Очевидцы рассказывали – на второй год войны
из Донецка вышла колонна собак и кошек.
Они шли вдоль трассы, худые несчастные звери,
не оглядываясь, не выбирая корма,
мимо спаленной травы и соленой речки,
мимо синего неба и черного солнца.
Говорят, их вывел пес по кличке Тайсон
или Тайфун - он сам уже и не помнил.
Он сказал им – хозяева не вернутся,
а снаряды рвутся и рваться будут.
Этот старый пес знал четыре человеческих слова:
Рядом! Сидеть! Умри! и Голос!
Прежде чем уйти, он подходил к двуногим,
говорил им: Рядом! - и те смеялись,
говорил им: Сидеть! – и те вставали,
говорил им: Умри! – получал удары,
говорил им: Голос! – и те стреляли..
и тогда пес по кличке Тайсон
или Тайфун - он сам уже и не помнил,
сказал оставшимся отощавшим зверям,
сказал им, псам, и сказал им, кошкам:
- Здесь давно забыли язык человека,
здесь никто не даст нам воды и корма.
Здесь звучит всего лишь одна команда –
Огонь!, и ее выполняют люди.
И они собрались и пошли друг за другом
от войны, от голода и от горя
нестройной четвероногой колонной,
брошенные друзья человека,
позабывшего слова для животных,
утратившего все, что его любило..


Людмила Херсонская
октябрь 2016

И когда опять разорвался круг
И когда врагом оказался друг,
И крапивинский мальчик достал кастет,
Умножая тоску и бред,
Мы готовим яблоки на меду -
Не надеясь так отвратить беду,
А скорее законы блюдя отцов -
Пусть посмотрят в конце концов.

Круг был мал и мил, и не круг и был,
Огоньки тепла на путях судьбы,
Было мало их, а один погас,
Посчитай, сколько стало нас.
Мы готовим яблоки на меду,
Оставляя плохое в плохом году,
И надеясь на то, что хоть кто-нибудь
Нарисует нам добрый путь.

Будет слаще, нам говорит Тора,
Будет слаще, гмар хатима това,
Запиши меня в книгу, чтоб все грехи
Превратились в пыль и стихи.
Запиши меня в книгу, поставь печать,
Невозможно же каждый день кричать,
Мы узнали тьму, какой равных нет,
Мы готовы идти на свет.

Для чего же пели мы об одном,
Для чего дышали одним огнём,
Для чего цвели кто во что горазд,
Если близкий потом предаст.
Я не знаю, но верь, что я не уйду,
Мы готовим яблоки на меду.
Дай мне руку, мою в темноте узнай.
Барух ата адонай.

#давайужекорабльнезатягивай

Материнство сложно воспринимать в терминах затрат, усилий и жертв, поскольку в исполнении матерей забота обозначается всеобъемлющим понятием «любви», которую матери обязываются испытывать и отдавать другим. При подключении рыночных механизмов к выполнению работы, связанной с заботой, однако, становится очевидным, что риторика «материнского блаженства» исключает из традиционной экономики миллионы людей, чей труд не возмещается и не защищается социальными гарантиями.

Проще говоря, мать и няня выполняют одни и те же функции заботы. Но первая делает это из любви, а вторая получает компенсацию за свой труд. Время работы няни четко регламентировано, в случае, если она работает на «белом рынке труда», ее услуги засчитываются в трудовой стаж, который в разных социальных системах может подразумевать различные инвестиции в будущую пенсию. При этом материнская забота не подразумевает гарантированного отдыха, не засчитывается в трудовой стаж и вообще не считается работой, поскольку предполагается, что ухаживать за другими — биологическая потребность женщин.

Разумеется, в материнстве, помимо материальных и моральных затрат, есть и ресурсы. Женщины часто связывают заботу о детях с исполнением своих желаний, с обретением вожделенного статуса, с радостью от ощущения собственной нужности, с гордостью за успехи ребенка, с причастностью к родительским сообществам. Но материнство также включает конвенциональные представления о надлежащем выполнении семейных ролей, которые регулируются многочисленными экспертными инстанциями.

Иначе говоря, материнство можно рассматривать как отдельный социальный институт — систему контролирующих инстанций, оперирующих посредством идеологии материнства — свода явных и негласных правил материнского поведения. В свою очередь, материнская идеология поддерживает определенный социальный порядок, при котором от женщин ожидается, что они, в первую очередь, будут концентрироваться на удовлетворении интересов и потребностей других.


Анна Шадрина
Дорогие дети: сокращение рождаемости и рост «цены» материнства в XXI веке

Нас нередко спрашивают, почему Страшная просто не снизит градус феминистичности, чтобы стать популярнее. Обязателен ли феминизм для того, чтобы говорить правду о женском теле, смогла бы я помочь тысячам женщин победить РПП и самокалечение без феминизма?

Ответ на эти вопросы — нет. Феминизм — это не стороннее увлечение создательницы Страшной, а красная нить, воедино связавшая мысли, возникшие в болеющем без надежды на окончательное излечение теле, с годами изучения биологии и человеческого мозга в особенности. В очках, которые позволили увидеть двоемыслие мужского общества и якобы прогрессивного бодипозитива, стоят женские линзы, и я не собираюсь их менять. Потому что...

история без феминизма — это летопись мужской грызни за власть;

право на аборт без феминизма — это советское право мужчины ежегодно посылать свою женщину на аборт;

медицина без феминизма — это неспособные распознать сердечный приступ у женщины врачи;

критика гендера без феминизма — это похотливые мужчины в женских раздевалках;

наука без феминизма — это не рассчитанные на женщин подушки безопасности в машинах;

гинекология без феминизма — это тромбоз после официально выписанных оральных контрацептивов;

бодипозитив без феминизма — это укреплённые на 200 кг. стриптизёрские шесты;

борьба с порнографией без феминизма — это передача на радио Радонеж;

сексуальная революция без феминизма — это сексуальная повинность для женщины;

эмансипация без феминизма — это беспощадная борьба за право саморазрушаться.


#статьи@nekrasiva

в чаще теперь горят лампочки
больше тебе не надо бояться
спокойно кусай яблоко белоснежка
нету ни у кого на твой счёт иллюзий
можешь снять диадему и выбраться наконец
из башни слоновой кости спящая красавица
нет никакого чародейства
никакой метафизической тьмы
ты можешь быть кем хочешь
сидеть на берегу реки и есть булочки
вымазаться неженственным смехом отпить чуток из бутылки
играть с листьями травы слушать птиц или музыку в наушниках

и вовсе ты не принцесса фей
знаем мы откуда ты возвращаешься с первыми петухами
у тебя внутри некрасивая рана
вроде той какую вонзаясь стремительно
может пропахать на теле острый предмет
возможно с большой высоты падающая жизнь

но кожа на твоём животе и руках порой обращается серебряными волнами
ныряя в них она быть может нашла бы
все когда-либо потерянные
ключевые слова


Катрина Рудзите (Katrīna Rudzīte)
Перевод с латышского Дмитрий Кузьмин

Тамлитутли-2

Где, не знаю, но точно, что где-то с краю
жила-была женщина, с виду немолодая,
не варила грибных супов, не пекла шарлоток,
вместо них каждой осенью слёзы лила без счёта,
и варений сливовых не варила,
вместо них всё о вечности говорила,
не считая - времени ли, минут ли,
в зверя верила дикого Тамлитутли,
который, не скрывая насмешливого оскала,
бродит где-то с видом безумного аксакала.
А она жила как сухая палка
и саму себя ей бывало жалко.
Но, увидев в зеркале дикий отблеск,
отпустила душу в бессрочный отпуск,
отрастила хвост и когтей немного
и пошла скакать по лесным дорогам,
стала пить росу, заклинать цунами
и питаться бешеными огурцами,
стала дикие песни вопить у моря,
дожидаясь утреннего прибоя,
стала в хмуром дне ли, в бессонном утре
чудакам мерещиться там ли, тут ли
в виде внеземного незлого зверя.
И в неё теперь каждый третий верит.


Марина Евсеева

Отсутствие в дискурсе 1980-х — начала 1990-х годов проблематики женского самоопределения, зависимость женской самооценки не от индивидуальных качеств — как это принято в европейской традиции личной эмансипации, но от безличной биологической функции становятся отличительными чертами литературы о женщине.

Отсутствие аналогий в решении женского вопроса в России постоянно озадачивает зарубежных исследовательниц. Ни высокая трудовая занятость, ни более высокий — по сравнению с мужчинами — образовательный уровень русских женщин не приводят ни к ожидаемой с западной точки зрения политической и лингвистической корректности по отношению к женщине, ни к перераспределению семейных ролей, ни к сексуальному раскрепощению женщины, ни к повышению ее общественного статуса.

Более того, на фоне политической либерализации вопреки всякой логике набирают силу консервативные воззрения на роль женщины в русском обществе. Архаичный сексизм презентации женщины в российских средствах массовой информации — «девочки»-телефонистки в телевизионных talk shows, конкурсы красоты, горячий интерес к теме проституции — отмечается почти исключительно сторонними наблюдателями и практически не обсуждается внутри страны.

<...>

Медикализация и патологизация понятия «женщина» происходит параллельно в идеологическом дискурсе, публицистике и литературе. Этот процесс, с одной стороны, продолжает политику 1970-х годов, когда в связи с падением рождаемости из всех доступных женщине социальных ролей материнство с точки зрения государства представлялось наиболее важной женской ипостасью.
С другой стороны, неоконсервативные воззрения на роль женщины в советском обществе, теперь уже официально вытесняющие женщину из социально значимой сферы политики и экономики в семью, констатировали уже давно существующее положение вещей.

Во многом подобные мнения являлись лишь попыткой уменьшить разрыв между официальной пропагандой равенства полов и существующим де-факто ассиметричным распределением гендерных ролей, пробуя сократить расстояние между дискурсом и жизненной практикой. Однако официальное обнародование подобных стереотипов не просто констатирует их существование. И литературные и публицистические тексты, и тексты идеологического характера единогласно утверждают эти стереотипы в качестве поведенческой нормы, доминирующей в общественном сознании 1980-х — начала 1990-х годов.

Следствием этого процесса является тенденция к патологизации женщины. Эта тенденция имеет два аспекта. Социальное давление, требующее от женщины быть прежде всего матерью, делает особо значимым все то, что способствует, сопутствует или препятствует осуществлению главной женской задачи. Становится важно говорить о родовспоможении и гинекологии. Поэтому абортно-репродуктивная тематика становится самой заметной в публицистике и литературе этого времени.

С другой стороны, женщина, чьей социальной ролью становится пассивное страдание, по определению становится пациентом, находясь перманентно в страдательном залоге. Женская пассивность и ее аналоги (анималистичность, биологичность, неосознанность женского поведения) являются вторым важным пунктом, определяющим образ женщины. Женское поведение постоянно описывается как жестко детерминированное, навязанное извне. Женщина находится в плену у тех социальных ролей, которые она не сама выбирает, но вынуждена принимать. Решение ее судьбы всегда принадлежит другому. Этим другим может быть государство, призывающее рожать в силу экономической необходимости, или врач, или старший в семье: муж, родители, свекровь и т. д.

Сама женщина растворяется в дискурсе, мы ее либо вообще не слышим, либо она повторяет навязанные ей утверждения. Женщина отклоняется от нормы и телесно: либо переполнена (беременность), либо неполна (аборт или бесплодие) — и социально: она несамостоятельна и несамоценна. Ее ценность определяется внешними слагаемыми: детьми, семьей. Литература о женщине воспроизводит, но практически не рефлектирует подобные стереотипы сознания.

Наталья Борисова
Литература, гинекология, идеология
Репрезентации женственности в русской публицистике и женской литературе 1980-х — начала 1990-х годов

Рин сидела над воротами, опершись на копье, и наблюдала за ведущей в город дорогой. Она была в ночном карауле, но это не имело значения, ведь спать она все равно не могла. Стоило закрыть глаза, и она видела кровь. Запекшуюся кровь на улицах. Кровь в реке Голин. Трупы на крюках. Детей в бочках.

Есть она тоже не могла. Любые блюда отдавали трупной вонью. Рин лишь раз попробовала мясо — Бацзы поймал в лесу двух кроликов, освежевал их и насадил на палку, чтобы поджарить. Когда Рин почуяла запах, она несколько минут блевала. Она не могла отличить кроличье мясо от обугленной плоти трупов на площади. Не могла ходить по Голин-Ниису, не представляя, как людей казнили. Не могла смотреть на сотни отсеченных голов на шестах и не представлять при этом солдата, идущего вдоль стоящих на коленях пленных, как он снова и снова методично поднимает меч, словно косит пшеницу. Не могла пройти мимо младенцев в бочках-могилах, не услышав их безумные крики.
Все время ее разум вопил, вопрошая и не получая ответа: «Почему?»

Она не понимала такую жестокость. Рин понимала, откуда берется жажда крови. Она и сама была в ней виновна. Она тоже познала безумие схватки и зашла дальше, чем следовало, причиняла другим боль, когда стоило остановиться.

Но зверство такого масштаба, бессмысленная резня подобного размаха по отношению к невинным людям, которые и пальцем не пошевелили в свою защиту, — этого она представить не могла.

Они же сдались, хотелось ей закричать вслед ушедшему врагу. Они сложили оружие. Они не представляли для вас угрозы. Зачем вы это сделали?
Она не находила рационального объяснения.

Потому что ответ и не мог быть рациональным. Это не имело отношения к военной стратегии. Ни к нехватке провизии, ни к риску возможного восстания или контратаки. Просто один народ считал другой ничтожным.

Мугенцы устроили резню в Голин-Ниисе только по одной причине — они не считали никанцев людьми. А если противник не человек, если он таракан, то какая разница, сколько их ты убьешь? Какая разница — раздавить муравья или спалить весь муравейник? Почему бы не оторвать насекомому крылья ради забавы? Может, жук и чувствует боль, но какое это имеет значение?

Что может сказать жертва, чтобы мучитель признал в ней человека? Как заставить врага признать твое существование?
С какой стати врагу вообще об этом думать?

Война — это крайности. Мы или они. Победа или поражение. Середины не бывает. Никакой пощады. Никакой капитуляции.

Рин поняла, что та же логика стоит и за уничтожением Спира. Для Федерации стереть с лица земли целый народ всего за одну ночь — это вовсе не зверство. Всего лишь необходимость.



Опиумная война
Ребекка Куанг

Простецы-бальзамины, бегонии лист восковой,
граммофоны петуний, висящие вниз головой,

горделивые бархатцы, жёлтый, шафрановый сад
и вербенные, пенные тучи плывущие над.

Золотые ростки из бумажных стаканов
по ящикам расселены.
это признаки лета, как ёлки в квартирах -
примета зимы.
И цветку достаётся
немудрёное место в горшке подвесном,
он под солнцем и ветром растёт,
и не думает об остальном.

Как наступит октябрь и спустится с неба
зима, холодна и темна,
и покроются инеем тонким
зелёные пальцы вьюна,
и рука, что лелеяла, дёрнет из ящика стебель
и прядку корней -
невесёлая участь, и разве расцвёл бы простец-бальзамин,
если б думал о ней.

но по нитке, от самых перил
до резного ребра козырька
плющ ползёт, однолетка,
и дерзость его высока,
немезия немеркнущим глазом
глядит из балконной листвы
и зевают, безмолвные рты разевают
цветочные львы.


Ольга Аникина
2021

225 день: золотой

Хорошо сейчас - жара спала,
И над золотом простор синий.
Что-то с памятью моей стало -
Я не помню, где искать силы.

Я не знаю, где найти смелость
Из чего производить стойкость.
Было лето, но оно съелось,
Что-то горькое во рту только.

Чем, на чём нарисовать карту,
Чтоб по ней пробраться сквозь осень.
Для других - оно ещё как-то,
Для себя - уже никак вовсе.

Этот лист прозрачный имбирный
Так беспечно полетел с ветки,
Будто где-то ещё мир - мирный,
Будто где-то ещё свет - светлый.

Хорошо сейчас бродить долго,
И шуршать, и запивать сладким,
Завести себе щенка-дога
Тёмно-серого, с кривой лапкой.

И играть вдвоём в листве палой
И дышать по вечерам паром.
Что-то с памятью моей стало,
Что-то с радостью моей стало.

Подожди меня, щенок милый,
Может, снова будет мир - мирным
А пока нам - помогать сильным.
А пока нам - помогать ссыльным.

На обрывке рисовать карту,
Сердце справится, оно камень.
Для других - оно ещё как-то,
Лист к листу, ладонь в ладонь.
Амен.

#русскийвоенныйкорабльдавайужепоскорее

На горку тащат санки
Алиса и Тарас.
- Тарас, ты видел танки?
- Конечно, тыщу раз.
Облизывает губы -
спросить или нельзя?
- Тарас, ты видел трупы?
- Нет. Мама надвинула мне шапку на глаза.


Вера Павлова

Катерина Калитко

* * *

Отче наш,
сущий
в сердцах неоперённых,
в стянутых проволокой руках,
в засохшей глине под ногтями,
в колючих досках, из которых сбивают кресты.

Да святится
каждое имя найденное,
каждый пожар боли над краем ямы,
каждый жёлтый лоскут истлевшей кожи,
и тот боец, что долго блюёт между соснами,
а потом возвращается и копает.

Пусть придёт
наше войско.
Пусть придут
люди в белых комбинезонах.
Пусть придёт
международная прокуратура.
Пусть придут
наши безутешные родные.

Пусть будет на небе и на земле
тесно от нашего молчаливого крика,
видно на три поколения вперед
в честном свете ненависти.

Отдавай нам каждый день
имена и фамилии,
пусть напишут их на табличках,
верни наши головы,
наши лица,
наши узнаваемые татуировки.

И не прощай нам ничего, если захочешь –
ибо и мы не прощаем виновникам,
стоим на суде твоём,
как школьники у доски,
развернув души – дневники,
густо исписанные кровавой пастой –
замечаниями по поведению.

Но не введи нас на допрос
в подвальную пыточную,
не вложи нас в землю, истоптанную чужаками,
во тьму истории,
в забвение.

Но избавь нас
от памяти о телах,
вынь из хруста сокрушённых наших позвонков,
из треска разбитых коленных чашечек,
из перерезанных сухожилий,
из тихого шелеста кровопотери,
избавь от клубка удушья
в полных земли ртах.

Ибо твоя есть война, и звери, и сила, и слава,
и эксгумация,
и дух тяжёлый над могилой,
где сын с отцом
брошены рядом.

И ныне, и присно, и во веки веков.
Мы так хорошо выучили эту молитву.
Почему ты у нас
ничего не спрашиваешь?

(Черновик перевода)

+ + +

Отче наш,
сущий
у серцях неоперених,
у стягнутих дротом руках,
у засохлій глині під нігтями,
у колючих дошках, із яких збивають хрести.

Хай святиться
кожне ім'я віднайдене,
кожна пожежа болю над краєм ями,
кожен жовтий клапоть зотлілої шкіри,
і той боєць, що довго блює між соснами,
а тоді повертається і копає.

Нехай прийде
наше військо.
Нехай прийдуть
люди в білих комбінезонах.
Нехай прийде
міжнародна прокуратура.
Нехай прийдуть
наші невтішні рідні.

Нехай буде на небі і на землі
тісно від нашого мовчазного крику,
видно на три покоління вперед
у чесному світлі ненависті.

Віддай нам щоденні
імена і прізвища,
хай напишуть їх на табличках,
поверни наші голови,
наші обличчя,
наші впізнавані татуювання.

І не прощай нам нічого, якщо захочеш –
бо і ми не прощаємо винуватцям,
стоїмо на суді твоєму
школяриками біля дошки,
розгорнувши душі, немов щоденники,
густо списані кривавою пастою –
зауваженнями за поведінку.

Але не введи нас на допит
у підвальну катівню,
не вклади нас у землю, стоптану чужаками,
у пітьму історії,
в забуття.

Але визволи нас
від пам'яті про тіла,
вийми з хрускоту трощених наших хребців,
із тріску розбитих колінних чашечок,
із сухожиль перетятих,
із тихого шелесту крововтрати,
визволи від клубка задухи
у повних землі ротах.

Бо твоя є війна, і звірі, і сила, і слава,
і ексгумація,
і дух тяжкий над могилою,
де сина з отцем
кинуто поруч.

І нині, і повсякчас, і довіку.
Ми ж так добре вивчили цю молитву.
Чому ти у нас
не питаєш нічого?

О, если б ты дожил до этого дня
Мой маленький серенький кот
Увидев, какая творится херня
Ты лёг бы ко мне на живот

Свои коготки бы мне в раны вложил
И грустную песню запел
Что если б я не был нервозный дебил
То ты бы немножко поел

Никто из котов так красиво не пел
Никто не сравнится с тобой
Я в память твою буду честен и смел
За что поплачусь головой

И если я сдохну на этой войне
Как глупый седой донкихот
Быть может, ты выйдешь навстречу ко мне
Мой серенький мёртвенький кот


Анна Русс

1/3

В 2001 году в администрации одной из деревень Вологодской области я разговорилась с женщиной, которая работала там бухгалтером. Эта красивая сорокалетняя женщина была замужем за главой местной администрации, у нее был семилетний сын. Для мужа это был второй брак, что горячо обсуждалось и осуждалось односельчанами. Но с ней мы не говорили об этих обстоятельствах ее жизни.

Вместо этого она пожаловалась на то, что муж заставил ее завести корову, несмотря на то, что они хорошо зарабатывали и у них всегда были деньги на молоко и мясо. Чтобы понять ее недоумение, нужно представить, что значит «держать корову», или «обряжаться» (волог.). Для хозяйки содержание коровы предполагает подъем в четыре-пять утра каждое утро, невозможность никуда уехать – ни в отпуск, ни в гости: корову нужно доить два раза в день, и делать это может только хозяйка. Чтобы содержать корову, семья должна заготавливать сено. Сенокос является одной из самых трудоемких работ, которую нужно выполнять под жарким июльским солнцем; в сенокос вовлекается вся семья, а также требуется помощь родственников («своих»), а иногда и наемных работников.

Таким образом, содержание коровы определяет порядок жизни, «обряд» и самой женщины, и всей семьи. Замешательство, в которое повергло мою собеседницу требование ее мужа завести корову, было связано с тем, что это не было вызвано практическими нуждами. Почему муж, который достаточно зарабатывал, заставил свою вторую жену, городскую женщину, «обряжаться» с коровой?

Я начала искать ответы на этот вопрос, внимательно вслушиваясь в рассказы женщин о коровах. Нам сказали, что в соседней деревне живет женщина, которая умеет рассказывать сказки. Эта женщина передвигалась по деревне с такой скоростью, что нам потребовалось несколько часов, чтобы поймать ее: когда мы доходили до места, где, как нам говорили, ее можно застать, она уже успевала оттуда исчезнуть. После того как мы обежали всю деревню и поля вокруг несколько раз, нам ее удалось поймать в ее же доме.

Любовь Игнатьевна вышла к нам поговорить на завалинке. Ей было семьдесят девять лет, у нее было четверо взрослых детей и несколько внуков. Неженатый сын лет сорока жил вместе с ней; одна из дочерей работала дояркой и жила с мужем в той же деревне; младшая дочь Любови Игнатьевны, учительница, приезжала на лето с сыном и также имела дом по соседству. Когда мы пришли к младшей дочери, та сказала нам, что купила этот дом, чтобы проводить лето около матери. У Любови Игнатьевны также жил шестилетний мальчик – родственник из местного районного центра, которого она забрала к себе на лето, чтобы «подкормить». Все младшие представители ее семьи были рядом, при ней.

Оказалось, что причина, по которой она бегала по деревне, была в том, что ее корова и теленок не вернулись с пастбища предыдущей ночью и ей пришлось искать их. Зачем старой женщине, живущей в окружении взрослых детей, у которых есть свои собственные хозяйства и скот, которые любят ее и заботятся о ней, взваливать на себя тяготы содержания коровы? Была ли связана корова с ее функцией матери-кормилицы, большухи – по отношению к неженатому сыну и гостящему у нее мальчику-родственнику? Очевидно, корова помогала ей продолжать кормить – и таким образом оставаться матерью для ее «сыновей».

Почему в возрасте семидесяти девяти лет роль матери по-прежнему была важна для Любови Игнатьевны? Когда она говорила о корове, а все остальные – зять, мальчик-родственник и одна из ее дочерей – слушали, в ее глазах возникал радостный блеск: «И что, мне семьдесят девять, а я все еще корову держу». На следующий день она все-таки рассказала нам сказку, но за все лето нам так и не удалось с ней повстречаться еще раз. Когда мы приехали следующим летом, мы узнали, что ее холостой сын умер. Поскольку она была в трауре из-за его смерти, я решила не беспокоить ее интервью, но мы все-таки повстречались с ней в деревне и немного поговорили. Она сказала, что после смерти сына собиралась забить корову и больше не держать скот, но потом решила взять еще одного теленка.

2/3

Я поняла, что это был не просто разговор о коровах, но также разговор об особой женской состоятельности: ее материнских качествах, зрелости, способности к заботе, способности кормить и независимости. Содержание коровы было сценарием, посредством которого исполнялся культурный императив, предписанный женщине-большухе, – кормить. Корова представляла собой метафору женской состоятельности – «матёрости», статуса матери-кормилицы («коровушки-матушки»), которая отдает все свои силы окормляемым ею домочадцам. Рассказывая нам о своем решении продолжать держать корову, Любовь Игнатьевна имела в виду определенный сюжет, по которому вопреки ожиданиям не отказалась от роли большухи, несмотря на то что осталась в доме одна.

Этот случай дал возможность понять рассказ женщины, которая была замужем за главой сельской администрации: муж заставил свою жену держать корову, поскольку это обеспечивало ей статус большухи среди других деревенских большух. Если бы у нее не было коровы, она оставалась бы в статусе молодки и, соответственно, подрывала бы статус своего мужа как хозяина-большака. В деревне у большака не может быть жены-молодухи. Не физический возраст, как выясняется, определяет статус женщины в половозрастной иерархии деревни.

В другой деревне, двумя годами ранее, я отправилась с одной из крестьянок на поскотину. Я пришла к ней домой по предварительной договоренности – нам сказали, что ее приглашают обряжать покойников, и я намеревалась поговорить о похоронном обряде. Но она очень скоро заторопилась к телятам, и я пошла вместе с ней. И вдруг она сказала: «Последний год корову держу!» Она посмотрела на меня испытующе, как будто это была проверка, и с интересом стала ждать моей реакции. Мы очевидным образом говорили не о корове, а о чем-то другом, но я не знала о чем. Тем не менее я спросила ее почему. Мой вопрос разочаровал ее – это была неправильная реакция; она была мной недовольна, потеряла ко мне интерес и отказалась от дальнейших разговоров. Причина моего коммуникативного провала стала ясна позже: проведя три недели в разговорах с местными жителями, я узнала, что эта шестидесятисемилетняя женщина живет с «сожителем», который на двадцать пять лет моложе нее, и что она «увела» его от жены. Решение не держать корову было признанием собственной старости, отказом от большины и переходом в статус старухи, что предполагало завершение сексуальной жизни. Отказ от содержания коровы – не только экономический, но и символический акт. Для моей собеседницы признать себя старухой отказом от коровы – при том что у нее был молодой любовник – было заведомой ложью. Объявляя мне о своем решении не держать больше корову, она проверяла меня на знание конкретной ситуации и общую «женскую» компетентность. Я не прошла испытание: не знала, что означало ее заявление.

3/3

Предположение о том, что в разговорах женщин о коровах было еще что-то более личное, чем просто разговор о хозяйстве, возникло после подобных коммуникативных провалов. Такие провалы не всегда порождали проблему, как это случилось в описанном выше случае; но когда мне не удавалось понять эмоциональную подоплеку рассказов о последней корове или о трудностях ее содержания, в некотором смысле общение с собеседницей было неуспешным.

Деревенская женщина, с которой я общалась каждое лето в течение десяти лет, постоянно возвращалась к этой теме: она постепенно готовилась к жизни без коровы. Вначале она говорила только о необходимости перестать держать корову, но, приезжая на следующее лето, я обнаруживала, что корова все еще была. Разговор снова возвращался к тому, как ей жалко, что придется отказаться от коровы. Через несколько лет это наконец случилось: она перестала держать скот. Когда моя собеседница сообщила мне об этом, она заплакала.

Положение мужчины как большака было однозначным положением хозяина; мужчины оставались на большине до конца. Но женщины могли передавать большину невесткам, когда у них уже не было сил вести хозяйство. В вологодской традиции содержание коровы определяло статус женской большины. Корова-мать – всеобщая кормилица – метафора этого статуса и, соответственно, женщины, которая находится в этом статусе.

Тем не менее, неверно думать, что уход за коровой – функция, общая для большух любой местности (например, в некоторых местностях уход за скотом был делом молодки), и что описанная символизация – общее явление.
Это верно для Вологодчины, но в деревнях Псковской области символом власти большухи и метафорой ее статуса (мы приводим пример во втором разделе, ниже) была кочерга – клюка. В Архангельской области статус большухи символизировался посредством особого места в доме – пространства за печью (закут или солныш). Только большуха могла хозяйничать там, пока она сама не вводила туда свою преемницу.

Знаки большины связаны с приготовлением пищи и теми домашними обязанностями, которые веками входили в женскую сферу ответственности. На разных территориях России статус большухи символизировался посредством разных объектов, что можно объяснить следующим образом. Предметы, которыми человек окружен, – скот, растения, средства передвижения, орудия труда, жилое пространство – вовлечены в плотную сеть повторяющихся практических действий, связывающих человека, пространство и предмет в единое оперативное целое (габитус). Социум ожидает от своих членов таких практик, они же определяют их социальное место. Так, большуха должна содержать корову, подобно тому как в американских городах обеспеченное семейство должно иметь дом, соответствующий статусу. Предметы, которыми мы владеем и за которые мы отвечаем, сохраняются в поле наших практик и обеспечивают их продолжение, они структурируют наше время и требуют определенного количества жизненной силы. Поэтому выбор владеть чем-то – несомненно, выбор затратный, и такой выбор никогда не бывает абсолютно свободен.


Лора Олсон, Светлана Адоньева
Традиция, трансгрессия, компромисc. Миры русской деревенской женщины

июль
неоканчиваетсянепрекращаетсяне
Всего слишком много
Опять
Убитые дети
Все пишут про убитых детей
Все поэты пишут про убитых детей
Все новости пишут про убитых детей
Все находящиеся в своем пространстве
пишут про убитых детей
Как будто возможно писать о чем-то еще
Как например
Валяющиеся в грязи ноги и руки
Разметанные дома
Растертые города
Под корень вырванные деревни
Могилы в песочницах
Могилы на тротуаре
Мертвые незахороненные
Вокзалы залитые всем
Раскачивающиеся толпы
Глаза оставшихся
Подвалы без хлеба
Подвалы без воды
Подвалы без живых
И так далее
Я просто перечисляю
Просто называю словами
Я не могу ничего осмысленного
Никаких метафор
Просто стучу зубами
И пока я это пишу
Еще кто-то валится в лужу
В черную грязь
В разрушенные перекрытия между этажами
На своего еще не мертвого ребенка.


Ольга Агур

<Женщина бросает тебя с детьми>


Мать заходит в реку, прижимая дочь
к груди. Говорят, она плакала,
когда плыла к берегу одна.
Я знаю эту любовь. Мать говорит, для нее
не было комнаты. Вода вцепилась в ее тело,
как ребенок. Дочка плакала,
пока мать наполнялась водой - кода. В музыке
мы называем это двойным возвращением: блюз
в процессе создания. В 1856 году Маргарет Гарнер
пересекла реку Огайо, беременная.
Она любила свою дочь до смерти.
Что это за любовь? Женщины
на испанском юге делали так же. Они рожали
детей в океанах, родниках и реках—
угнетали их, подальше от мужчин, которые использовали
сыновей как приманку для дружбы, а дочерей - как шлюх.
Красный прилив океана,
где-то женщина использует все свои силы,
чтобы родить ребенка, которого она не поднимет
над водой.


Кристелл Виктория Роуч
Перевод Ольги Брагиной

Один из самых первых, громких и мощных сигналов, который принимает ребенок, – это сигнал о различиях между мальчиками и девочками. Разделения по полу и гендеру повсюду: это детская одежда и игрушки, книги, образование, карьера, фильмы и книги, не говоря уже о повседневном «случайном» сексизме.

Просто пройдитесь по супермаркету – и увидите бесконечные ряды продуктов с гендерным оттенком: гели для душа («Шаловливая клубничка» для женщин, «Мачо-жеребец» для мужчин), леденцы от кашля, садовые перчатки, смесь из сухофруктов и орехов («Взрыв энергии» для мужчин и «Сила жизни» для женщин), рождественские шоколадные наборы (с игрушечными рабочими инструментами для мальчиков, украшениями и косметикой для девочек). Все это говорит об одном: стоит только почувствовать боль в горле или вспомнить о розах в своем саду, как немедленно подворачивается предмет с гендерной этикеткой. Конечно, ведь «настоящий мужик» не пойдет в сад с перчатками «не того» цвета, а «настоящая женщина» даже случайно не намылится «Мачо-жеребцом».

В июне 1986 года я находилась в больничной палате, только родив Дочь № 2. В ту ночь Гари Линекер забил сногсшибательный гол на Чемпионате мира. Вместе с моей дочерью на свет появилось еще восемь младенцев, все мальчики, и всех якобы назвали Гари (мне тоже хотелось). Мы с соседками читали полученные от близких записки (не про футбол), когда внезапно услышали звук, словно от приближающегося паровоза: нам везли наших новорожденных.

Моей соседке вручили голубой сверток, и медсестра одобрительно заметила: «Вот Гари. Он уже размял свои легкие!» Я получила предназначенный мне сверток, завернутый в желтое одеяло (первая и с трудом одержанная победа феминистки), и медсестра вздохнула: «Вот твоя. Самая громкая из всех. Совсем не похожа на девочку!» В нежном десятиминутном возрасте моя дочь впервые столкнулась с гендерным разделением мира, в который она только что прибыла.


Джина Риппон
Гендерный мозг
Современная нейробиология развенчивает миф о женском мозге

Сэй Сёнагон читает письмо от императрицы.
За шёлковой ширмой щебечет птица,
Ветка жасмина в окно стучится,
Бумажные створки дрожат от ветра.
Императрица пишет: «Моя сестрица,
Почему вы покинули меня в нынешней моей доле
Когда я приговорена скитаться
По чужим домам бесприютно и безутешно?
Вы были мне советчицей и подругой,
А теперь сломались бамбуковые подпорки,
Истрепался несущий прохладу веер.
Целый год нет от вас ни письма, ни записки,
Ах, ответьте хотя бы сейчас, ваше слово
будет точно холодный ручей в жаркий полдень».
Сэй Сёнагон отворачивает лицо.
Комкает белейшую бумагу митиноку-гами,
Бросает её в пылающую жаровню.
Растирает тушь в тушечнице, берёт колонковую кисточку, на миг застывает, изящно выводит:
«Когда сегодня холодным росистым утром
я наблюдала, как опадают в траву цветы жасмина,
мне подумалось, хотя почему, не знаю:
тот, кто записывает, — тот же предатель,
или хуже, вор, шпион и убийца,
сенсей Юрий Буйда отметил это в высшей степени верно,
ибо мы подсматриваем, подслушиваем, а после
всё заносим на рисовую бумагу,
и потом чужие люди это читают.
По сравнению с этим любое другое
преступление кажется незначительным». Солнце
пляшет в листве, в деревянной кадке
ходит ходуном ярко-синее небо,
Сэй Сёнагон записывает: «Сегодня
я наблюдала, как, уносимые ветром,
всё же в полёте стараются не разлучиться
две бабочки-крапивницы».


Мария Галина
2017