#фелаи #арт #фик

продолжаю рисовать своих фелаев из фанфика, а вам продолжаю напоминать, что иногда у меня в руках не перо, а кисть

#зарисовка #никогаты #драббл

комната покрыта пеленой полумрака. огонь свечи танцевал и колыхался от лëгкого ветра, гуляющего по прохладному помещению.

николай замер.

чужие острые плечи оголяются, лëгкая полупрозрачная рубаха спадает и изгибы тела обрамляются тëплым светом огня. тонкие пальцы убирают золото волос с плеч, и гоголь сглатывает.

— подойди, — не просьба — приказ. гоголь подходить к ней, прикладывает лоб к её коленям, целует руки истошно и преданно, преклоняя голову перед её нагим ликом, перед её холодным взглядом.

он целует её ступни, дышит прерывисто и неровно — ему позволили коснуться чего-то особого, дорогого и слишком интимного. ведëт руками выше, к бëдрам, забывшись, потерявшись в чувствах и трепете. удар выводит его из забытия, как ледяная вода.

— не смей.

слова прибили к земле, завязали руки, надели ошейник, посадили в клетку. гоголь готов отказаться от своей свободы и обрезать крылья только ради её последнего слова.

04.07.24

фемзай!
#art
оч сильно не нравится, но считай просто разрисовываюсь. не умею я рисовать фоны друзя……

сладенький Федор для Оверлейна любимого
#art

#зарисовка ; #кунизаи

тихий звук бурления воды на комфорке разносится по всей комнате мерным и уютным урчанием, наполняя кухню запахами даси и разбухающими в воде вакамэ. мягкий утренний свет рассеянными лучами едва пробивается сквозь сёдзи, путаясь в тёмных растрёпанных кудрях, делая их ещё мягче и слегка золотя завивающиеся кончики.

раздавался мерный, ритмичный стук по доске совсем не слышно мягко разрезающегося тофу на слегка неровные, неодинаковые белые кубики.

сзади слышно тихое копошение, шуршание футона и лёгкого летнего одеяла, а потом тяжёлые ленивые шаги.

— сегодня какой-то праздник в стране, о котором я не знал? — слышится хриплый после сна голос куникиды.

осаму улыбается, прикрывая глаза, не оборачиваясь. на длинные ресницы падает тёплый свет, делая их концы светлыми, почти рыжими.

— нет, просто решил приготовить завтрак. неужели так удивительно?

куникида опирается о столешницу поясницей, зевает и трёт сонные, щурящиеся глаза, прикрывая пальцами всё лицо и зажмуривается, пытаясь проснуться. осаму с улыбкой косится на него — по утрам куникида бывает невероятно забавным.

доппо отрывает пальцы от лица, размыкает с силой глаза, промаргиваясь, и трёт голый торс, на котором отпечатались складки одеяла красными полосами, и дазаю это кажется чем-то до невероятного трогательным.

куникида берёт лежащий рядом половник и зачерпывает немного бульёна, пробуя.

— ты должен был выключить воду до того, как положишь туда вакамэ, — осаму на это высказывание закатывает глаза, — но получилось вполне съедобно.

— это же мисо-суп, его невозможно приготовить плохо, — тихо смеётся дазай.

— зная тебя, то всё возможно.

осаму на это хочется обидеться, и невероятно сильно, поэтому он хмурится и слегка надувает губы, отворачиваясь от куникиды, который выключил комфорку и немного помешивал бульён.

— лезешь к моему блюду со своими советами, так ещё и возмущаешься...

— осаму, пожалуйста смотри на доску, пока орудуешь ножом. ты так поранишься.

в тоне куникиды было что-то такое мягкое и тонкое, практически нежное, что рука дазая замирает, и он нехотя поворачивается обратно.

лицо куникиды без очков сейчас было невероятно открытым — глубокий взгляд, который при утреннем свете казался ржавым, строгое, красивое лицо с высокими скулами и чётко геометрическими линиями. куникида был словно высеченной из гранита статуей, и без очков перед его лицом словно спадала какая-то завеса, позволяющая разглядеть его всего полностью и без лишнего агрессивного флёра. без очков он кажется ближе.

осаму всё ещё хмурится, и куникида тяжело, почти старчески вздыхает.

— ты всё равно молодец, осаму, что решил приготовить нам завтрак. спасибо.

дазай победоносно улыбается, возвращаясь к нарезке измученного тофу, как вдруг на плечо ложится чужая голова. руки змеями обвивают талию, подминая и так мятую полурастёгнутую рубашку, и куникида снова вздыхает, уже будто бы облегчённо.

— если бы ты каждое утро готовил, то я бы, может, был на каплю счастливее, — говорит доппо в его шею, снова сонно, щекоча горячим дыханием кожу почти без бинтов, неприкрытую и уязвимую, и по ней бегут мурашки.

— ну, если ты будешь хорошо себя вести, то может быть я буду готовить хотя бы три раза в неделю, — отвечает дазай, отправляя криво нарезанное тофу в бульон.

— я не буду писать за тебя отчёты, осаму.

— тогда и завтраков у тебя тоже не будет.

куникида вздыхает, а дазай ловко разворачивается в его руках лицом к нему и бегло целует его в уголок рта, заглядывая в глаза своим деланно невинным взглядом, искрящимся хитрицой.

— я пойду в душ. довари-ка пока что суп. я быстро.

и, выныривая из объятий, исчезает за дверью ванной комнаты.

куникида несколько секунд стоит, сверля взглядом дверь, за которой скрылся дазай, а потом лицо кривится то ли в раздражении, то ли в усмешке.

— невыносимый человек.

#зарисовка ; #соукоку

ледяная вода проникает в лёгкие и желудок раскалённой ртутью, разрывая дыхательные пути на ожоги и дыры. всё тело натягивается, словно струна, вытягиваются до боли сходящие с ума нервы, буграми выступая под кожей, словно вот-вот вылезут наружу, тонкой проволокой резрезая дерму.

дазай считает до трёх.

раз.

тело бьётся в агонии, словно в ледяную ванну закинули электрический фен и его непрестанно бьёт током. каждый орган внутри словно шевелится, выказывая протест.

два.

пальцы каменеют, впиваются в бортики ванной до скрежета, разрезая кожу об острый металл.

три…

дазаю кажется, что где-то далеко играет знакомая мелодия — под шум бешенной крови в своих ушах, под раздирающую грудь кипящую ртуть внутри.

под плывущие сознанием чувства.

умиротворение.

он выныривает. рот жадно распахивается, инстинктивно пытаясь поймать хоть глоток кислорода, пока глотку рвёт дикий кашель, рвёт до крови, до кусков слизистой на белый кафель.

как омерзительно.

осаму сгибается пополам, носом касаясь водной глади, захлёбываясь кашлем, чувствуя непреодолимое желание выхаркать свой сжавшийся желудок и разнеможить череп об стену.

тошнота желчью заполняет его до отказа, до кровоточащего нёба, испарясь через поры и открытые раны — душевные или телесные, он уже не знает. он, кажется, вообще сейчас не сможет понять, была ли эта разрывающая внутренности боль физической.

как же омерзительно.

хочется вырвать из себя каждый орган, намотать на кулак все нервные нити и выдернуть их из головы, выкинуть, раздавить под гнётом отчаянной злости, потому что у него уже не осталось сил бороться с самим собой.

дазай резко откидывает голову к стене назад, до боли вбиваясь макушкой кафель, желая отбить себе последнее, что там осталось, и отстранённо наблюдает как перед глазами плывёт, как трясёт его тело, как разбухают грязные бинты на голени. как медленно разлагается его тело, но всё почему-то продолжает бороться за его жизнь. за эту мерзкую, никчёмную жизнь.

как же он устал.

мелодия оказалась не предсмертным бредом — на стиральной машинке, едва вибрируя, приходит сообщение на телефон. осаму тяжело тянет к нему дрожащую слабостью руку, включая одним движением.

два пропущенных от чуи и одно сообщение.

«перезвони мне»

на губы лезет мерзкая, ядовитая ухмылка.

науськанный на самоубийц пёс, чующий за мили этот запах суицида и топящихся в собственной ванне нищих детективов, желающих удавиться любой ценой, лишь бы уже как-нибудь.

осаму гадко хмыкает, буравя тяжёлым взглядом телефон. грудь всё ещё рвёт от кашля, а внутри всё разлагается, гниёт от мерзости к самому себе, от этой жалости, от чуинной жалости. никчёмной и мерзкой жалости. губы кривятся от переполняющей его желчи.

как же он ненавидит его.

ненавидит каждую его попытку спасти и вытащить из петли, переломать руки, чтобы забрать пистолет и лезвие, привязать к кровати его же бинтами, чтобы не наглотался. спасать его любой ценой, не важно зачем, не говоря ни слова, кроме брани, не давая ни смысла, ни цели, оставляя его в таком же промозглом и мерзком одиночестве каждый чёртов раз, забирая единственное, что у дазая могло остаться в жизни — выбор.

и не возвращая себя.

дазай улыбается, смотря на сообщение, пока глаза полны яда, жгущей грудь ненавистью, настолько сильной, что лихорадить начинает сильнее, кидая в жар и холод почти бездушно.

он роняет телефон прямо в воду, равнодушно смотря за тем, как механизм покидает жизнь — из отверстия для зарядки выходит несколько пузырьков воздуха, экран включается на секунду, а потом снова потухает, уже окончательно.

как и потухает чуина забота, зудящая на коже липким потом смешанной ненависти и прикрытой под её грубой коркой пульсирующей вины — уже окончательно.

он надеется, что окончательно.

что играло в сей момент их танца.
можете включить под чтение зарисовки