В фем пространстве мы тратим много времени, просвещая других в том, почему женщины не уходят, как женщин учат не распознавать абьюз и почему патриархат толкает женщин в плохие отношения.

Я считаю, мы попусту тратим время. Потому что правильным ответом на слова, что женщины знают или должны знать, что мужчина будет абьюзером, будет лишь одно:

«И что с того?»

Что блт с того, что она приняла неверное решение? Что с того, что она не распознала знаки или распознала, но подумала, что сможет его изменить? Что, если она дала ему шанс, потому что патриархат научил её только этому?

Почему вообще это имеет отношение к тому, заслуживает ли она помощи? Или к тому, что проблема – в патриархате?Или вообще к любому обсуждению мужского насилия над женщинами?

В идее о том, что женщины выбирают плохих парней, заложена пресуппозиция, что, если женщина приняла неверное решение, то допустимо наказать её, разрушив всю её жизнь или вообще лишить её жизни.

Отмечу, что те, кто критикуют женщин за неверный выбор, это обычно те же люди, кто критикуют женщин за чрезмерную осторожность. Не все мужчины такие, и ты должна дать ему шанс, но если дашь шанс не тому мужчину, то заслуживаешь абьюза до конца своих дней, а ещё тебя можно стыдить всем, кого ты попросишь о помощи.

Потому что, конечно же, эта чушь на самом деле не о том, что женщины выбирают не тез. Это просто уловка. Цель в том, чтобы заткнуть женщин и перевести стрелки на них.Потому что патриархат обращает всё в оружие против женщин, и в патриархате женщинам не позволяется жаловаться.

Давайте серьёзно отнесёмся к мысли о том, что мужчины никогда не скрывают свои абьюзивные наклонности, а женщины осознанно выбирают абьюзеров.

Ну ок.

Это ничего не меняет в моральном, философском или юридическом анализе, потому что мужчины всё ещё ужасающе часто абьюзят женщин – и именно мужчины их абьюзят.


Зон Виллайнз
Неважно, что она «могла бы выбрать кого получше». Важно лишь то, что он абьюзит её
(перевела хозяйка канала "Осторожно, окрашено!")

Французская революция позволила всем женщинам, кроме самых бедных, думать, что они могут носить одежду того же стиля, что и самые богатые.

Когда какую-то модную одежду носит так много женщин, это не может служить надежным показателем политических взглядов. Также не обязательно, чтобы она служила барометром интеллектуального самоутверждения. Но женщины, которые больше всего хотели представить себя интеллектуалками, одевались в новом стиле, особенно в Париже. Для этих дальновидных женщин мода была символом самоуважения и достоинства.

Защитница прав женщин Констанс Пипле, в частности, использовала портретную живопись, чтобы подчеркнуть революционное значение своей одежды. Хотя сегодня имя Констанс Пипле несколько забыто, тогда она была одной из ведущих поэтесс революционной эпохи, завсегдатаем влиятельных салонов и драматургом. Она – автор пьесы в трех действиях Sapho, tragédie mêlée de chants («Сафо, лирическая трагедия в стихах»), которую написала в 1794 году и посвятила великой поэтессе Древней Греции. (Смена имени не особенно помогает следить за ее достижениями – после второго замужества в 1803 году она стала принцессой де Сальм.) Констанс Пипле в своем вдохновляющем «Послании к женщинам» 1797 года выступила в защиту целой когорты женщин, стремящихся заняться искусством. Она предупредила:

Но тысячи людей уже осуждают наше мужество.
Они шокированы. Они перешептываются, они встревожены, они кричат, что отберут у нас перо и кисть.

После развода в 1799 году она напишет «О разводе»: послание от матери к дочери с советами. Она была среди тех мыслительниц, которые пытались примириться с конфликтами между традиционной женственностью и равноправием. В 1799 году, сообщая о «Положении женщин в республике», она признала, что женщины являются зависимыми «физическими существами», но в то же время утверждала, что женщины также являются «моральными существами», которые должны быть «по сути свободными». Это противоречие между физическим и моральным состоянием женщин, сетовала она, отягощает их «постоянными противоречиями».

По крайней мере, на своем портрете Констанс Пипле достигла своей цели – стать «свободной по сути». Удобное и в то же время женственное платье эпохи революции, прическа с короткими локонами, перевязанными лентой цвета амарант: Констанс Пипле уверенно смотрит прямо на нас на фоне бескрайнего пейзажа позади себя, небрежно держа в руке книгу. Если бы революционер (в костюме) принял такую же позу и посмотрел таким же взглядом, мы бы восхитились его уверенностью.


Энн Игонне
Свобода. Равенство. Мода. Женщины, которые изменили моду Европы (1789–1804)

С середины 2000-х годов заботливая мужественность или «заботящаяся маскулинность» (ЗМ) (в дальнейшем теоретически разработанная Карлой Эллиотт) стала перспективной, нормативно-политической концепцией и исследовательской программой, нацеленной на расширение публичного дискурса об альтернативной маскулинности, включающей в себя ценности, вытекающие из феминистской этики заботы, такие как взаимозависимость, поддержка, эмпатия, внимание и совместная ответственность, разработку практик вовлечения и законодательных мер по упрочению институциональных основ для реализации ЗМ и политики гендерного равенства.

<...>

Через концепцию заботы как труда, этики и практики Эллиотт анализирует идентичность «нового мужчины» или новые конструкции мужского гендера. Концепция ЗМ с момента публикации в 2016 году приобрела большую популярность в гендерных исследованиях, особенно в специализированном поле изучения мужчин и маскулинностей, а еще уже — в «критических исследованиях мужчин и маскулинностей» (CSMM — Critical Studies of Men and Masculinities), которые связаны с изучением трансформаций в гендерных отношениях с позиций критического подхода к конструированию гендерной идентичности и изучения перспектив гендерного равенства. Эллиотт утверждает, что современные представления о мужественности уже начинают принимать новые формы, поэтому назрела необходимость подвести итоги многочисленным исследованиям мужчин и мужественности и теоретически разработать понятие ЗМ, которое включало бы теорию заботы.

Согласно концепции Р. Коннелл, гегемонная маскулинность фиксирует патриархатный порядок через доминирование и исключение, но эта гендерная идентичность уже не является основной и доминирующей. Эллиотт подчеркивает, что маскулинность — не жесткая, а множественная социальная конструкция, поэтому существует множество альтернативных форм маскулинности. Среди разнообразия мужских идентичностей формируется и такая, которая соответствует тренду на гендерное равенство, — ЗМ, которая подразумевает отказ от доминирования как черты мужского гендера и «включает в себя ценности заботы, такие как позитивные эмоции, взаимозависимость и фокус на отношениях (relationality)». При этом Эллиотт характеризует свою концепцию как основанную на практике, что означает, что автор рассматривает заботящуюся маскулинность как включающую в себя реальные практики заботы — уход, родительские практики, помогающие профессии и др. Иными словами, практики или труд заботы являются основанием для построения новой маскулинности, поскольку они сами по себе могут обладать преобразовывающей силой.

Эллиотт расширяет понятие гендерного равенства через интеграцию этики заботы, поскольку стандарты равенства устанавливаются обладающими властью и часто отражают мужскую перспективу. Равенство не должно означать, что женщины становятся «более похожими на мужчин», а скорее должно включать «ценности и добродетели заботы». Основные ценности заботы — эмоциональность, взаимозависимость, внимание к другим — традиционно ассоциировались с женственностью, и женщины были как будто были единственными носителями заботы. Но эти качества могут быть частью маскулинных идентичностей, тем самым создавая равноправные отношения в разных сферах общества. Базируясь на работах Джоан Тронто, Кэрол Гиллиган, Евы Киттей и Вирджинии Хельд, Эллиотт утверждает, что забота — это не просто практическое действие, а этическое и политическое понятие, необходимое для построения справедливого общества. Поэтому, если ее ценности будут поддержаны и распространены в гендерных отношениях, то и гендерное равенство будет достижимо. И более того, мужчины должны сами через труд заботы участвовать в его установлении. Известный спор о том, должны ли мужчины бороться за гендерное равноправие, Эллиотт перемещает в область практического осуществления заботы.

Почему Эллиотт считает возможным формирование ЗМ и ее разновидностей, которые зависят от конкретного социально-культурного контекста? Эллиотт выдвигает основной критический аргумент против понятия гегемонной маскулинности как объясняющего современные гендерные отношения: это понятие не описывает жизнь мужчин в подчиненном положении, например, представителей меньшинств, бедных и др. Второй аргумент — гегемонная маскулинность чрезвычайно затратна и для самих мужчин, и для женщин, и для детей. Поэтому появляется возможность для становления новых гендерных форматов маскулинности, что требует теоретической разработки. Эллиотт убеждена, что «смягчение» маскулинности, то есть сдвиг в сторону гендерного равенства, может обогащать жизнь мужчин, женщин и детей, способствуя установлению сотрудничества, интимности и расширению эмоционального репертуара.

Эллиотт исходит из различения заботы для кого-то (caring for — то есть решение задач заботы, в том числе и профессиональных) и заботы о ком-то (caring about — аффективной привязанности, отношений в процессе заботы, подразумевающих бережное отношение одновременно и к объекту, и субъекту заботы). Это различение служит Эллиотт для того, чтобы показать, что забота не подразумевает только «техническое» осуществление ухода, оба компонента имманентны заботе, то есть эмоциональный компонент и формирует заботу, даже если она осуществляется в коммерческих сервисах. Забота интимна, эмоциональна, аффективна и сфокусирована на отношениях, предполагает привязанность и солидарность. Также забота формирует для своей реализации этику, о которой уже написано довольно много. Отсюда Эллиотт предлагает рассматривать ЗМ как практику, где центральную роль играют отказ от доминирования, традиционно связанного с гегемонной маскулинностью, и усвоение ценностей заботы.

Что же означает этот отказ от доминирования? С точки зрения Эллиотт, которая полагается на работы Е. Киттей, важно, чтобы отношения зависимости не превращались в доминирование одного, нарушая интересы другого. Эта зависимость должна использоваться только для пользы другого, в интересах другого, и неравенство в отношениях заботы должно и может служить обеим сторонам, а отношения зависимости должны превратиться в отношения взаимной зависимости. Отказ от доминирования, с точки зрения Эллиотт, закодирован в этике заботы — не использовать власть и зависимость во вред всем сторонам заботы, не использовать заботу для доминирования и усугубления неравенства. Как мы прочитали К. Эллиотт, она сделала ставку на власть и доминирование как ядро маскулинности, не тематизируя остальные аспекты. Поэтому возникает вполне закономерный вопрос: как теоретически тогда будет выглядеть маскулинность? Традиционная маскулинная идеология ориентирует мужчин сохранять эмоциональную независимость и избегать уязвимости. Например, Роберт Брэннон указывает в качестве норм маскулинности необходимость: 1) отличаться от женщин; 2) добиваться успеха и опережать других мужчин; 3) быть сильным, независимым и не показывать слабость; 4) обладать властью над другими. Исключая последний компонент, мы получаем сложную задачу самоопределения и самоутверждения у мужчин, лишенных власти.

Этика заботы включает фокус на эмоциях, которые считаются позитивными и ценятся людьми, — сочувствии, эмпатии, чувствительности к нуждам других, отзывчивости, сострадании и других эмоциях, которые порождаются различиями в статусе нуждающихся в заботе и способными ее осуществлять, что и отсылает к взаимной зависимости. Эллиотт опирается на работы Нила Хэнлона, который делает акцент на эмоциональной насыщенности взаимно зависимых отношений заботы, и утверждает, что мужчины могут получать вознаграждения именно от эмоциональной стороны этих отношений. Позитивные эмоции, чувство ответственности и взаимозависимость рассматриваются Эллиотт как важные составляющие ЗМ, поскольку осуществление заботы побуждает мужчин к чувству ответственности, дает им чувства «компетентности», гордости, радости, ощущение счастья, уважения, любви, замещая страх и властность.

Таким образом, по Эллиотт, ЗМ может дать новые более эффективные рычаги для достижения пользы и удовлетворенности, чем гегемонная маскулинность. В основе ЗМ лежит переосмысление традиционных мужских ролей (например, защитника и кормильца), что, по мнению Эллиотт, может изменить структуру гендерных отношений через равное распределение заботы между мужчинами и женщинами и снизить социальные издержки гегемонной формы маскулинности. Традиционная ценность защиты, которую содержит мужская идентичность, с точки зрения Эллиотт, совместима со всеми ценностями заботы. Практика заботы способствует «смягчению» маскулинности, развитию способности к эмпатии, осознанию женского вклада в заботу и разрушению стереотипа о доминировании мужчин. С очевидностью, концепт ЗМ рассчитан на потенциальное изменение гегемонной маскулинности, обсуждая направление и содержание этих изменений.


Рождественская Елена Юрьевна
Симонова Ольга Александровна
Возможна ли «заботящаяся маскулинность»? Перспективы и границы теоретической концепции Карлы Эллиотт

Впервые о гегемонной маскулинности социологи Тим Кэрриган, Боб Коннелл и Джон Ли написали в работе «На пути к новой социологии маскулинности», далее эта концепция развивалась в ряде последующих работ Р. Коннелл — «Гендер и власть» и «Маскулинности». В качестве ответа на критику концепции Коннелл и Мессершмидт публикуют продвигающую эту концепцию статью в 2005 году. Коннелл выдвинула ряд связанных предположений о том, что властные отношения в современном гендерном порядке сосредоточены на структурном факте: глобальном доминировании мужчин над женщинами. Стратегию, посредством которой достигается это доминирование, Коннелл называет гегемонной маскулинностью — т. е. конфигурацией гендерной практики, которая воплощает в себе ответ на проблему легитимности патриархата, гарантирующего мужскую супрематию и подчинение женщин. В своем теоретическом обосновании эта концепция опирается на понятие гегемонии А. Грамши. Таким образом, Коннелл понимает гендерные отношения как форму господства, которая зависит от власти и доминирования со стороны мужчин, но также и от неявного согласия женщин на свое подчиненное положение, вознаграждаемое патриархатными дивидендами.

Далее, маскулинность концептуализируется как реляционный феномен, возникающий в рамках двойных властных отношений: по отношению к женщинам и женственности как к основной оси власти, и по отношению к другим мужчинам и их маскулинностям. Следуя этой реляционной идее, гегемонную маскулинность следует понимать как воплощение «принятой в настоящее время стратегии», которая обеспечивает сохранение патриархата и господство над женщинами и женственностью, а также над другими мужчинами и маскулинностями. Наконец, гендер, по Коннелл, — это «конфигурация практик», и акцент следует делать «на том, что люди действительно делают, а не на том, что ожидается или воображается». Поскольку гендерные практики нагружены различными историко-культурными контекстами, реализуется она социальными акторами разнообразных этнических общностей, классов или поколений, — это основание для множественности маскулинных и феминных иден-тичностей. Коннелл включает в понятие маскулинностей идею из-менения: «Скорее, это та форма маскулинности, которая занимает доминирующее положение в данной структуре гендерных отношений, положение, которое, однако, может быть поставлено под сомнение в любой момент». Коннелл, правда, оставляет за кадром источник потенциальных изменений конструкта маскулинности, поэтому вопрос — реакция ли это на внешние вызовы или это продукт противоречий внутри самих гендерных отношений — остается в этой концепции без ответа.

Перспектива изменения маскулинностей, в первую очередь гегемонной маскулинности, вдохновляет сегодня многих исследователей, формируя спектр позиций. На три существенных из них — ориентации на сохранение, на трансформацию и на гибридизацию маскулинности — указывает Юрген Будде. Первое направление, ссылаясь на теории власти и гегемонии, убеждает в сохранении доминантно-ориентированных форм маскулинности. Так, Пьер Бурдье считает мужское доминирование прототипом любой символической власти. Символическое господство функционирует как «вымогаемое признание <...> для важной игры». Теория гегемонной маскулинности Коннелл также уделяет особое внимание властным отношениям, которые артикулируются не только в материальных и символических структурах, но, прежде всего, в идеологическом превосходстве, своего рода консенсусе, к которому присоединяются или должны присоединяться все мужчины. Коннелл считает «успешно заявленное притязание на власть» неотъемлемой характеристикой гегемонной маскулинности. Однако акцент на воспроизводстве гегемонной маскулинности и связанных с ней механизмов господства и угнетения не открывает перспектив для теоретизации переговорной борьбы с гегемонией, а также ее эмансипацию и деиерархизацию.

Второе направление фокусируется преимущественно на трансформациях и акцентирует инклюзивные практики и практики заботы. Такая «инклюзивная маскулинность» характеризуется неприятием гендерной дискриминации и утверждением правового и социального равенства; отменой мизогинии и обесценивания женщин; отказом от поведения, традиционно служащего для утверждения маскулинности; отказом от насилия для отстаивания собственных интересов, принятием эмоциональной близости. Но эта альтернатива эгалитарных установок не снимает для ее носителей необходимости соотносить себя с гегемонной маскулинностью. Подчиненные маскулинности, по Коннелл, находятся в иерархическом подчинении к гегемонной маскулинности, поэтому на их основе сложно позитивно сформулировать или критически отвергнуть ге-гемонную маскулинность. Таким образом, это направление теоретического развития указывает на возможность как минимум критического размежевания с гегемонной маскулинностью и в связи с этим трансформацию через эгалитарные практики тех маскулин-ностей, которые могут оказать положительное влияние на гендер-ные отношения в смысле их демократизации. Тем не менее и перспектива инклюзивной альтернативной маскулинности подвергается критике, ставится под сомнение новизна этих наблюдений, отмечается классовая предвзятость в пользу привилегированных элит.

Третье направление, в контексте задачи объяснить динамическую стабилизацию феномена маскулинности, выступает за понимание трансформаций как условия для сохранения мужской гегемонии в смысле гибридизации. Гибридная маскулинность подразумевает «избирательное включение элементов идентичности, обычно связанных с различными маргинализиро-ванными и подчиненными маскулинностями, а иногда и фемин-ностями, в гендерные проявления и идентичности привилегированных мужчин». В результате даже гегемонная маскулинность допускает включение негегемонных элементов, и возникающая в итоге адаптивность как гибридность является основой для сохранения доминирования мужчин над женщинами.

Тристан Бриджес и Си Джей Паско (Ibid.) описывают любопытные стратегии гибридизации: 1) дискурсивное дистанцирование определенных групп мужчин от гегемонной маскулинности, 2) стратегическое заимствование элементов идентичности у подчиненных и маргинализированных маскулинностей, а также 3) консолидацию социальных и символических границ и неравенств. Эти три стратегии гибридизации гегемонной маскулинности открывают новые теоретические перспективы для анализа маскулинностей. Гибридизация маскулинности с заботой может представлять собой не только и не столько инклюзивность, сколько стратегическое заимствование дискурсивно привлекательных и политически ангажированных моделей изменения без существенного изменения властной позиции и маскулинной автономии. Позиция Будде в оценке перспектив возможной трансформации гегемонной маскулинности увязана именно с автономией, которая дает точку отсчета для доминирующей позиции, предоставляющей привилегии и полномочия (в принятии решений и определении) лицам, идентифицирующим себя как мужчины



Рождественская Елена Юрьевна
Симонова Ольга Александровна
Возможна ли «заботящаяся маскулинность»? Перспективы и границы теоретической концепции Карлы Эллиотт

Моя подруга Й. права: нередко мужчины левых взглядов (или мужчины, которые воображают себя в левом движении) оказываются более чем проблемными. С некоторыми из них нередко труднее обращаться, чем с альфа-самцами, которые, не стесняясь, демонстрируют снисходительное сексистское отношение к женщинам.

Конечно, есть левые мужчины, которые восприняли уроки феминизма и развили в себе тонкое чутье к оставшимся автоматическим сексистским рефлексам. Сотрудничая с женщинами, им удается избегать проявлений доминантного поведения. Встретить их – одновременно большая удача и большая редкость.

Однако рядом с ними существует много левых и официально симпатизирующих феминизму мужчин, которые едва заметно обесценивают работу своих коллег-женщин. Нередко они просто обходят их стороной, умалчивают и/или забывают на них ссылаться. А в личном разговоре с коллежанкой они стараются не задавать никаких вопросов о ее работе, словно последней вообще не существует. Это «незамечание» практикуется левыми мужчинами с помощью самых разных скрытых методов унижения, которые нередко выглядят как похвала.

Вот пример: именно сегодня, в мой день рождения, я получила имейл от моего левого коллеги, в котором он, в принципе, не имел в виду ничего плохого и которое все-таки несло в себе обесценивание. В письме он рассказал мне о друге и коллеге, восхищенном моим докладом. По его словам, своим выступлением я продемонстрировала, что много работала и стала «настоящей» марксисткой.

Патернализм, сквозивший в этой неоднозначной похвале, поразил меня. Словно школьнице, мужчины выдают мне поощрительные карточки за прилежание и рассказывают, что, раз я так много и активно работала, меня наконец-то можно принимать всерьез. Теперь меня допустили в круг избранных, правда, только на установленных ими условиях. С их точки зрения, я была прилежной ученицей, которой можно давать слова напутствия. И подобное происходит, хотя мне уже пятьдесят пять лет!


Изабель Грав
В другом мире
Заметки 2014–2017 годов

Категория заботы в социологии как раз представляет заботу как социально и нормативно структурированный процесс, тесно связанный с гендерными ролями и социальными неравенствами. Поэтому забота часто рассматривается как специфический женский опыт семейных ролей, включающий неоплачиваемую домашнюю и эмоциональную работу, а также опыт всех сегрегированных профессиональных занятий, регулируемых рынком и государством. Иными словами, с самого начала забота указывает на распределение ресурсов, связанное с гендерным неравенством, которое, собственно, и регулирует доступ к заботе, ресурсам, труд заботы. В социологии заботы сама этика заботы (эмоциональная вовлеченность, доверие, альтруизм и солидарность) служит не эпистемологическим основанием, а предметом исследования, поскольку диктуется актуальными социально-экономическими факторами. Несмотря на присутствие этических установок заботы, общественные дискуссии и социально-политические программы, в отношениях заботы постоянно возникают разные типы асимметричных отношений.

Современные исследования показывают, что мужская доминантность в сфере заботы сохраняется, хотя и трансформируется. Несмотря на расширение участия мужчин в практиках заботы, патриархальные нормы и иерархии продолжают действовать, что отражается в контроле над ресурсами, распределении ролей и властных отношениях: мужская забота часто осуществляется в рамках структур, где мужчины сохраняют контроль и власть или привносят его в отношения заботы. Сложность структуры мужской доминантности — в том, что она не ликвидируется автоматически при включении мужчин в эмоциональные и заботливые роли. Отношения заботы редко бывают полностью свободны от власти, поскольку включают зависимость и контроль, поэтому ЗМ — это скорее рефлексивно используемая властная позиция для осуществления поддержки и защиты, что демонстрирует гетерогенность и адаптивность мужских ролей — отношения власти смешиваются с эмоциональностью в отношениях заботы, колеблются между уязвимостью и властностью, сохраняя при этом бинарные отношения. Несмотря на то что сама практика заботы бросает вызов традиционным гендерным нормам, традиционная патриархальная маскулинность сохраняется в зависимости от конкретного контекста. Хотя часть исследователей продолжает считать, что вовлечение мужчин в заботу создает альтернативную маскулинность, ломающую стереотипы, и стимулирует равноправие, большинство придерживается идеи гибридной маскулинности, в рамках которой мужчины адаптируются к новым социальным требованиям, сохраняя при этом элементы традиционной доминантности даже там, где все сосредоточено на отношениях и эмоциональной привязанности.

Отношения заботы характеризуются не только эмпатией, но и властью, поскольку заботящийся часто контролирует жизненную среду, ресурсы и даже тело другого человека, порождая сложные формы зависимости. Поэтому в противовес ЗМ возникает новая вариация этого понятия — «гибридная заботящаяся маскулинность», чтобы отразить слияние традиционной мужской власти с новыми практиками заботы. Такие гибридные формы необходимы мужчинам, чтобы соответствовать современным социальным ожиданиям. Властный контроль необходим и для самой легитимации роли мужчины в сфере заботы, обеспечивая сохранение патриархальных структур, но в реформированном виде.


Рождественская Елена Юрьевна
Симонова Ольга Александровна
Возможна ли «заботящаяся маскулинность»? Перспективы и границы теоретической концепции Карлы Эллиотт

#дневник_не_писательницы #из_жизни
Многократно хотела про это написать и так же многократно забывала. Весной на берлинской книжной ярмарке Бебельплац зачем-то решила посетить круглый стол по "новой маскулинности", где условно молодые писатели рассказывали о том, как они себя чувствуют в новых условиях. Чувствуют они себя прекрасно, судя по всему, только слегка жалуются на то, что не совсем понимают, как себя вести. Народу набрался полный зал, и все им очень сочувствовали. Поймала себя на том, что внутри себя упорно называю это событие "круглым столом по токсичной маскулинности". Ибо на самом деле это она самая, родная, и была, причём в совершенно неприкрытом виде. Роман одного из участников "Год порно" я даже прочитала по своим причинам (напишу позже), остальных и читать не.буду - такое невероятное упоение самими собой продемонстрировали они на этом круглом столе, что аж тошнить начинает. Токсики все как один. Но Льва нашего свет Николаевича с его "Крейцеровой сонатой", разумеется, никому не переплюнуть.

Мы слишком привыкли к тому, что секс - это нечто "до-политическое", внутренне присущее природе, что он совпадает с разделением по линии пола. Более того, нас приучили считать, что секс всегда репрессируется цивилизацией, что социум отрицает полную силу сексуальности, что докультурная и инвариантная сексуальность нуждается в культуре только для того, чтобы оформить себя в конкретные и специфические "формы", а сам сексуальный "аппетит" кроется в биологической нужде. Это и приводит к тому, что нужно найти средства для выражения и утверждения секса, который естественен. Поэтому чем больше секса, тем лучше. 

Поэтому если женщина отказывает, то это понимается как простой "запрет" на мужскую естественную склонность, тем более что в соответствии с фрейдовской доктриной в широком смысле (которая у нас сейчас так популярна), границы сексуальной свободы нужно как можно больше расширять (что также незаметно помогает оправдывать даже наиболее одиозные случаи, такие как изнасилование, сексуальное оскорбление детей).

Иными словами, одним из самых существенных "достижений" этой культуры нужно признать ее трактовку сексуальности. Удалось до такой степени выдать черное за белое, что это воплощение властных отношений представили прямо-таки как опыт сопротивления. Этого было бы невозможно сделать, если бы не была применена особая тактика, при которой та же самая маскулинистская власть, которая накладывала строго определенный запрет, обеспечивала и дозволенность его нарушения, причем, конечно, строго регламентированного. Отсюда и видимость сопротивления (сопротивления, которое, однако, почему-то никоим образом не обеспечивает успеха тем, кто его не имел!).

В русле этой доктрины тот факт, что женщины нередко оказывают сопротивление сексу, выгодно представлять в виде обычного культурного стереотипа, а не политического по своей природе сопротивления. Более того, само изнасилование здесь понимается как то, что вызвано женским сопротивлением, а не мужской насильственной навязчивостью. При таком понимании изнасилование провоцируется женским сопротивлением сексу (женщины должны признать, что секс есть то, что он есть). Здесь считается, что мужчины насиловали бы меньше, если бы у них был более свободный доступ к женщинам, впрочем, при таком понимании женщину вообще нельзя изнасиловать просто потому, что сам секс начинает пониматься как насилие, и, стало быть, все в порядке.

Для нас отношения секса - это протополитические отношения. По нашему мнению, именно с помощью секса и было сфабриковано такое тело, которое стало возможным субъектом политических отношений, поэтому говорить об освобождающей роли секса неприемлемо. То, что называют сексуальностью, пишет в этой связи Мак Киннон, - это динамика контроля, через который мужское доминирование эротизирует как мужчину, так и женщину. Сценарий оскорбления вписан в сексуальность: "ты делаешь то, что я говорю". Эти текстуальности становятся сексуальностью. Формы тут разные: от интимных до институциональных, от взгляда до изнасилования.

Основой является то, что мужское сексуальное желание сотворено так, что оно не может удовлетвориться раз и навсегда, в то время как мужская сила романтизирована, даже сакрализована и натурализована через подведение под сам секс.

Здесь становится видно, что сексуальные процессы определяются побуждением к насилию. "Именно ненависть - открытое или скрытое желание нанести ущерб, обиду другому лицу - вот что умножает сексуальное возбуждение", - пишет другая исследовательница Р. Столлер). Связь секса и применения силы будет постоянно рассматриваться как нечто случайное до тех пор, пока наконец не будет осознано, что применение силы в сексе - это и есть сам секс, а не нечто внешнее ему, что именно на этом замешан опыт принуждения, когда женщина насильственно побуждается к тому, что описывается как ее собственное желание, и не менее насильственно трактуется и мужской опыт. В этом смысле сама мужская эрекция - это то, что сексуальность означает в культурном смысле: ее здесь "делает" женский страх, женская ненависть, беспомощность ребенка, ранимость женщины или смерть, то есть постоянно возобновляемое отношение обладания-подчинения. Говоря другими словами, всеми имеющимися в ее распоряжении средствами культура осуществляет возгонку маскулинистского бешеного желания обладания и унижения женщины, это желание систематично облекается в грубую и по сути дела человеконенавистническую форму, а потом мужчине предписывается кое-как заглушать его на собственный страх и риск.

При этом производится довольно откровенная подмена: секс рассматривается как источник силы и удовольствия и в таком виде и выставляется напоказ. Но для женщины-то по сути дела предписывается совершенно другая парадигма поведения и другая парадигма получения удовольствия - это насильственность, позор и оскорбление, которые в реальности никак не являются основным и центральным опытом, который переживает при этом женщина. Поэтому-то к такому опыту необходимо искусственно приводить.

За счет чего же осуществляется это приведение, за счет чего обеспечивается определение статуса женщины как вторичного именно в сексуальном плане? Существует множество черт, которые это должны утвердить. Одну из основных ролей здесь играет презентация самости женщины как красивой вещи, подчеркивающая ее вынужденную пассивность. Бытие вещью, существующей для сексуального использования, очень глубоко присуще женственности как социальной конструкции. В этом пункте оформляются условия уже гендерного неравенства, это показывает саму сексуальность как динамику неравенства полов.

Низведение человека до уровня вещи, до того, что ниже человеческого существа, здесь культурно санкционировано и выступает как основная мотивирующая сила сексуальности. Эта система не могла бы не только воспроизводиться, но и появиться на свет, если бы не было такого социального института патриархатной культуры, как порнография.


Татьяна Клименкова.
Женщина как феномен культуры.
Взгляд из России

Сходила на лекцию Манчестерского философского и литературного общества* известной астрономки Джоселин Белл Бернелл - как говорили и о моей научной руководительнице "short of the Nobel Prize ". Кроме интeресных фактов из ее биографии - например, что она провалила важный экзамен 11+ - ничего нового, лекция рассчитана на среднюю школу, а не читателей New Scientist, вроде меня.
Самое интересное - по поводу Нобелевки.

Из Википедии:

...она собирала материал для диссертации, просматривая записи самописцев в поисках сигналов. Белл научилась отличать помехи от нужных сигналов. Спустя полтора-два месяца после начала поиска она обратила внимание на странности в записях: некоторые их отрезки не были похожи ни на сигнал от компактного источника, ни на помехи, и относились к одному и тому же участку неба.
Белл предположила, что это сигналы от точечного источника — звезды, однако промежуток между импульсами был слишком мал для переменных звёзд — всего лишь секунда с третью. Хьюиш посчитал, что эти сигналы связаны с человеческой деятельностью. Однако Белл продолжила их изучение, и сумела убедить Хьюиша провести более детальное исследование, в результате которого гипотеза об их земном происхождении отпала.

Исследователи направили две статьи в журнал «Nature»: первую — об открытии первого пульсара[10], по современным представлениям это — быстро вращающаяся нейтронная звезда PSR B1919+21, и вторую — об открытии следующих трёх[11]. В первой было указано пять авторов; имя Хьюиша стояло первым, вторым было имя Белл.

Шведская королевская академия наук в 1974 году наградила Райла и Хьюиша Нобелевской премией в области физики за новаторскую работу в области радиоастрофизики, с упоминанием работы Райла над апертурным синтезом и решающей роли Хьюиша в открытии пульсаров. Таким образом, Хьюиш был удостоен Нобелевской премии вместе с Райлом — без включения Белл в качестве сополучателя**.

...То есть она не просто принесла данные, а настаивала на их валидности, но Хьюиш не постеснялся принять Нобелевку без еe участия. Профессор Белл Бернелл сказала, что Хьюиш ей сказал, что аспирантов в нобелевские лауреаты не берут, а она думает, что аспиранток тем более.

Это случай дискриминации еще более очевиднный, чем невручение нобелевки за открытие структуры ДНК Розалинд Франклин - она сделала доброе дело и вовремя умерла от рака, вызванного работой с рентгеновскими лучами.

Mне кажется, что все понимают явную несправдливость, и потому осыпают Белл Бернелл наградами: она получила медаль Дальтона, котороую за 200 лет присудили всего 16 людям (вручение на втором фото)
---
* Утверждает, что второе в Британии по дате создания, 1781, после Кoролевcкой академии наук. В отличие от Королевской академии, в МФЛO может вступить каждый, и занимается оно не наукой, а организацией публичных лекций.
** Наглядное действие механизма "вычеркнем женщин", которое приводит к "мужчины построили цивилизацию, плодами которой пользуются женщины".


Vicki Doronina

Постулирование Карлой Эллиотт заботящейся маскулинности следует воспринимать как попытку обосновать теоретическую возможность, поскольку сами мужчины не готовы меняться, существует сопротивление мужчин гендерному равенству, которое подкрепляется патриархатными практиками, сексизмом, властными отношениями, и основано на страхе субординации, страхе потери своих привилегий и проявления «женских» черт и эмоций. В определенном смысле надо быть героем, чтобы сопротивляться гегемонной маскулинности — это само по себе эмоциональный труд. Однако, с точки зрения Эллиотт, это сопротивление может быть преодолено самим участием мужчин в труде заботы, в конкретных практиках заботы. Иными словами, она пишет о ЗМ как о возможности и подчеркивает, что на пути ее формирования обществу желательно выработать способы поддержки и поощрения мужчин без стигматизации и шейминга. Отсюда теоретическая разработка понятия ЗМ у Эллиотт, по сути, является этической программой («от ценностей доминирования и агрессии к ценностям взаимной зависимости и заботы»), которая только намечает сдвиги в понимании маскулинности, но не отражает сложные отношения вне и внутри гендерных категорий. Более того, эта концепция основана на расширенном представлении о гендерном равенстве и социальной справедливости, что делает ее своего рода основой для политического действия и борьбы за гендерное равенство. Подчеркнем, что Эллиотт близка к области критических исследований
мужчин и маскулинностей (CSMM), в которых как раз господствует интерсекциональный подход, учитывающий различные скрытые возможности неравенства, но ее собственная теория кажется скорее утопичной на этом фоне.

Если мы возьмем для примера вовлеченное отцовство, то, несмотря на то что оно кажется одним из способов реализации ЗМ, представители CSMM полагают, что для изучения воплощения ЗМ необходима более широкая социальная перспектива, которая, во-первых, может показать барьеры на пути формирования этой гендерной идентичности, а во-вторых, для реализации ЗМ нужен радикальный отказ от всех форм подавления и угнетения, прежде всего расового.

Риика Праттес, рассматривая вовлеченное отцовство как возможную реализацию ЗМ, убедительно показывает, что Эллиотт опускает тот самый интерсекциональный подход, присущий как CSMM, так и социологии заботы. Если учитывать широкий контекст властных и экономических отношений, то применительно к вовлеченному отцовству становится очевидным, что ЗМ могут позволить себе в основном белые мужчины среднего класса, что, в свою очередь, способствует укреплению социальных, расовых и гендерных иерархий, скрывая роль структурных факторов и маргинализированных групп. Изучение международного разделения репродуктивного труда показывает, что мигранты выполняют низкооплачиваемую работу по уходу и дому, в то время как более привилегированные мужчины реализуют идеалы «вовлеченного отцовства». Практика вовлеченного отцовства, хотя и на первый взгляд кажется прогрессивной, фактически сохраняет и закрепляет расовые и гендерные иерархии в отношениях заботы. Поэтому Праттес полагает, что ЗМ должна быть радикальным проектом отказа от любых форм доминирования и гегемонной маскулинности, что доказывает, с нашей точки зрения, этический характер и утопичность ЗМ. Праттес настаивает на том, чтобы изучать не поверхностное принятие роли заботливого мужчины среди привилегированных групп, а опыт представителей как раз подчиненных и маргинализованных групп, где чаще могут возникать подлинные практики отказа от доминирования и реальной заботы, поскольку именно эти мужчины понимают, что такое доминирование и как ему сопротивляться . Преодолеть легковесную позитивность понятия ЗМ, с позиции исследовательницы, можно путем расширения исследовательских горизонтов — интерсекционального подхода и учета разнообразия мужских идентичностей, чтобы концепция ЗМ не стала инструментом «невидимого» закрепления мужских привилегий.

Несмотря на то что понятие ЗМ стало очень популярным наряду с другими формами маскулинности и использовалось в различных исследованиях, эксперты зафиксировали, что в этой концепции игнорируется анализ власти и социальных изменений, она рассматривается скорее как идентичность, а не как вовлеченность в реальные практики заботы. Термин ЗМ распространился за пределы академических исследований в медиа и позитивно воспринимается мужчинами, особенно из привилегированных групп, о чем пишет сама Эллиотт, а также используется (и коммерциализируется) для создания «прогрессивных» образов мужчин (например, блогеры-отцы, образы спортсменов и др.), что как раз может свидетельствовать о перехвате повестки и инкорпорировании позитивных образов мужчин в представления о маскулинности.

Как концепт ЗМ применялась большей частью в изучении вовлеченности мужчин в уход за детьми, домашний труд, совмещение собственной карьеры с отцовством. Пандемия COVID-19 способствовала развитию понятия ЗМ, поскольку возникла необходимость перераспределения домашних обязанностей. Особое внимание уделялось изучению профессиональных сфер заботы, где количественно доминируют женщины, и мужчины перенимают у них навыки заботы. В результате ЗМ стала рассматриваться не как конечное достигнутое состояние, а как процесс постоянного переосмысления и борьбы с противоречиями традиционных и новых форм маскулинности, как инструмент, позволяющий видеть проблему усиления патриархатных структур и практик и высвечивать необходимость интерсекционального подхода с учетом колониальных и расовых факторов.

Многие исследователи указывают, что ЗМ слишком оптимистична, основана на нарративах, а не на практиках (вопреки декларируемому в концепции), и может быть превращенной формой расширения гегемонной маскулинности. Сама граница между заботой и так называемой «защитной» маскулинностью (когда защита является частью доминирования) размыта и не решает проблемы власти и неравенства в гендерных отношениях: маскулинность только маркируется как забота при сохранении власти и контроля. Тип ЗМ позволяет фиксировать изменения в гендерных отношениях и, в частности, в отношениях заботы только в определенной степени, поскольку концепция недостаточно учитывает классовые, расовые и профессиональные барьеры, которые влияют на возможности мужчин проявлять заботу. Также в пересмотре нуждается разделение домашнего труда в контексте реальных практик мужчин и женщин, если мы применяем оптику заботы. Различие между caring for (уход за другими), caring about (забота о ком-то как эмоциональная вовлеченность) также нуждается в переосмыслении и включении self-care (заботы о себе) в понятие ЗМ. Как стало очевидным, само понятие заботы является сложным, многоступенчатым реципрокным процессом, на каждом этапе которого возникают этические коллизии и конфликты.


Рождественская Елена Юрьевна
Симонова Ольга Александровна
Возможна ли «заботящаяся маскулинность»? Перспективы и границы теоретической концепции Карлы Эллиотт

В последнее время ярко проявилось еще одно противоречие: между этикой, практикой заботы, нацеленной на развитие отношений, и неолиберальной идеологией, которая нацелена на развитие автономии и, как результат, приватизации заботы. Неолиберализм, с его акцентом на экономическую свободу, индивидуализм и приватизацию рисков, меняет социальные роли мужчин, частично стимулируя вовлеченность в заботу, но при этом сохраняя прагматические и иерархические основы гендерной идентичности. Влияние рыночных ценностей означает, что забота часто рассматривается как индивидуальная ответственность, а не общественная, что обуславливает практики «вовлеченного отцовства» и «сдержанной эмоциональности» у мужчин, поддерживая, как ни парадоксально, 96 гегемонию маскулинности.

Одновременно консервативный поворот в идеологии и социальной политике часто подчеркивает традиционные семейные ценности и роли, ограничивая пространство для альтернативной маскулинности и поддерживая неопатриархальные нормы. В такой атмосфере вовлечение мужчин в заботу интерпретируется через призму реабилитации роли кормильца и главы семьи, обязанностей и долга, а не через новые формы эмоциональной близости и равенства. Современные исследования показывают, что ЗМ развивается в сложной динамике между вызовом патриархату и необходимостью адаптироваться к идеологиям неолиберализма и консерватизма. Мужчины низших классов и маргинали-зованные мужчины часто развивают формы заботы, сочетающие традиционные и новые элементы, что создает скорее гибридные маскулинности, отражающие сложность современных социальных условий, в чем признается и сама Эллиотт в недавней работе. Элисон Пью в книге «Сообщество перекати-поле» подчеркивает, что маскулинность в условиях экономической нестабильности — это опыт, пронизанный неопределенностью и поиском статуса, поскольку традиционные мужские роли «защитника» и «кормильца» ослаблены. В неолиберальной экономике многие мужчины сталкиваются с потерей устойчивых рабочих мест, ослаблением семейных и социальных связей, что ведет к новым формам маскулинности, в основе которых лежит неуверенность в традиционных моделях гендерной власти. Это по совокупности и способствует порождению «гибридных маскулинностей» — в духе метафоры «перекати-поле» — то есть совмещающих доминирование с подбираемыми практиками заботы. Участие в реализации заботы в семье и в профессиональной сфере оплачиваемого ухода становится одним из адаптивных способов восстановления социального статуса и самоидентификации.

Таким образом, хотя современные модели маскулинности все чаще включают элементы эмоциональной уязвимости и готовности к заботе, ЗМ — это скорее не альтернативная маскулинная идентичность, а целый спектр концептуальных и дискурсивных реакций на интервенцию привлекательной социальной идеи: от утопической программы, надежды на искомые изменения гегемонной маскулинности до гибридной стратегии ее приспособления в изменяющихся условиях при стремлении сохранить властные притязания.


Рождественская Елена Юрьевна
Симонова Ольга Александровна
Возможна ли «заботящаяся маскулинность»? Перспективы и границы теоретической концепции Карлы Эллиотт