друг к другу. Старый мир рушится, голыми руками лавину не остановишь. Меня только удивляют те, кто в эти минуты ругается, клеймит, обвиняет. Вы что, собрались жить вечно? Вы настолько уверены в себе? Завтра по вам прилетит ракета, и все это перестанет иметь значения. Ракета не разбирается в вашей политической позиции, взглядах, пристрастиях и заслугах. Она не заглядывала в ваш банковский счет. Ракета глупая, она просто хреначит и все. А когда ракет много - тем более. Смерть рядом, она вокруг нас. В этой ситуации можно найти себе занятие поумнее, чем выясняться и настаивать на какой-то мифической правоте.

НАВЕРХ В ПОЛНОЙ ТЕМНОТЕ
В августе к подъезду привезли новую кабину лифта и подъемный механизм. Работали с энтузиазмом: выгружали, распаковывали, ели хоровац с огурцами на капоте припаркованного к подъезду ниссана. Потом устали и исчезли на месяц.
Я обрадовался. Как всякий человек, проживший жизнь в России, я ужасно боюсь перемен. Ты надолго попадаешь в зависимость от суровых людей с гаечными ключами и дрелями, которые будут распоряжаться твоей жизнью круглые сутки. И твой дом — как бы уже не твой.
По-моему, лучше ничего не менять. Я и эмигрировал из-за того, что наш дом в Москве поставили на капитальный ремонт. В этот момент я понял, что страна катится в пропасть, а в Кремле засели преступники. И уехал. Где я был восемь лет? Ждал капремонта! Ждал и трясся от страха.
Появились они в сентябре, за несколько дней до обстрела Степанакерта. «Вонц ек, — спросил я, увидев их у подъезда. — А скоро заработает лифт?» «Все будет хорошо, не волнуйтесь, — сказал рабочий, — но лифта пока не будет».
Каждый раз, спускаясь вниз, я заглядывал в пустую темную шахту. Она притягивала меня, я думал: «Что там внизу?». И сам отвечал себе: «Скоро увидишь. Ведь ты же туда идешь!».
Началась война в Израиле. Я окреп. Каждый день два-три раза я поднимался на девятый этаж. В первые дни мне казалось, что не выдержит сердце. А потом я понял, что выдержит.
В шахте было темно, но там явно шла какая-то работа. По вечерам что-то дико грохотало, гаечные ключи падали на плитку, дрель верещала, летели искры. Они спешили. Я мысленно подгонял их: «Скорее, скорее, успели бы до новой войны!».
События стали развиваться с такой скоростью, что пока дойдешь с первого этажа на девятый, обязательно что-то случится. Или кого-нибудь убьют, или, наоборот, спасут. И не угадаешь, пока не войдешь в квартиру.
Я шел по лестнице. Двумя этажами выше хныкал ребенок, судя по голосу, девочка, и пожилая женщина успокаивала ее. Говорили на арцахском диалекте. В нем много русских слов, и я немножко понимал, о чем речь. «Ничего, — говорила женщина. — Потерпи, деточка. Еще немножко осталось. Сейчас придем, включим телевизор и узнаем все новости».
Я сунул голову в шахту лифта и посмотрел наверх. Там тоже было темно.

Был сегодня в сетевом магазине на проспекте Маштоца. Стою к кассе - у продавщицы звонит телефон. Она коротко отвечает:
- Маштоц!
Но ведь я же был в Ошакане, я знаю, как выглядел Месроп Маштоц, создатель армянского алфавита.
А тут передо мной милая молодая девушка с татуажем бровей. Разве у Маштоца был татуаж бровей?
Аналогичный случай произошел со мной как-то давно в России. Я продавал по объявлению собрание сочинений Канта. И опять же раздается звонок:
- Можно Канта?
- Вы можете называть меня просто Иммануил.
И внимательно посмотрел в зеркало.

Вадим Калинин:

Мы строили, строили
И наконец
Построили бомбу,
Тюрьму и дворец.

Потом мы разрушили чертов дворец
И думали старому миру конец.
А утром проснулись...
Чувак, посмотри,
На месте дворца
Встали новые три.

И хмурое небо.
И бюст палача...
Быть может с тюрьмы
Или с бомбы начать
Нам новый виток разрушенья?

Но как нам без бомбы
Разрушить дворец?
И где нам держать
Непокорных овец?
Товарищ, ты видишь решенье?

Это совершенно не вовремя и не к месту, но я наконец закончил книжку, которую писал целый год. Даже полтора. Не думал, что буду заканчивать ее в такой ситуации, но уж как получилось. Она начинается с того, что главного героя тошнит в аэропорту Домодедово, а в конце он лежит на скамейке в ереванском парке и не знает, как дальше жить.
Предыдущую книжку прозы можно приобрести в магазине Common Ground Books & Spirits. Ереван, Проспект Баграмяна, 6.

Дал интервью прекрасным людям из проекта "Очевидцы". Разговор происходил в парке у СКК Демирчяна. В какой-то момент, когда я стал ругать Путина, из-за скамейки вышла мультяшная белка с орешком и стала дико орать. Ей не нравилось то, что я говорю. Совершенно очевидно, что белки - за Путина.
В итоге эти куски в интервью не вошли, а вошел разговор о коллективной вине, о том, как война в Армении связана с войной в Украине, о том, что пути назад нет (и не надо) и главное сейчас - чтобы хватило сил. Мы проходим большую проверку. Не только нравственную, психологическую или идейную. Но и банально физическую. Во что бы то ни стало надо ее пройти. https://www.youtube.com/watch?v=9jAUqE6ZGVc

В Ереване очень вежливые водители. Настолько, что это может стать проблемой. Вчера я переходил дорогу в неположенном месте. Это нормально, здесь люди ходят и ездят так, как им удобно, просто надо договориться между собой. Все легко идут и едут на красный свет, но при этом стараются пропускать друг друга.
Правил не существует. Человек безо всяких сомнений едет под кирпич, и, если вдруг к нему осмелится подойти полицейский, разговор будет такой:
- Ты что, не видишь, что вокруг творится? Сначала порядок в стране наведи, а потом я буду ездить по правилам!
Ну и главный аргумент: "Я еще нормально вожу, а вот грузины вообще сумасшедшие!".
Когда просишь объяснить, отвечают обычно так: "Армянин выезжает на встречку перед самосвалом и до последней секунды надеется, что успеет свернуть..."
- Ну и?
- А грузин даже не пытается, просто гонит по встречке. Пусть самосвал сворачивает.
И вот я перехожу дорогу и пропускаю машины. Передо мной новенькая, как с конвейера, семерка, из которой доносится громкая немелодичная музыка. Здесь много старых советских машин в идеальном состоянии. Во-первых, климат сухой, железо сохраняется лучше. Во-вторых, их заботливо реставрируют. Есть даже мем такой: "После смерти машины попадают в Армению!".
За рулем мужик в огромных темных очках и косухе на голое тело. Я стою - и он стоит. Мы стоим. Потом ему это, видимо, надоело, он стал сигналить. Настойчиво так. Высунулся из окна, отчаянно жестикулирует: проходи, дескать.
Ну и я уступил. Вернее, перешел. Иначе дело могло кончится дракой. Он бы вышел из машины и набил мне морду за то, что я не даю ему проявить благородство.

В четверг читаю тексты в Мама джан, рассказываю истории и отвечаю на вопросы. Приходите на интересное мероприятие, я, возможно, тоже там буду.
26 октября, кафе "Мама джан", ул. Спендиарян, 5. Начало в 20-00.
https://www.facebook.com/events/144969482008937

Ереван — суровый северный город.
Я понял, что я местный, когда вдруг заметил, что даже в двадцать градусов надеваю свитер, а то и куртку. Потому что вечером может резко похолодать. Это такая психология: сейчас хорошо, но рано или поздно обязательно будет плохо. Причем внезапно.
В начале октября, как раз перед израильской войной, у нас было похолодание. Я надел свитер, на него куртку и сел в автобус. Две пожилые женщины очень эмоционально что-то обсуждали между собой. Одна из них только что в самом центре города видела мужчину в трусах. На лице — смесь восторга и возмущения. Для Еревана мужчина в трусах на улице — это как женщина без трусов. Волнует, тревожит. Об этом будут говорить еще долго.
— Он, наверно, русский, — говорит одна. Имея в виду, что вот ведь какой нецивилизованный народ, дикари, варвары.
Вторая энергично кивает.
Мне стало обидно, и я вмешался:
— А чего сразу русский? Может, американец?
Они удивленно обернулись ко мне, но согласились и закивали, теперь уже обе. Да, эти тоже дикие. Они могут. Южане, что с них возьмешь.

Больше историй — уже сегодня на моем литературном вечере в кафе «Мама джан». Улица Спендиаряна, 5. Начало в 20-00.

Дмитрий Быков 26.10.2023 в программе "Один":
- Знакомы ли вы с ереванскими рассказами Шенкмана?
- Знаком и высоко ценю. Шенкман очень вырос за последнее время. Я могу сказать почему: эмиграция дисциплинирует. Мне кажется, в России у него не было ни времени, ни достаточной готовности написать так и то, что он может. А тут и ереванская среда, и, может быть, отрыв от корней, и смена основных занятий, потому что журналистика всегда несколько расхолаживает... Все это заставило написать его первоклассную прозу. Я очень надеюсь, что она будет издана.

Это отрывок из моего интервью с Натальей Горбаневской, поэтом, диссидентом, одной из восьми человек, вышедших на Красную площадь в 1968-м, протестуя против вторжения советских танков в Чехословакию. Именно отсюда выражение "выйти на площадь".
Всех восьмерых репрессировали, Горбаневскую направили на принудительное психиатрическое лечение.
Она умерла десять лет назад, в 2013-м, чуть-чуть не дожив до нового вторжение русских танков в Европу. Я говорил с ней в Москве, в полутемной квартире на Садовом кольце, за два года до смерти. Сейчас перечитал и вижу, что не устарело.

*Более тридцати лет вы живете во Франции. Как вам кажется, почему русские за границей — сплошь правые по своим убеждениям? Все за то, чтобы навести порядок твердой рукой. Запретить, разбомбить, отнять. В Америке, во Франции, в Израиле, где угодно.

Русские во Франции забывают, что они тоже «понаехавшие». И что расистская логика крайне правых в любой момент может обернуться против них.
Помню, приехала в Америку, и мне говорят: «Тут жили пуэрториканцы, но мы их вытеснили». Боже мой, как вы, русские евреи, можете говорить такие вещи! А если вас потом вытеснят?
Вообще говоря, либеральное сознание, включающее в себя и толерантность, было свойственно диссидентской части эмиграции. Но эмиграция ведь не была сплошь диссидентской. Эмиграция в те годы, не забудьте, была еще и криминальной. Советское государство избавлялось таким образом от уголовного элемента. Плюс к этому в эмиграцию внедряли немалое количество агентов. И была экономическая эмиграция, не отягощенная либеральным сознанием.

Полностью здесь: https://polit.ru/articles/intervyu/pravo-ne-proshchat-2011-05-19/?fbclid=IwAR3GN5wo4MDjflosWLQz0jOKXSxEaC5Zme09W7o0JMeQQFbD6FsvFDOsN7k
Кстати, к интервью стоит фото Горбаневской, снятое человеком, написавшим на меня донос, большим либералом и демократом.

Что меня больше всего поразило из произошедшего в Махачкалинском аэропорту: чуть не убили узбека, приняв его за еврея. Тут на самом деле нет ничего смешного.
Я уже видел такое зимой 2021-го, почти три года назад. Шли массовые протесты по поводу Навального или что-то в подобном роде. Мне и тогда было на это насрать и сейчас. Но я работал. Центр был перекрыт, всюду стояли автобусы с омоном и оцепление. Было очень холодно. Я вышел из метро "Чистые пруды" к памятнику Грибоедову и меня тут же остановили. Сунулся туда, сюда - не пройти. Позвал старшего, долго с ними базарил. В конце концов прошел, разумеется. Сказал, что идут в церковь помолиться за московский омон. А оттуда дворами - к редакции.
И вот за это мне абсолютно не стыдно, вообще плевать. Я что угодно скажу, если надо сделать работу. А стыдно мне за другое.
Пока я все это проделывал, от метро в сторону Грибоедовского загса по льду медленно шел пьяный. Его покачивало. Одет он был скудно, на штанах и куртке - следы грязи, видимо, уже несколько раз падал. Нормальный московский алкаш, брат.
Он дотащился до омоновского автобуса и стал что-то им говорить. Типа, а что случилось, ребята, а чего это вы тут. В общем, задавал правильные вопросы. Потому что действительно, все это выглядело ненормально. И это его город, а не зверья с дубинками.
Его окружили пятеро. Сначала разбили лицо, потом врезали дубинкой в живот, повалили на лед и стали долбить ногами. Когда он совсем перестал шевелиться, закинули в автобус, снова сели и разлили кофе из термосов. Нашли главного оппозиционера и обезвредили. Приняли за Навального.
Я стоял рядом, в пятнадцати метрах, все это видел и слышал. И ничего не сделал. До сих пор простить себе не могу. Но у меня была работа, репортаж, будь он навсегда проклят.

Первый год жизни в Армении все активно меня угощали и, что самое неловкое, оплачивали счет в кафе. В конце концов мне это надоело, я сказал: "Ребята, все, хватит. Я уже не гость, надо ломать систему. Сегодня плачу я".
- Да, конечно, - говорит человек. - Ты теперь такой же, как мы. - Подходит к стойке и оплачивает общий счет.
- Но почему? Мы же договорились!
- А тут уж кто первый успел!

Казак еврея не обидит.
2014 год, сентябрь. Ростовская область, маленький городок рядом с границей. В двух часах езды отсюда идет война.
Захожу в администрацию. За столом статная бесконечно доброжелательная казачка:
- Вы действительно из Москвы? Правда? Работаете в газете? А как это - работать в газете? Вы публицист, что ли, или как это называется?
Минутой позже:
- По-моему, вы не русский. Ну, я это по фамилии вижу.
- Я еврей.
Никакой злобы, никакого раздражения - сплошная доброжелательность. Бесконечно удивлена. Она никогда еще такого не видела:
- Вот прямо еврей? Нет, серьезно. Вы ведь не шутите? Я никому не скажу. Это же так необычно, согласитесь...
Я соглашаюсь. Действительно необычно.
Через два дня после этого разговора люди, которые должны были встречать меня в Донецке, позвонили и сказали, что ехать не стоит. "Ты не проедешь. В Красном Луче казаки. С первого же блокпоста тебя отведут на обочину".
- Почему?
- Просто открой свой паспорт.
Через три недели мы все равно проехали. Нашли способ. Но про казаков тогда мне стало многое ясно.

Русские в Ереване делятся на тех, кто ведет мастер-классы по поиску своего астрального я, и тех, кто снимает двухкомнатные квартиры на четверых. Где-то посередине между этими группами — я и мои друзья.
Месяца через два после начала войны к нам сюда приехала специалист по личностному росту, когнитивный хирург и ментальный менеджер Настя. Но это ничего, с этим еще можно смириться. Хуже, что, как оказалось впоследствии, Настя приехала нас спасать.
Я узнал о ее существовании из чата. Она пришла туда и стала объяснять, что у нас большие проблемы. Мы подавлены, травмированы, лишены доказательного бодипозитива, без ее поддержки нам тут просто не выжить. Международно признанная методика!
Строго между обсуждением хардкор-групп и поиска подработки она разместила подряд пять постов. Каждый из них начинался словами «Приветствую вас в солнечном Ереване!», а заканчивался вопросом: «Могу я вам чем-то помочь?».
После пятого поста ей ответил Максим. Очень вежливо.
«Здравствуйте, Настя! Да, вы можете нам помочь. Очень нужны деньги. Тысяч двадцать, а лучше сорок. Каждый вечер вы можете застать нас с друзьями в пивном баре «Илик». Будем рады встрече, спасибо».

"В углу разместилась еврейская семья. Красивая полная девочка заворачивала в угол скатерти чайную ложку. Мальчик постарше то и дело смотрел на часы. Мать и отец еле слышно переговаривались.
Мы расположились у стойки. Жбанков помолчал, а затем говорит:
— Серж, объясни мне, почему евреев ненавидят? Допустим, они Христа распяли. Это, конечно, зря. Но ведь сколько лет прошло... И потом, смотри. Евреи, евреи... Вагин — русский, Толстиков — русский. А они бы Христа не то что распяли. Они бы его живым съели... Вот бы куда антисемитизм направить. На Толстикова с Вагиным. Я против таких, как они, страшный антисемитизм испытываю. А ты?
— Естественно.
— Вот бы на Толстикова антисемитизмом пойти! И вообще... На всех партийных...
— Да, — говорю, — это бы неплохо... Только не кричи.
— Но притом обрати внимание... Видишь, четверо сидят, не оборачивайся... Вроде бы натурально сидят, а что-то меня бесит. Наш бы сидел в блевотине — о'кей! Те два мудозвона у окна разоряются — нормально! А эти тихо сидят, но я почему-то злюсь. Может, потому, что живут хорошо. Так ведь и я бы жил не хуже. Если бы не водяра проклятая...
Один майор говорил другому:
— Необходима шкала ценностей, Витя. Истинная шкала ценностей. Плюс точка отсчета. А без шкалы ценностей и точки отсчета, сам посуди...
Другой по-прежнему возражал:
— Есть факт, Коля! А факт — есть факт, как его ни поворачивай. Факт — это реальность, Коля! То есть нечто фактическое..."

Сергей Довлатов "Компромисс"