#зарисовка #фелаи

ветер бьёт в лицо, развивая серебро волос. он грубый, не гладит, растрëпывает, выбивая их из-за ушей.

николай смотрит в небо. на нём почти нет облаков. тëмно-синее, оно ещё не достаточно тëмное для ночи, но уже слишком поздно назвать его светлым.

сумерки.

луны нет и в помине, гоголь не пытается её высмотреть, надеясь, что она не спряталась за двумя единственными тучами, а просто смотрит, наблюдая как постепенно, словно перестав быть прозрачными, появляются на небе звëзды.

он любит звëзды.

ветер бьëт в лицо, взлохмачивает волосы, но кто-то заправляет их за уши, и ветер молчит, перестаëт биться и буянить.

гоголь оборачивается резко, взгляд размытый и уставший. он не удивлён, он лишь скучал.

— я знал, что ты жив.

фëдор улыбается мягко, подходит к нему ближе, чуть дыша, позволяя рассмотреть себя, убедиться в целостности тела и конечностей, вглядеться в лицо, живое ли?

— да, микола, жив.

фëдор приближается плавно и тихо. он льнëт к груди, обхватывает руками талию, утыкается щекой в ключицы. плащ с чужого плеча пахнет не им, пахнет чужими людьми и кровью. николаю тошно.

— теперь мы одни, микола. одни на целом свете.

он шепчет мягко и завороженно, нежно прижавшись к груди. слишком нежно.

гоголь собирался положить руки на плечи в ответ, вот только они невесомо застыли в воздухе, не смея коснуться чужих одежд, неродных и противных.

— прости, я не успел переодеться. у брэма совсем не было вкуса. — достоевский знает о ненависти гоголя к чужим запахам.

он дарит ему поцелуй. холодные губы прижимаются к его губам, застывших в немом вопросе, и николай теперь не уверен, жив ли фëдор или только притворяется.

достоевский улыбается и уходит, кинув на прощание лишь зовущий с собой взгляд, оставив шлейфом запах трупов и гнили от мерзкого плаща.

04.05.24

#зарисовка #фелаи

белые простыни пахли смертностью инока, слезами Бога, древесной истинностью и фантомно — кровью. их грязь неуловима для движений человеческого глаза, не отпечатывается на сетчатке, не посылает импульсы в мозг, но фëдор чувствует её — чувствует своим тонким, каким-то прозрачным, неощутмым чутьëм. волчьей чуйкой, кошачьей мудростью, избитой жизнью интуицией. он не испытывает чистоты от их режущей глаз белизны, от их запаха медицинской накрахмаленности, вбивающейся в ноздри так неощутмо, но так навязчиво. он не чувствовал сейчас ничего, что могло бы свидетельствовать о его человечности и грамме души. он разодранная вдребезги книга, разбитый фарфор, исполосованный шрамами мрамор, бескрылая птица, древнейшая статуя. он — вековой гравий, погрызанный гранит, слезшая шкура змеи — прозрачная и ребристая. фëдор никогда не был нежностью ладоней, тëплой кожей между пальцев и в изгибе шеи. фëдор был острыми рëбрами, царапающими ногтями, кусающимися клыками и едким, ядовитым языком.

это никогда не казалось истиной, вверенной дорогой по тысячам линий тысяч путей; это никогда не было правильным, никогда верным, но фëдор оставался таким — острым и колючим; болезненной язвой под губой, злой опухолью, открытым переломом. фëдор всегда был болью — во всех её проявлениях, во всех форматах и формах, с той честностью, с той праведностью, с тем покорнейшим разрушением с чужой руки.

фëдор истреблял всё, к чему прикасался.

и любовь николая — тонкие лепестки роз, прозрачные нити шелкопряда, морозный румянец и сибирский озноб — была уничтожена вдребезги, безжалостно, первобытно и дико. так, как сносили храмы Христа.

и фëдор упустил свой храм. пропустил сквозь пальцы рассыпавшийся пепел и каменную крошку былого величия, былых обещаний, былого «люблю».

фëдор теряет всё, что пытается поймать.

ведь его тиски расплавляют сталь, крошат гранит, тушат вулканы, закапывают ростки только проклюнувшихся листьев.

его любовь всегда разрушительно губительна для всего, что существует.

#зарисовка #фелаи #драббл #au

зима. мороз подкрался незаметно и быстро, расстилая снежные ковры поверх сухих и жухлых трав. холод пробрался везде — от него не сбежишь, не спрячешься в шубе, не прогонишь огнём костра. он злой, колючий, щипет за щëки, кусает красные руки и так и норовит залезть под шубу. мысли растворяются в белом горизонте, неразличимом и пустом — становятся такие же пустые и белые, и совсем холодные.

зимой всегда так — остывает не только тело, но и душа.

фëдор идёт по снежным следам, пряча лицо от холодного ветра в меховом капюшоне, увязает в снегу. перед глазами — храм; голубовато-серый, одинокий посреди всего пустого белого и совсем неживого. колонны покоцанные и грязные. достоевский смотрит назад — небо растворилось, словно его тоже засыпало снегом; горизонт различим только по редким вкраплениями деревьев.

николай впереди останавливается у входа, и фëдор догоняет его, шагая по чужим широким следам.

мрачное одиночество сочилось из под трещин, из под тяжëлых дверей храма, и фëдор впитывает его в себя, вдыхает с холодным воздухом и запахом сырости. внутри храм кажется больше и мрачнее. он касается подушечками пальцев каменных стен, ведëт по трещинам, изучает каждую, запоминает, откладывает в памяти как то, что можно вспомнить.

гоголь любит такие места. безлюдные, тихие, одинокие, в которых он всегда молчит; молчит по особенному. он прячется в них, но фëдор не знает от кого: от мира, людей, или может себя. это игра в угадайку — напрямую нельзя, лишь можно попросить подсказку.

и с некоторых пор он начал любить брать с собой достоевского. гоголь погружается в море молчания, закрывается в себе на восемь замков — и одновременно открывается на все двести, только с другой стороны. николай молчит, и этим говорит молчать тоже.

и фëдор молчит.

он мог бы спросить о месте, об истории места, мог бы сказать «на кой чëрт нам это нужно?», но он молчит. понимающе, смирëнно, позволяя николаю бесшумно плыть по храму в своём собственном одиночестве, растворяясь в морозном паре, теряясь между щелей стен.

— тебе здесь нравится?

шëпот — стекольный. дрожит, отдаëтся эхом по каменным стенам. он кажется больше и глубже. голос коли кажется так совсем хрупким.

— нравится. я чувствую покой.

николай подходит, взяв чужие руки в свои — греет дыханием. костлявость зима презирает. жмëтся холодными щеками, пока глаза — скорбят. и фëдор не знает о чëм.

— о чëм ты надрываешь сердце? — фëдор не хочет спрашивать о скорби, но на языке так и вертится, и он хмурится, а николай улыбается — прикрывает глаза и улыбается, губами прижавшись к костлявым пальцам.

— о весне.

14.11.24

котята

сигма: достоевский-сан, почему вас не было вчера на собрании?

фëдор: были проблемы, извиняюсь.

николай: и как давно я стал для тебя проблемой?

*напряжëнное молчание*

#хэд #фелаи

#зарисовка #достозаи

— есть ли у тебя смысл жизни, достоевский?

фигура на шахматной доске сдвигается, делая ход. дазай смотрит из полуприкрытых глаз мутью.

— у нас что, допрос? — фëдор наклоняется над доской, заправляя выбившуюся смольную прядь за ухо, раздумывая. в полумраке комнаты, в чëрной рубашке, он выглядит бледнее, чем когда-либо.

— у нас вечер откровений. разве ты не знал? — осаму откидывается на стул, запрокидывая голову. — когда я звал тебя сюда, ты прекрасно знал мотив.

— ты прав.

он улыбается. осаму думает, что улыбаясь так фëдор выглядит красивее. красивее, чем обычно. и осаму не может не улыбнуться в ответ.

— у меня нет смысла. у меня есть цель. — фëдор слегка наклоняет голову — я многое терял в своей жизни, но точно не цель. совершалась одна, появлялась другая. цель — это, своего рода, смысл, который ты можешь достичь, дотронуться пальцами, увидеть то, ради чего долгие годы остаëшься живым. а смысл от тебя не зависит. он ускользает, убегает, исчезает, заканчивается, заставляя быть в вечной погоне.

шах. чëрный ферзь зловеще стоит на одной диагонали с белым королём.

— ты хотел умереть?

— пытался.

— и что тебя остановило?

— моё наказание. в виде вечной жизни.

король совершает рокировку.

— а за какое преступление?

фëдор замолкает.

на лице — тень. глаза смотрят в пустоту, потому что старые раны кровоточат, шрамы не затянулись полностью, они продолжают болеть и напоминать о себе зудящей болью, пока воспоминания проносятся перед глазами, призраками хватая за плечи. достоевский — его стан, спокойствие и непоколебимая холодность — сейчас бледный и уязвимый, позволивший дазаю надавить на больное осознанно, чтобы снова увидеть свою кровь на чужих руках.

— не столь важно.

#зарисовка #фелаи #au

когтистые руки очерчивают линию ключиц и острые скулы, мнимо нежно, надавливая на бледную кожу, прожигая взглядом — нечеловечно опасным. огненно пожирающим.

фëдор любуется. его улыбка — адреналин. живой, бурлящий по жилам. грань жизни и смерти, грань страха и интереса.

— фëдор... — тянет николай полу-шëпотом, припадая бледными губами к фарфоровой груди, вздымающейся в частном дыхании.

он скользит по костлявой шее устами, поцелуи ожогами расцветают на коже, алеют, покалывают. фëдор млеет, выдыхает шумно, сжимая в руках позолоченную нитями простыню, борясь с желанием окунуть пальцы в чисто-снежные волосы. они рассыпаются по плечам, струятся по груди, путаются на концах, обрамляют бледный лик.

вампиры пристрастны к длинным волосам.

— вам, достоевский, не идëт быть крестьянином.

речи — мëд. они льются рекой, опьяняют, вводят в забвение — словно в этом мире сейчас существуют только они в бархатных покоях и тонкий месяц за алыми витражами.

гоголь смотрит. впитывает каждый взгляд, каждый сантиметр, запоминает, изучает — режется о скулы и рëбра, теряется в тëмных лунах под глазами.

ему недостаточно. губы скользят по бëдрам, закидывает чужую ногу себе на плечо. глаза — уставшие и ожидающие — смотрят в ответ тускло, колят мутью возбуждения. ступает по грани, вкушает плод с опасно острого ножа.

гоголю нравится.

— вы были бы прекрасным лордом — труд не для ваших бледных рук. — шепчет горячо, утыкаясь носом в шею, вдыхая запах тела с блаженством, прикусывая кожу совсем слегка, позволяя себе насладиться вкусом едва выступившей крови, сладкой от страха и адреналина.

достоевский утопает — в бархате подушек и в голосе, сводящем с ума, унося с собой ещё глубже на дно.

страх со страстью, горечь кровоточащих укусов с блаженством поцелуев.

им нужно больше, обоим.

— я весь ваш. — срывается с губ неосмотрительно честно.

николай оскаливается, обнажая белоснежные клыки.

— вы весь мой.