#зарисовка #соукоку

чуя никогда не был простым.

незаживающая гематома, разодранная кожа, ублюдски-алые кровоподтëки.

чуя был из тех, кому хочется дать по роже со всей дури.

разможить череп о стену, выплеснуть всю агрессию, всю обиду, всю боль, все чувства. вывернуться наизнанку, да так, чтобы все внутренности наружу, мерзко, гадко, стыдливо. чтобы забыть-забыть-забыть и не вспоминать никогда.

чуя был из тех, кого невозможно стереть из памяти.

сменить телефон, номер, квартиру, город, страну, вселенную. он останется там: яркой вспышкой, до боли выжигающей глаза изнутри, прямо из мозга, агрессивно-колкий, горячий, дотронешься — обожжëшься, но почему-то манит, словно гипнозом.

чуя был из тех, кого хочется целовать до крови.

целовать-целовать-целовать. выцеловывать так, словно хочется отпечатать его губы на своих, словно хочется поглотить, прокусить, присвоить, сплести свои языки в толстый и влажный узел, приклеиться телом, слиться душой, да так, чтобы не понимать, чьи мысли твои, а чьи мысли — его.

чуя был из тех, кого не хочется прощать.

сдавить собственную глотку до ярких пятен перед глазами, разодрать своё тело в мясо, но не прощать, не прощать. сделать больно в ответ, удавиться ядом, подавиться им уже наконец.

но чуя всегда был из тех, кого прощаешь.

волосы ярким пламенем рассыпаются на пальцах, словно застывший пожар, и осаму хочется быть сухим лесом, скошенным сеном, разбросанной бумагой и библиотекой, лишь бы сгореть в нём целиком. быть поглочëнным им полностью, тлеющий и рассыпающийся, стать пеплом на кончике его сигареты, чтобы чуя стряхнул бережно в пепельницу, не уронив и пылинки. хочется стать табачным дымом, который он поглощает, которым он дышит, который стал запахом его кожи.

хочется стать им — целиком и полностью. раствориться, забыться, потерять себя.

хочется рассыпаться в его руках, жалобно растянуться пушистым котом, запутаться снегом в его ресницах.

— ты ведь ненавидишь меня, осаму.

хочется стать нотами в его бархатистом голосе.

— всеми фибрами своей души.


#хэд #фелаи #blog

представляю, как фëдор, ведущий свой блог про искусство и книги и скрывающий свою личную жизнь, абсолютно случайно выкладывает в канал откровенную фотографию николая и замечает это только через несколько часов. он поспешно удаляет её, но уже поздно — все и так всё увидели...

#зарисовка #фелаи #русАu #драббл

их любовь хранится в помятых рубашках из секонд-хенда, старых библиотечных книгах, давно забытых самими библиотекарями, двух кружках — для кофе и чая — и мятых сигаретах.

их любовь — только их любовь. они не делятся, хранят её в груди, засунув поглубже под рëбра, скрывая от чужих глаз, тайно касаясь кончиками пальцев — едва ощутимо — в метро и на улице, скрыв руки под тëплой тканью пальто.

они гладят ласковых дворовых котов по облезлой шерсти, жмутся к полутëплым батареям зимними ночами и в осенние ливни подставляют вëдра под протекающий потолок.

они только друг для друга, только для грубых пальцев и уставших мутных глаз, только для тающего в горизонте солнца и слабого огня зажигалки.

05.07.24

#зарисовка #фелаи

ветер бьёт в лицо, развивая серебро волос. он грубый, не гладит, растрëпывает, выбивая их из-за ушей.

николай смотрит в небо. на нём почти нет облаков. тëмно-синее, оно ещё не достаточно тëмное для ночи, но уже слишком поздно назвать его светлым.

сумерки.

луны нет и в помине, гоголь не пытается её высмотреть, надеясь, что она не спряталась за двумя единственными тучами, а просто смотрит, наблюдая как постепенно, словно перестав быть прозрачными, появляются на небе звëзды.

он любит звëзды.

ветер бьëт в лицо, взлохмачивает волосы, но кто-то заправляет их за уши, и ветер молчит, перестаëт биться и буянить.

гоголь оборачивается резко, взгляд размытый и уставший. он не удивлён, он лишь скучал.

— я знал, что ты жив.

фëдор улыбается мягко, подходит к нему ближе, чуть дыша, позволяя рассмотреть себя, убедиться в целостности тела и конечностей, вглядеться в лицо, живое ли?

— да, микола, жив.

фëдор приближается плавно и тихо. он льнëт к груди, обхватывает руками талию, утыкается щекой в ключицы. плащ с чужого плеча пахнет не им, пахнет чужими людьми и кровью. николаю тошно.

— теперь мы одни, микола. одни на целом свете.

он шепчет мягко и завороженно, нежно прижавшись к груди. слишком нежно.

гоголь собирался положить руки на плечи в ответ, вот только они невесомо застыли в воздухе, не смея коснуться чужих одежд, неродных и противных.

— прости, я не успел переодеться. у брэма совсем не было вкуса. — достоевский знает о ненависти гоголя к чужим запахам.

он дарит ему поцелуй. холодные губы прижимаются к его губам, застывших в немом вопросе, и николай теперь не уверен, жив ли фëдор или только притворяется.

достоевский улыбается и уходит, кинув на прощание лишь зовущий с собой взгляд, оставив шлейфом запах трупов и гнили от мерзкого плаща.

04.05.24

#зарисовка #фелаи

белые простыни пахли смертностью инока, слезами Бога, древесной истинностью и фантомно — кровью. их грязь неуловима для движений человеческого глаза, не отпечатывается на сетчатке, не посылает импульсы в мозг, но фëдор чувствует её — чувствует своим тонким, каким-то прозрачным, неощутмым чутьëм. волчьей чуйкой, кошачьей мудростью, избитой жизнью интуицией. он не испытывает чистоты от их режущей глаз белизны, от их запаха медицинской накрахмаленности, вбивающейся в ноздри так неощутмо, но так навязчиво. он не чувствовал сейчас ничего, что могло бы свидетельствовать о его человечности и грамме души. он разодранная вдребезги книга, разбитый фарфор, исполосованный шрамами мрамор, бескрылая птица, древнейшая статуя. он — вековой гравий, погрызанный гранит, слезшая шкура змеи — прозрачная и ребристая. фëдор никогда не был нежностью ладоней, тëплой кожей между пальцев и в изгибе шеи. фëдор был острыми рëбрами, царапающими ногтями, кусающимися клыками и едким, ядовитым языком.

это никогда не казалось истиной, вверенной дорогой по тысячам линий тысяч путей; это никогда не было правильным, никогда верным, но фëдор оставался таким — острым и колючим; болезненной язвой под губой, злой опухолью, открытым переломом. фëдор всегда был болью — во всех её проявлениях, во всех форматах и формах, с той честностью, с той праведностью, с тем покорнейшим разрушением с чужой руки.

фëдор истреблял всё, к чему прикасался.

и любовь николая — тонкие лепестки роз, прозрачные нити шелкопряда, морозный румянец и сибирский озноб — была уничтожена вдребезги, безжалостно, первобытно и дико. так, как сносили храмы Христа.

и фëдор упустил свой храм. пропустил сквозь пальцы рассыпавшийся пепел и каменную крошку былого величия, былых обещаний, былого «люблю».

фëдор теряет всё, что пытается поймать.

ведь его тиски расплавляют сталь, крошат гранит, тушат вулканы, закапывают ростки только проклюнувшихся листьев.

его любовь всегда разрушительно губительна для всего, что существует.