Олеся Авраменко: В своей книге «Коммунальный постмодернизм» Виктор Тупицын публикует статью «Если бы я был женщиной». Там он анализирует положение женщин-художниц круга МКШ и нового постсоветского пространства и утверждает, что мужчины не осознавали того, что дискриминировали женщин. Так ли это, по вашему мнению?

Мария Чуйкова: Мне кажется, это так. Советское общество было патриархальным и сегодняшнее во многом на него похоже. Андерграундный круг, разросшийся в 1980‐е годы, занимался построением собственного социума внутри чуждого и враждебного. И для того, чтобы существовать, были включены защитные механизмы, очевидно, они были сформированы по патриархальному принципу.

ОА: Осознавали ли вы, что в сборниках МАНИ от лица экспертов-теоретиков выступают всегда одни и те же персонажи: Сергей Ануфриев, Иосиф Бакштейн, Юрий Лейдерман, Илья Кабаков, Андрей Монастырский, Владимир Сорокин? Почему так?

МЧ: Это не осознавалось изнутри. На пол авторов теоретических текстов не обращали внимание, потому что не это было важным, а сам дискурс (речь идет о времени тотального советского «искусствоведения»). Я могу комментировать 80‐е годы, тогда уже появились журналы «А – Я», «Мулета», «Континент» и другие, там были тексты Маргариты Тупицыной, потом появилась Сабина Хэнсген и так далее. К тому же, может быть, в дискурсе женщины и не участвовали, но были прекрасными художницами. Например: Надежда Столповская, Ирина Нахова, Мария Константинова, Елена Елагина, Вера Митурич-Хлебникова. Из старшего поколения – Лидия Мастеркова. Были творческие пары: Макаревич–Елагина, Абалакова–Жигалов, «Перцы». В этом закрытом сообществе разделения на пол вообще не ощущалось. Феминистику стали обсуждать, когда Виктор и Маргарита Тупицыны приехали из Америки в Москву во второй половине 90-х и стали эту тему активно продвигать. Анна Альчук заинтересовалась идеей феминизма и стала делать феминистские выставки, то есть это был дискурс, привезенный из Америки в наш круг. Декларируемая советской властью свобода женщин, равенство их с мужчинами, и эта государственная эмансипация была в нашем кругу признаком официоза, против которого мы были настроены.

ОА: Замечали ли вы, что в сборниках МАНИ нет текстов женщин-художниц? Исключение – Ирина Нахова (авторский текст к инсталляции «Комнаты»), Сабина Хэнсген (фотографии без текста), ваше имя как упоминание в тексте Сергея Ануфриева, Людмила Скрипкина (как имя в атрибуции работы) и Наталья Абалакова (как единственный соавтор текста). Женщинам не было интересно писать тексты?

МЧ: Надо понимать, что мы сейчас обсуждаем круг художников-концептуалистов, а не философский круг. Многие художники из этого сообщества – и женщины и мужчины – не писали теоретические тексты. Вы привели имя Милы Скрипкиной, соавтора Олега Петренко из группы «Перцы» – они оба не писали текстов и делали прекрасные работы.

ОА: Никита Алексеев говорит, например, о том, что, на его взгляд, существовало негласное разделение труда – мужчина теоретик, женщина – художник, соавтор.

МЧ: Да, даже у нас в группе «Медгерменевтика» все 10 лет действительно писали только мужчины, то есть Лейдерман, Ануфриев и Пепперштейн, создавали художественные проекты и в первую очередь дискурс. Когда Лейдерман ушел из группы, старшим инспектором сделали Володю Федорова (Федота), и он дискурсом тоже не занимался. У меня, в этой интенсивной творческой деятельности, совершенно не было претензии влезать в теоретизирование.

ОА: То есть ваше неучастие в дискурсе объясняется отсутствием амбициозности?

МЧ: Отсутствием интереса к этому.

ОА: Осознавался ли вами текст в качестве средства фиксации дискурса?

МЧ: Естественно, осознавался.

ОА: То есть неучастие в нем художниц было сознательным? Они понимали, что текст – средство «застолбить» себя в истории искусства, но сознательно не делали этого?

МЧ: Надо понимать, что в то время «история искусства» была другая, возможно, что в той истории был исключительно «мужской» дискурс.


Олеся Авраменко
Гендер в советском неофициальном искусстве
Интервью с Марией Чуйковой

Народная нейробиология говорит нам, что "детство заканчивается беременностью, поэтому мужчины не взрослеют никогда".
Ищут ученые, ищет милиция, ищут феминистки ответ - почему мы взрослеем даже без беременности, а кое-кто, - не будем показывать пальцем, - не взрослеет во-об-сче.

Что мы знаем о взрослении, грубо и научно-популярно?
Полное взросление сейчас склонны считать завершившимся, когда сформировался самый дорогой кусок мозга - префронтальная кора. Она отвечает за оценку рисков, здоровый страх смерти, планирование и контроль своего поведения. Я уточню, это важно, - не интеллект. Интеллект - это вычисление, которое не ведет к действиям, оно закладывается гораздо раньше.
Уже школьник может иметь блестящий интеллект, наблюдательность, прекрасно писать контрольные, но. Забывать поесть, сменку, сделать домашку, повесить форму, бросать любое дело через полтора часа. Интеллект в наличии, планирование и самоконтроль еще не наросли (потому что они очень дороги, а у мозга плотное расписание).
Когда в среднем человек начинает определять себя взрослым через короткий умозрительный тест? Когда на себе усваивает, почему имеет смысл ложиться вовремя спать, если завтра рабочий день. И когда перестает (в нашем поколении) безудержно бухать и желает бухать красиво.
Средняя оценка, когда это происходит - двадцать шесть лет, но мало кто попадает именно в эту цифру.

Почему кто-то в двадцать уже взрослый, а кто-то в сорок еще дитё? Потому что взросление - это не заложенная программа, это реакция на решение тех задач, которые мир заставляет нас решать. Кто взрослеет быстрее всех? Старшие сестры, молодые мамы, сироты, люди пережившие экстремальные жизненные события. Да, это часто ПТСР + посттравматический рост, но эти люди на своем опыте прошли через испытания выживания, которые - сейчас важно, важнее всего в тексте, - им было не на кого спихнуть, пришлось проживать самим.
Почему материнство и опека над детьми взрослит? Почему взрослит эмиграция и личная ответственность? Почему взрослят кредиты и бездомность? Потому что это личный опыт, его ни у кого не спишешь, это очень интенсивная обратная связь от мира. Чем больше мы получаем информации, индивидуальной, обращенной именно к нам, которая понуждает нас действовать и искать индивидуальные непростые решения, тем больше разрастаются нейронные связи.
Почему были нужны древние жестокие обряды инициации? Это были точки контакта человека с острым опытом, которые нельзя было списать и подсмотреть - человек против племени, человек против природы, думай, действуй, хитри или умри. Инициация сконструирована так, что ты не можешь ее обмануть и выйти не измененным, испытание невозможно не прожить.
Более того, - люди знали, как другие, прошедшие инициацию, будут действовать в плохой ситуации и стоит ли им доверять. Это тоже живой, жизненно важный опыт.

Мозг невозможно нарастить авансом. Невозможно подготовить ребенка к жизни и нарастить именно эту нейросеть с расчетом на то, что она пригодится. Есть вещи в нашем мозге, которые растут только в ответ на нагрузку - как мышцы. Используй или потеряешь. Для нас это плохая новость, но для мозга это рационально - очень дорогой орган, избыточное разрастание бессмысленных связей может грозить чем угодно, от рака до аутоиммунки. Чтобы мы могли жить дольше, мозг стабилизирует нас через ограничения роста, такой дизайн, с этим остается лишь смириться и принять один раз и навсегда.

На кой черт я читаю вам эту лекцию, если я не профессиональная нейробиологиня? А вот подводка такая длинная.

Что происходит в злой наруже, кому приходится пропускать через себя интенсивный неотфильтрованный жизненный опыт? Женщинам, бедным, малым маргинальным группам. Именно они не имеют привилегии витать в облаках, жизнь живет их здесь и сейчас. На работу ходить - надо, делать дела - надо, взрослую жизнь жить надо, иначе пиздец придет моментально.
Кто изолирован от неотфильтрованного опыта? Богатые (от среднего класса) мужики титульного окраса. Все дыры в их жизни, куда может задуть сквозняк, заткнуты специальными женщинами: мама не оставит его бездомным, мариванна заставит закончить школу (потому что иначе закошмарят школу), государство найдет для него базовую работу с минимальным входным порогом. Или, если он богат, ему купят жилье, его проведут по траектории элитного образования, ему найдут должность, ему найдут жену его круга. Богатый буратинчик сможет прожить всю жизнь, ни разу не включив префронталку на дорогой режим - повода не найдется. Знаете этих чуваков, которые жили как во сне, а потом словили "духовное пробуждение" в ДТП или через рандомный пиздец? Это они словили первый формирующий опыт, у них открылось окно нейропластичности, когда все показалось чужим и новым.

Патриархальное общество таково, что оно максимально молчела изолирует от решения этих задач.
До двадцати пяти за молчела отвечает мама, перебирая варианты, как его выучить, уберечь от государства, а потом отселить, иногда вплоть до "как сделать, чтобы этот лоб меня не бил". Про специальных отличниц, к которым сажают мальчиков-троечников или откровенных бедось с неврологическими дефицитами - даже не начинаю. Потом девушка должна появиться, она будет мотивировать его искать работу и писать за него курсач. Потом жена должна закрыть собой быт и детей.
Получается, что активная жужжащая болезненная нейропластичность может случиться у него только там, где таких женщин нет - на работе или пацанской тусовке. Вот почему они считают, что там настоящие чувства и настоящая жизнь - для них событийность действительно ощущается запредельно яркой, ведь нет прокладки в виде женщины, сам думай и живи.
"Я же работаю!" - говорят они работающим женщинам, и говорят искренне. Они действительно в своем чувственном опыте так осознают - что вся скучная жизнь как в тумане (подхвачена трудом женщины), а вот парни и свое дело - там вау, там испытание себя, там преодоление. Когда им женщина говорит, - ну велком, а у меня так везде, они не верят, ну нельзя же так, ну что ты изображаешь хоррор шоу.
Отсюда все эти же: "И только когда я увидел, как моя жена корячится с четвертым ребенком и болями в спине я ВДРУГ понял, как ей тяжело и сколько она тащит".
Он реально открыл для себя, что у женщин префронталка на полной скорости горит синим пламенем в каждой области жизни, а не только на работе. И он в ужасе, что он это увидел вот только вот, а она видела его убожество каждый день, и каждый день думала о том, а не бросить ли его. Он начинает видеть это в себе каждый день, в других каждый день, и сидит, запоздало повзрослевший, в ахуе. Начинает писать сентиментальные посты "жене надо помогать молча, не ждать, что она попросит", женщины хохочут - о, открылось у касатика окно нейропластичности, вовремя.

Более того, я много раз говорила это в частных дискуссиях: успех и большие деньги очень отупляют людей. Я росла с идеей меритократии - что богатые равно умные, но потом я увидела, что богатые бывают какие угодно. А привычка, что на каждую задачу есть специально нанятая бусинка-эсэмэмщица, делает их настолько потерянными, что порой кажется, что окон нейропластичности было два, они хорошо научились двум вещам: как бы налоговая не засудила и как бы дойную корову не отжали. И все.

Он может прожить жизнь, вообще не выращивая никаких взрослых нейронных контуров - как жирный кот в богатой семье.

#однафеминисткасказала


Вчера моя детка пришла домой из школы в довольно подавленном настроении. Получила 4+ (российская "3-") по биологии.
Тема урока была "Аборты".

Началось всё с того, что класс познакомили с § 218 Уголовного кодекса Германии, который устанавливает уголовную ответственность за прерывание беременности, и § 218a, который предусматривает случаи, когда аборт при определённых условиях не влечёт уголовной ответственности (12 недель и тп)

Дальше ученикам предложили рассмотреть проблему с разных точек зрения: врача, священника, женщины, столкнувшейся с незапланированной беременностью, её мужа и так далее. Священником, кстати, никто быть не захотел.

В итоге ученики должны были письменно собрать доводы, рассмотреть разные позиции, сопоставить ценности, в частности право на жизнь, самоопределение и заботу о других, а затем обосновать собственную позицию.

Именно это моя и сделала.
Конечно, не идеально. Анализ мог быть подробнее, аргументация местами сильнее. За это совершенно нормально снизить оценку. Например, поставить не "отлично", а "хорошо".

Но беспокоит меня даже не столько это, сколько то, что сам учитель озвучил своё ценное мнение, что на любом сроке беременности речь идёт о жизни и что аборты должны быть запрещены. Когда в классе возникали разногласия, он не просто задавал уточняющие вопросы, а подталкивал учеников к ответам, соответствующим его собственной позиции.

Например, тому, кому досталась роль врача, учитель тридцать три раза задавал уточняющие вопросы в духе: "А ты уверен, что последствия инвалидности ребёнка невозможно смягчить с помощью государственных инициатив, например, лекарств или кресла-каталки?" И так далее.

Здесь, конечно, возникает еще один довольно интересный вопрос: что именно вообще оценивается на таком уроке?

Сегодня тут, в гимназиях (может быть, и в обычных школах тоже, хз), уроки биологии включают не только изучение биологических фактов. Школьная программа предполагает также умение оценивать информацию, взвешенно дискутировать и принимать обоснованные решения. При обсуждении генной инженерии, донорства органов, экспериментов на животных или абортов от учеников ожидают, что они смогут применить биологические знания к социальным и этическим вопросам.

У нас есть Бойтельсбахский консенсус, суть которого в том, что учитель не обязан быть лично нейтральным. С ограничениями, Например, если учитель выражает расистские, антисемитские или иные мизантропические или антидемократические взгляды. Про мизогинию там ни слова, про право на аборт тоже. Женщина в Германии не человек все еще.

Поэтому само по себе меня не удивляет, что учитель биологии оценивает аргументацию. Если задание предполагает обоснованную оценку, вполне логично смотреть, верно ли изложены биологические факты, представлены ли аргументы и контраргументы, различает ли ученик факты и ценностные суждения и следует ли его вывод из приведённых доводов.

Хотя возникает еще вопрос. Почему логика и риторика не закреплены в школьной программе гораздо прочнее как самостоятельные навыки, а всё это размазано по разным предметам: немецкому языку, философии и этике, политологии и даже естественным наукам?

А потом на уроке биологии ребёнок внезапно обнаруживает, что его оценивают ТОЛЬКО за способность вести сложную этическую дискуссию на тему, по которой учитель уже сообщил классу собственную позицию. Это недоразумение называет себя пацифистом. Поэтому он против 218а (который перечисляет исключения и смягчает наказание)

Тем более, что нашей семье давно есть мнение, что Германия в вопросе репродуктивного самоопределения, а значит, и прав человека, сильно отстаёт от значительной части современного мира и от здравого смысла, продолжая рассматривать аборт в рамках уголовного законодательства.

Поэтому неудивительно, что именно в этом месте у моего ребёнка слегка взорвался мозг, и безупречно выстроить доводы уже не получилось.

Это был мой бессильный ор в матюгальник. А так-то в Западной Европе патриархата давно нет. Спасибо, что дочитали.

Эван Старк, автор книги «Контроль через принуждение: как мужчины загоняют женщин в ловушку личной жизни» ввел в оборот выражение «контроль через принуждение» для описания способов, которые может использовать абьюзер, чтобы доминировать над жертвой и контролировать каждый аспект ее жизни, при этом ни разу не прибегнув к рукоприкладству. Согласно исследованию Старка, в 20 % отношений, в которых присутствует домашнее насилие, может вообще не быть насилия физического. В написанной в 2016 году статье Абби Эллин для New York Times эта мысль сформулирована следующим образом: «Для жертвы контроля через принуждение угроза может казаться проявлением любви, особенно на раннем этапе отношений, или когда она чувствует себя особенно уязвимой». Особенно уязвимой, как девочка-подросток, которую соблазняет взрослый мужчина. Особенно уязвимой, как молодая мать без средств к существованию.

В 2012 году Старк написал статью, в которой доказывал необходимость принятия законов по защите жертв от подобного поведения: «Большинство тактик, используемых для контроля через принуждение, не являются незаконными, так как отсутствует состав преступления, их редко соотносят с насилием, и они практически никогда не становятся причиной для правового вмешательства». Старк отдельно выделил такие тактики, как наблюдение и контроль за регулярными бытовыми действиями, особенно теми, которые традиционно ассоциируются с женщинами – воспитание детей, ведение домашнего хозяйства и секс. Контроль варьируется в «диапазоне, – пишет Старк, – от доступа женщин к деньгам, еде и транспорту, до того, как они одеваются, убирают, готовят или занимаются сексом». Существующей судебной практикой США совершенно не учитывается абсолютное опустошение человека, находящегося в такой ситуации, потеря свободы, которая со временем неминуемо ведет к потере себя. Активистка из Северной Каролины Кит Груелл называет таких жертв «пассивными заложниками» в своих собственных домах. Старк настаивает на том, чтобы мы принимали во внимание не только физические травмы как признак крайней формы домашнего насилия; по его мнению, такие женщины, как Мишель – пленницы. Люди в подобных ситуациях рассказывают о том, как их сожители контролировали то, как они выглядят, что едят, во что одеваются и с кем общаются. На протяжении многих лет абьюзер медленно отрезал все возможные пути к отступлению – семью, друзей, сообщества – которые когда-либо были у жертв. И в конечном счете контроль через принуждение заключается в том, чтобы полностью лишить человека свободы.

Старк внес решающий вклад в разработку закона о контроле через принуждение, который в 2015 году был принят в Великобритании: в соответствии с этим законом подобные действия караются тюремным заключением на срок до пяти лет. Во Франции также существует отдельный уголовный закон для урегулирования преступлений, связанных с «психологическим насилием».


Рэйчел Луиза Снайдер
Без видимых повреждений

На радостях я начала сразу с рассказов о художницах, забыв сделать превью) ну, ничего, сделаю закреп. Здесь не будет идеально, зато точно будет живо)

Я Евгения, и я несколько лет сотрудничала с каналом "Woman Painting Woman", пока его хозяйка Эдера не подала мне идею создать свой) и постить здесь всё, что мне видится важным: а это жизнь и работы художниц, даже тех, чьи полотна невозможно найти в сети, - поверьте, их немало. Это огромный культурный пласт, который умышленно был отодвинут, затёрт, спрятан в запасники (если не уничтожен) и прикрыт ветошкой, чтобы мужчины могли по-прежнему уверенно и громко кричать о том, что женщины ничего не создали (ну, как минимум, этих самых мужчин, но это нещитово, ведь общеизвестно, что именно Исаак родил Иакова).

"Где великие художницы???" - восклицают мужчины, и я создаю пространство, куда их можно корректно отправлять за ответами (спойлер: нет, мужчины не заинтересованы в этом знании).

Чем мой канал отличается от других? Я не ограничиваю женское творчество рамками определённых жанров - пусть будет место всему: натюрмортам, пейзажам, абстракции, мозаике, вышивкам и росписи по ткани... Творчество женщин безгранично, как сама Жизнь 🙏

У меня не будет идеально, зато точно будет живо) не имея художественного образования, я всё равно осмелюсь рассказывать о женщинах, которые преодолевали, боролись, рисковали и проявлялись там и тогда, где никто не создавал никаких условий: мы все цветы, пробившиеся сквозь асфальт.

Канал публичный, но комменты в нём будут закрыты, я не стану тратить своё время на модерацию, сейчас для меня это будет неподъемно по ресурсозатратам. Давайте наслаждаться искусством в чистом виде!

О дефиците видимости художниц говорит даже то,
что имя https://t.me/woman_artist было свободно, пока я не пришла и не взяла его. Значит, оно ждало именно меня - и значит, всё правильно, пришло время вспоминать тех, кто были раньше нас, делиться работами тех, кто сейчас с нами, и готовить почву для роста тех, кто приходит. Потому что расти, не имея перед глазами удачных примеров из прошлого, на порядок сложнее, а ведь эти примеры были. И будут.

35-летняя женщина в Китае несколько лет подряд была топ-продавцом Порше, при этом 60% ее клиентов - женщины.

Как только в соцсетях завирусилась история, что героине дали награду на работе за продажу 170 машин за год, так на нее мужики начали генерить ИИ-порно, распространять в соцсетях слухи, что она спит с клиентами, звонить и харрасить ее на работе и так далее.

Женщина никому ничего плохого не сделала, не подсиживала коллег, просто хорошо торговала дорогими машинами. Но это, видимо, мужское эго пережить не могло. Героиня написала несколько десятков заявлений в полицию, части мужиков дали административный арест, но саму женщину в итоге это довело до глубокой депрессии и проблем со здоровьем.

Сейчас, спустя, вроде бы, 2 года после начала харрасмента, героиня до сих пор вынуждена читать про себя говно в соцсетях и получать непристойные звонки по ночам, и это все просто за хорошее выполнение своей работы. Очень ей сочувствую, но она молодец, боец.


Анастасия Демина

Патриархальная культура навязывает нам этот дуализм, поляризацию тела и души. Отдельно душа, ум, рацио - отдельно тело, точнее какая-то невразумительная телесная жижа, неживой объект. Нет, для меня тело - такой же хранитель опыта, тело знает, тело чувствует, тело помнит. Это принципиально для тех, кто, как я, стоит на позициях женского письма. Хелен Сиксу, теоретикесса женского письма, призывала «писать телом». Женское письмо всегда ориентировано на тело, оно интерпретирует мир через телесность. «Аргонавты» американской писательницы Мэгги Нельсон - отличный пример работы с телесностью, это высказывание о сексуальности, идентичности, гендере, институте брака. Нельсон говорит о трансформации собственного тела, тела партнера, о рождении и смерти. И сам текст - тоже тело, которое меняется до неузнаваемости в процессе чтения. У Нельсон рождается сын и умирает мать партнера - ребенок зачат с помощью ЭКО, а мать приемная. Неважно, кем ей приходятся этот ребенок, этот мужчина, эта мать. Важно, что все они рождаются и умирают независимо от идентичности, гендера, класса, родства. Оказывается, тело - единственный надежный способ понять, мы все равны, равны в том, что рождаемся и умираем.

В русской литературе за телесностью я бы шла в дневники или в поэзию символисток. Хотя с телом у них тоже не все идеально. Мне кажется, символизм сыграл с нами злую шутку: там происходит обесценивание женского тела, как и любого физического тела, потому что существует двоемирие, спайка образа с символом. Но можно вспомнить Марию Шкапскую, которая фактически сакрализует женское тело, потому что через него выходит ребенок, рождается будущее. Или поэтессу-футуристку Нину Хабиас, писавшую чрезвычайно развратные стихи, за которые она потом поплатилась. А самая телесная поэтесса, необыкновенно сильная в описании тела на уровне физиологических процессов, это, конечно, Елена Шварц. Она пишет о разных состояниях тела - о болезни, о боли, о похмелье - очень точно и откровенно, но за счет какого-то алхимического пафоса у вас не возникает никакого отвращения к описываемым состояниям.


Васякина Оксана Юрьевна
Я против иллюзии, что книгой можно вылечиться

Материнство представляет собой социальный институт, имею­щий первоочередное значение для биовласти/биополитики совре­менного общества. Исторически изменчивое, оно является предме­том особого беспокойства как на уровне государственной политики, так и на уровне повседневных моральных норм.

Конституируемое как «природное», основанное на материнском инстинкте, материнство становится вмененным и обязательным фрагментом женского опыта как выражения «жен­ ской природы» и «естественного» порядка вещей. Медикализация репродуктивных практик приводит к ребиологизации материнства, производя его как физио­логический процесс и унифицированную практику. При этом врачи выступают не только экспертами, обладающими властью и знанием в рамках гинекологии и педиатрии, но и уполномоченными транс­лировать культурные и моральные нормы материнства «как ожидае­мой составляющей жизни женщины».

«Естественность» материнства регламентирована с помощью идеологии «хорошего материнства», развивающейся с XIX века. Устанавливаемое и поддерживаемое средним классом «правильное » материнство ис­ключает и маргинализует как «плохих» матерей множественные женские опыты: одиноких матерей, ра­ботающих матерей, женщин-мигранток, матерей с «особыми» детьми и др. Одной из таких стигматизируемых и исключаемых групп являются матери-подростки


Надя Нартова
Маленькие мамы: стратегии субъективации материнства

Шошанна Зубофф ныне почётный профессор Гарвардской бизнес-школы. В книге «Эра надзорного капитализма. Борьба за гуманное будущее на новом фронтире власти» она показывает, что циничная эксплуатация человека человеком вовсе не уходит с социальной авансцены, несмотря на все заявления о гуманизации жизни в европейских обществах. В высокодоходных развитых странах сегодня при разговоре о сырьевой экономике говорят не о нефти, а о цифровых данных. Зубофф придерживается бихевиористского подхода в версии Берреса Фредерика Скиннера, также ранее профессора Гарварда. Как бихевиориста её беспокоит, что новым источником накопления капитала становятся данные о человеческом поведении. В таком повороте она видит зарождение новой формы капитализма — капитализма надзора. Зубофф берётся описать её и в первую очередь высвечивает зоны хозяйственной жизни, в которых глобальные коммерческие корпорации используют поведенческие данные для манипуляций хозяйственными процессами. Всё это, как в «коммодифицирующем кошмаре», ради лёгких денег. Книга Зубофф намечает концептуальный язык для обсуждения риска дегуманизации социального порядка в новых экономических условиях.

В российских академических кругах устоявшегося перевода термина survilliance capitalism, который предлагает Зубофф, пока нет. Срничек говорит о survilliance economy как об экономике тотального надзора. Общий смысл книги Зубофф также сводится к идее о том, что новая форма капитализма извлекает ренту именно из возможности установить тотальный надзор за каждым в экономике, где все подключены к Интернету. Второй парадокс Портеса гласил, что неформальные практики дешевле формальных только до тех пор, пока контроль над каждым (тотальный контроль) — это очень дорого. Как объясняет Зубофф, алгоритмы сбора и анализа поведенческих данных сильно удешевили возможность тотального контроля, а значит, и репрессивного установления формального порядка. Надзор оказывается техникой управления. Книга рассказывает о том, как применение этой техники позволяет компаниям Силиконовой долины загонять потребителя в ящик Скиннера. Имеется в виду лабораторный прибор, который изобрел и использовал в своих социально-психологических экспериментах по выработке условных инстинктов у животных Беррес Фредерик Скиннер. Прибор представлял собой коробку, где испытуемым животным предлагалось выполнить действие и получить за это поощрение в виде корма или воды. На экспериментальном уровне позитивное подкрепление показало себя эффективным способом контролировать поведение и изживать свободу индивидуальной воли. Как уже было сказано, Зубофф всецело опирается на выводы Скиннера. Только её мысль заключается в том, что в условиях надзорного капитализма эксперимент перестаёт быть лабораторным.

<...>

Автор вооружается теоретической рамкой социального бихевиоризма и систематически пропускает через неё разнообразные эмпирические данные, которые собирала в течение восьми лет. Люди моделируются как биологические организмы; их сознание считается связанным с поведением, но управляемым извне. Зубофф составляет насыщенное описание проявлений капитализма надзора. Она выискивает следы нового хозяйственного режима в истории регулирования технологических компаний, обращается к публичным высказываниям интернет-предпринимателей и даёт этим эмпирическим фактам интерпретацию, сопоставляя с данными экспертных интервью. Зубофф расспрашивает менеджеров технологических компаний, а также исследователей и учёных, которые осмысляют последствия применения большой математики для больших данных в коммерческом и академическом ключе. Она обосновывает гипотезу о том, что надзорный капитализм редуцирует человека до анонимного интернет-пользователя. Агрегированная информация о таких пользователях позволяет управлять поведением каждого из них. Вопрос в том, кто властен извлекать ренту из управления естественным социальным поведением потребителя в своих интересах.

<...>

Основная идея Ш. Зубофф состоит в том, что в условиях цифровизации рыночный капитализм трансформируется в капитализм надзора. Глобальные коммерческие корпорации опираются на алгоритмы сбора и анализа больших данных, почти готовы к полной расшифровке человеческого поведения и уже 20 лет извлекают выгоду из рыночных манипуляций. Капитализм надзора генерирует сверхприбыли из подталкиваний спроса в нужную предложению сторону.

Ключевыми игроками надзорного капитализма, по Зубофф, считаются глобальные интернет-гиганты и компании, специализирующиеся на Интернете вещей. Google, Facebook, Amazon, Microsoft, Cambridge Analytica научились применять в бизнесе данные, которые драматургическая социология относила к закулисью (backstage) самопрезентации индивида. И это уже не просто длинные ряды данных о покупках и потребительских выборах. И не пресловутый «соцдем», на использование которого гражданин даёт индивидуальное согласие. Речь о персональной информации, ценность которой обыватели не осознают, — с какой скоростью они набирают текст на клавиатуре, что ищут в Интернете, с кем связаны в социальных сетях, по каким маршрутам путешествуют на такси и главное — с каким выражением лица делают покупки в онлайн-магазинах, на фоне каких локаций фотографируются, какие эмоции испытывают при просмотре онлайн-новостей. На сбор и анализ подобных косвенных информационных остатков интернет-платформам даже не нужно получать законодательное разрешение. Зато, учтя такую информацию, технологические компании могут производить до 6 млн предсказаний в секунду по поводу того, что эти обыватели будут чувствовать, думать и делать сегодня и завтра. Будущие решения потребителей — хлеб бизнеса и его инвесторов.

Монополисты надзорного капитализма оказались перед лицом тотальной определённости. Системный анализ масштабных потоков поведенческих данных позволил извлекать то, что Зубофф называет дивидендами надзора (surveillance dividends). Платформы предложили продавцам товаров и услуг «предсказывающие продукты». В точности предсказаний потребительских решений они превосходят любые бизнес-интуиции и потому позволяют управлять потребительским спросом гарантированным образом.

<...>

Между тем капитализм надзора — это новая веха в биополитике контроля над человеческой жизнью. Ставшая технически и экономически доступной тотальная слежка за каждым теперь способна породить новые виды социальной интеграции и гармонии, ведь девиации можно отразить в чёрных списках и низком гражданском рейтинге. Именно в этой точке уникальная жизненная траектория индивида начинает противоречить ожиданиям хозяйственной системы: капитализму надзора выгодно, чтобы он действовал согласно алгоритму. Книга Зубофф последовательно эксплицирует это противоречие на практическом и теоретическом уровнях.


Бердышева Елена Сергеевна
Ящик Скиннера для потребителя рецензия на книгу: Zuboff Sh. 2019. The age of surveillance capitalism: the fight for a human future at the new frontier of power