#зарисовка #фелаи

белые простыни пахли смертностью инока, слезами Бога, древесной истинностью и фантомно — кровью. их грязь неуловима для движений человеческого глаза, не отпечатывается на сетчатке, не посылает импульсы в мозг, но фëдор чувствует её — чувствует своим тонким, каким-то прозрачным, неощутмым чутьëм. волчьей чуйкой, кошачьей мудростью, избитой жизнью интуицией. он не испытывает чистоты от их режущей глаз белизны, от их запаха медицинской накрахмаленности, вбивающейся в ноздри так неощутмо, но так навязчиво. он не чувствовал сейчас ничего, что могло бы свидетельствовать о его человечности и грамме души. он разодранная вдребезги книга, разбитый фарфор, исполосованный шрамами мрамор, бескрылая птица, древнейшая статуя. он — вековой гравий, погрызанный гранит, слезшая шкура змеи — прозрачная и ребристая. фëдор никогда не был нежностью ладоней, тëплой кожей между пальцев и в изгибе шеи. фëдор был острыми рëбрами, царапающими ногтями, кусающимися клыками и едким, ядовитым языком.

это никогда не казалось истиной, вверенной дорогой по тысячам линий тысяч путей; это никогда не было правильным, никогда верным, но фëдор оставался таким — острым и колючим; болезненной язвой под губой, злой опухолью, открытым переломом. фëдор всегда был болью — во всех её проявлениях, во всех форматах и формах, с той честностью, с той праведностью, с тем покорнейшим разрушением с чужой руки.

фëдор истреблял всё, к чему прикасался.

и любовь николая — тонкие лепестки роз, прозрачные нити шелкопряда, морозный румянец и сибирский озноб — была уничтожена вдребезги, безжалостно, первобытно и дико. так, как сносили храмы Христа.

и фëдор упустил свой храм. пропустил сквозь пальцы рассыпавшийся пепел и каменную крошку былого величия, былых обещаний, былого «люблю».

фëдор теряет всё, что пытается поймать.

ведь его тиски расплавляют сталь, крошат гранит, тушат вулканы, закапывают ростки только проклюнувшихся листьев.

его любовь всегда разрушительно губительна для всего, что существует.

#зарисовка #фелаи #драббл #au

зима. мороз подкрался незаметно и быстро, расстилая снежные ковры поверх сухих и жухлых трав. холод пробрался везде — от него не сбежишь, не спрячешься в шубе, не прогонишь огнём костра. он злой, колючий, щипет за щëки, кусает красные руки и так и норовит залезть под шубу. мысли растворяются в белом горизонте, неразличимом и пустом — становятся такие же пустые и белые, и совсем холодные.

зимой всегда так — остывает не только тело, но и душа.

фëдор идёт по снежным следам, пряча лицо от холодного ветра в меховом капюшоне, увязает в снегу. перед глазами — храм; голубовато-серый, одинокий посреди всего пустого белого и совсем неживого. колонны покоцанные и грязные. достоевский смотрит назад — небо растворилось, словно его тоже засыпало снегом; горизонт различим только по редким вкраплениями деревьев.

николай впереди останавливается у входа, и фëдор догоняет его, шагая по чужим широким следам.

мрачное одиночество сочилось из под трещин, из под тяжëлых дверей храма, и фëдор впитывает его в себя, вдыхает с холодным воздухом и запахом сырости. внутри храм кажется больше и мрачнее. он касается подушечками пальцев каменных стен, ведëт по трещинам, изучает каждую, запоминает, откладывает в памяти как то, что можно вспомнить.

гоголь любит такие места. безлюдные, тихие, одинокие, в которых он всегда молчит; молчит по особенному. он прячется в них, но фëдор не знает от кого: от мира, людей, или может себя. это игра в угадайку — напрямую нельзя, лишь можно попросить подсказку.

и с некоторых пор он начал любить брать с собой достоевского. гоголь погружается в море молчания, закрывается в себе на восемь замков — и одновременно открывается на все двести, только с другой стороны. николай молчит, и этим говорит молчать тоже.

и фëдор молчит.

он мог бы спросить о месте, об истории места, мог бы сказать «на кой чëрт нам это нужно?», но он молчит. понимающе, смирëнно, позволяя николаю бесшумно плыть по храму в своём собственном одиночестве, растворяясь в морозном паре, теряясь между щелей стен.

— тебе здесь нравится?

шëпот — стекольный. дрожит, отдаëтся эхом по каменным стенам. он кажется больше и глубже. голос коли кажется так совсем хрупким.

— нравится. я чувствую покой.

николай подходит, взяв чужие руки в свои — греет дыханием. костлявость зима презирает. жмëтся холодными щеками, пока глаза — скорбят. и фëдор не знает о чëм.

— о чëм ты надрываешь сердце? — фëдор не хочет спрашивать о скорби, но на языке так и вертится, и он хмурится, а николай улыбается — прикрывает глаза и улыбается, губами прижавшись к костлявым пальцам.

— о весне.

14.11.24

котята

сигма: достоевский-сан, почему вас не было вчера на собрании?

фëдор: были проблемы, извиняюсь.

николай: и как давно я стал для тебя проблемой?

*напряжëнное молчание*

#хэд #фелаи

#зарисовка #достозаи

— есть ли у тебя смысл жизни, достоевский?

фигура на шахматной доске сдвигается, делая ход. дазай смотрит из полуприкрытых глаз мутью.

— у нас что, допрос? — фëдор наклоняется над доской, заправляя выбившуюся смольную прядь за ухо, раздумывая. в полумраке комнаты, в чëрной рубашке, он выглядит бледнее, чем когда-либо.

— у нас вечер откровений. разве ты не знал? — осаму откидывается на стул, запрокидывая голову. — когда я звал тебя сюда, ты прекрасно знал мотив.

— ты прав.

он улыбается. осаму думает, что улыбаясь так фëдор выглядит красивее. красивее, чем обычно. и осаму не может не улыбнуться в ответ.

— у меня нет смысла. у меня есть цель. — фëдор слегка наклоняет голову — я многое терял в своей жизни, но точно не цель. совершалась одна, появлялась другая. цель — это, своего рода, смысл, который ты можешь достичь, дотронуться пальцами, увидеть то, ради чего долгие годы остаëшься живым. а смысл от тебя не зависит. он ускользает, убегает, исчезает, заканчивается, заставляя быть в вечной погоне.

шах. чëрный ферзь зловеще стоит на одной диагонали с белым королём.

— ты хотел умереть?

— пытался.

— и что тебя остановило?

— моё наказание. в виде вечной жизни.

король совершает рокировку.

— а за какое преступление?

фëдор замолкает.

на лице — тень. глаза смотрят в пустоту, потому что старые раны кровоточат, шрамы не затянулись полностью, они продолжают болеть и напоминать о себе зудящей болью, пока воспоминания проносятся перед глазами, призраками хватая за плечи. достоевский — его стан, спокойствие и непоколебимая холодность — сейчас бледный и уязвимый, позволивший дазаю надавить на больное осознанно, чтобы снова увидеть свою кровь на чужих руках.

— не столь важно.

#зарисовка #фелаи #au

когтистые руки очерчивают линию ключиц и острые скулы, мнимо нежно, надавливая на бледную кожу, прожигая взглядом — нечеловечно опасным. огненно пожирающим.

фëдор любуется. его улыбка — адреналин. живой, бурлящий по жилам. грань жизни и смерти, грань страха и интереса.

— фëдор... — тянет николай полу-шëпотом, припадая бледными губами к фарфоровой груди, вздымающейся в частном дыхании.

он скользит по костлявой шее устами, поцелуи ожогами расцветают на коже, алеют, покалывают. фëдор млеет, выдыхает шумно, сжимая в руках позолоченную нитями простыню, борясь с желанием окунуть пальцы в чисто-снежные волосы. они рассыпаются по плечам, струятся по груди, путаются на концах, обрамляют бледный лик.

вампиры пристрастны к длинным волосам.

— вам, достоевский, не идëт быть крестьянином.

речи — мëд. они льются рекой, опьяняют, вводят в забвение — словно в этом мире сейчас существуют только они в бархатных покоях и тонкий месяц за алыми витражами.

гоголь смотрит. впитывает каждый взгляд, каждый сантиметр, запоминает, изучает — режется о скулы и рëбра, теряется в тëмных лунах под глазами.

ему недостаточно. губы скользят по бëдрам, закидывает чужую ногу себе на плечо. глаза — уставшие и ожидающие — смотрят в ответ тускло, колят мутью возбуждения. ступает по грани, вкушает плод с опасно острого ножа.

гоголю нравится.

— вы были бы прекрасным лордом — труд не для ваших бледных рук. — шепчет горячо, утыкаясь носом в шею, вдыхая запах тела с блаженством, прикусывая кожу совсем слегка, позволяя себе насладиться вкусом едва выступившей крови, сладкой от страха и адреналина.

достоевский утопает — в бархате подушек и в голосе, сводящем с ума, унося с собой ещё глубже на дно.

страх со страстью, горечь кровоточащих укусов с блаженством поцелуев.

им нужно больше, обоим.

— я весь ваш. — срывается с губ неосмотрительно честно.

николай оскаливается, обнажая белоснежные клыки.

— вы весь мой.

Федор для Оверлейна на день рождения немношко с опозданием
кукла с прошедшим!!!

#зарисовка ; #фелаи ; почти!#нц

исполосованное ребристыми шрамами, закалëнное в боях и перестрелках тело, истинно грубое, никогда мягкое, сейчас касалось его собственного с осторожным, трепетным благовением.

николай никогда не бывает нежен.

улыбка, словно рана, алая и жгучая, она сверкала на его бледном лице опасным оскалом, пугающим лезвием, скручивая все внутренности живота, разрывая ниточки эго лопающимися и натянутыми струнами. он был страшен своей весëлой, яркой яростью, вгрызающейся прямо в глотку, блокируя дыхание, голос и смелость, которые когда-то посмели явиться в его присутствии и позорно были отправленны в самую глубь нутра.

но прямо сейчас мозолистые руки гоголя очерчивают весь его бледный и тонкий силует, скользят по болезненно выступающим костям, останавливаются на бëдрах, с придыханием проводят и по ним, ниже, нежнее, осторожнее.

фëдору нравится до безумия.

он запрокидывает голову, роняет тяжёлый вздох если чужие движения становятся слегка откровеннее и горячее, позволяет изучать себя вдоль и поперëк, считывать кончиками пальцев, пытаясь запомнить, отпечатать на своей коже трафарет из чужих костей, изгибов и прозрачности кожи.

достоевский ощущал себя музейным экспонатом, фарфоровой вазой, которую осторожно гладили, боясь оставить царапины на нежной поверхности материи.

но фëдор знает, что николай любит разрушать.

ходячий хаос, вспыхивающий огнëм, проходящийся по всем аспектам жизни — работа, личная жизнь, планы. всё будет разрушенно, отменено и извращëнно перевëрнуто. николай чувствует наслаждение от разодранных в клочья чужих понятий, занимая собой всё время и внимание так по собственнически грубо.

и не сказать, что достоевский сильно против этого.

созерцание красоты, выверенных архитектурой форм, порядка во всём и везде, в каждой сфере, в каждом шаге, пышущий вокруг контроль — всё это заставляет чувствовать покой, давно забытый под гнётом долготечной жизни.

но чужая деструктивная сила, столь пленительно появившаяся в его жизни, отрывающая от реальности болезненно грубо, врывается в его душу вихрем из свободолюбивых принципов, так приятно разрывающая все его прошлые нити связей.

и сейчас эти руки, ломающие чужие кости и сухожилия, кромсающие все внутренности до кровавого месива, ублажают тело фёдора с преданной нежностью, граничащей с зависимостью.

— коля... — срывается с опьянённых уст придыханием, когда чужие губы проходятся по внутренней стороне бедра с особой жадностью.

— скажи мне, фёдор... — шёпот обжигает нежную кожу, заставляя покрыться почти болезненными мурашками, — готов ли ты совершить со мной грех?

алкоголь, ещё не выветрившейся из головы, дурманит разум, и фёдор роняет тихий стон, когда горячий язык гоголя медленно проходится по возбуждённой плоти, запуская пальцы в светлые волосы.

— с таким дьяволом, — тело бьёт мелкая дрожь, но на лице расплывается острая, довольная ухмылка. — ни один грех не страшен.