Какие идеи в традиционной психологии вредят женщинам?

4. Виктимблейминг

В классических подходах (особенно в психоанализе, ранней виктимологии, семейной системной терапии и некоторых клинических моделях середины XX века) ответственность за насилие частично или полностью перекладывалась на пострадавшую. Современная традиционная психология недалеко ушла от этого, до сих пор в контексте разного рода насилия можно столкнуться с вопросами «что она сделала, чтобы спровоцировать?», «не бессознательно ли она этого хотела?»

В контексте партнёрского насилия/абьюза все еще фигурируют рассуждения о созависимости, выученной беспомощности, патологической привязанности/стокгольмский синдром или мазохистических чертах жертвы. Системные подходы иногда говорят о «циклическом взаимодействии», где оба партнёра вносят вклад, фактически размывая ответственность агрессора.

Ну и конечно же «вторичная выгода» жертвы, как же патриархальные психологи любят этот термин. Это когда начинаются рассуждения формата «Если она остаётся/не уходит/продолжает страдать — значит, ей это чем-то выгодно/что-то за этим стоит/она на самом деле не хочет» - вот это классическая форма виктимблейминга: фокус смещается с агрессора и системы власти на «мотивы» жертвы. Получается, что ответственность за продолжение насилия частично лежит на ней самой — потому что она «получает выгоду».

5. Ну и мое «любимое»: иерархическая модель «эксперт-пациентка».

Традиционная терапия строилась на фигуре «эксперта»-мужчины и пациентки, которая должна была слушать его интерпретации и подчиняться.

Что не так с этой моделью?
В обществе, где женщины и так уже находятся в подчинённом положении, кабинет терапевта с идентичной моделью «знающего сверху» попросту становится продолжением той же патриархальной динамики. Клиентка снова оказывается в роли незнающей, не понимающей себя, той, кого нужно направлять и ИСПРАВЛЯТЬ. Это особенно опасно для женщин с опытом абьюза, гиперконтроля, обесценивания. Такая модель закрепляет зависимость — когда терапевт позиционирует себя как носитель истины, клиентка постепенно перестаёт доверять собственной оценке реальности, вместо усиления автономности происходит усиление зависимости от «эксперта». В конечном итоге это приводит к многолетней терапии без реального роста субъектности и видимых изменений.

К тому же, если не рассматривать клиентку как главную экспертку своей жизни(своего тела, своей истории, своих чувств), а брать эту эспертность на себя, можно легко перейти в газлайтинг и получить полную власть над клиенткой. В традиционной модели власть часто не проговаривается и кажется, что терапевт просто помогает, на деле полностью самостоятельно определяет повестку, интепретации, критерии успеха. Когда власть не проговаривается, она становится невидимой, тогда её сложнее оспаривать и критиковать.

Полного равенства в отношениях психологиня-клиентка быть не может, у психологини есть ответственность, профессиональные знания. Проблема начинается тогда, когда эти знания превращаются в позицию превосходства, а клиентка — в объект, который должен слушаться и который нужно исправить. Именно эта динамика воспроизводилась и воспроизводится по сей день в традиционной психологии. Поэтому фем терапевтки предложили отойти от этой ассиметрии и открыто говорить о власти, максимально её уменьшать(прозрачность методов, совместная постановка целей, право клиентки не соглашаться и тд), относиться к клиентке как к равноправному субъекту, а не объекту исправления, передавать клиентке экспертность касаемо её опыта и усиливать её собственный голос.

2/2

Передовая наука XVIII века, особенно во второй половине столетия, стремилась показать, как пол проникает не только в разум, но и в каждую «кость, мышцу, нерв и вену» тела. В результате появлялись работы, в которых подчеркивались фундаментальные различия между мужчинами и женщинами, когда речь шла о взаимодополняемости их ролей в обществе.

Подобные медицинские и физиологические аргументы были подкреплены более общими, касающимися культуры в целом, утверждениями, в частности, принадлежащими Жан-Жаку Руссо, который, страстно выступая за равенство мужчин, обозначил резкий контраст между полами в своих поздних работах, после того как ранее отстаивал идею равенства обоих полов. Вместе с развивающейся республиканской традицией, которая придавала особое значение мужской добродетели и конструировала общественную сферу, в которой доминировали бы мужчины, мысль Руссо послужила первым наброском для идеологии раздельных сфер, в которой женщинам отводилось место в домашнем хозяйстве, а мужчинам – в бизнесе и общественных делах.

Не случайно выдающаяся ранняя феминистка Мэри Уолстонкрафт в своей работе «В защиту прав женщин» (1792) особенно остро критиковала Руссо, отмечая, что самое «добродетельное равенство не будет прочно стоять на ногах… если судьба одной половины человечества будет прикована к его дну». Несмотря на протест Уолстонкрафт, братство во Франции, как и в Соединенных Штатах, чаще всего было именно тем, что подразумевает само название, – сентиментальными узами между братьями. Их матерям и сестрам настоятельно рекомендовалось заниматься семейными домашними делами.

Эти новые аргументы XVIII века позволяли французским революционерам считать женщин – наряду с другими ущемленными группами – «находящимися в обществе, но не принадлежащими к нему», то есть жизненно важными для жизни нации в вопросах домашнего хозяйства, но не имеющими существенного значения для ее активной политической жизни. Будучи по большей части исключенными из политического тела, они были лишены равенства, распространявшегося на мужчин. Название Декларации прав человека (man) и гражданина точно соответствовало положению дел.

Несомненно, многие революционно настроенные женщины (и некоторые революционно настроенные мужчины) оспаривали эти тезисы о социальном исключении. Одним из самых громких голосов среди них был маркиз де Кондорсе, который на протяжении всей революции публично отстаивал право женщин на гражданство, отрицая при этом утверждения о якобы неполноценности их разума. Почему женщины способны «осуществлять свои права» в меньшей степени, чем мужчины? – вопрошал он. Из-за их тела? Заявлять, что беременность или менструальный цикл – это повод для исключения, было так же абсурдно, как делать вывод, что мужчинам, страдающим сезонной подагрой, должно быть отказано в полных правах.

Разумеется, и сами женщины прилагали усилия, чтобы продемонстрировать свои равные возможности. Ведь даже когда им было отказано в статусе активных граждан, они играли активную роль в революции. Они писали и публиковали журналы, газеты, книги и пьесы. Они создавали петиции и принимали участие в заседаниях секций и клубов, таких как Cercle Social (Социальный клуб) или Société Fraternelle des patriotes de l’un et Tautre sexe (Братское общество патриотов обоих полов). Они неоднократно выходили на улицы, чтобы выразить свое одобрение или протест. В ходе одного из самых прославленных событий Французской революции женщины массово прошли из Парижа в Версаль в октябре 1789 года и вторглись во дворец короля и королевы, заставив королевских особ подчиниться их требованиям и вернуться с ними в Париж. Их сопровождали, если не сказать конвоировали, солдаты-мужчины, но эта акция позволила остроумцам сказать о женщинах то же, что некоторые говорили о простых людях, захвативших Бастилию: несомненно, они были по-настоящему активными гражданами Франции!

Более того, подобные требования выдвигались на самом высоком государственном уровне. Мари-Мадлен Жоден, бывшая актриса и подруга французского энциклопедиста Дени Дидро, заявила в декабре 1790 года в петиции к Национальному собранию, призывая предоставить женщинам полное гражданство: «Господа, мы, на этой земле, не принадлежим к отличному от вас виду. Разум не имеет пола, как не имеет его и добродетель». В марте 1791 года в другой петиции, написанной активисткой Полин Леон и подписанной тремя сотнями человек, содержалось требование предоставить женщинам равное право на ношение оружия. В сентябре того же года драматург и конституционная монархистка Олимпия де Гуж написала свою знаменитую «Декларацию прав женщины» в качестве дополнения к «Декларации прав мужчины». В своей работе де Гуж внимательно изучила оригинал, подчеркнув имеющиеся в нем вопиющие пробелы и исключения. «Принимая во внимание, что невежество, пренебрежение или презрение к правам женщины являются единственными причинами невзгод в обществе и коррупции в правительстве, было решено изложить в торжественной декларации естественные, неотъемлемые и священные права женщины», – гласит преамбула. В статье 1 провозглашается: «Женщина рождается свободной и остается равной мужчине в правах», и далее документ продолжается в том же духе. В дополнении, которое становится особенно пронзительным в свете того, что в 1793 году ее саму казнят на гильотине, де Гуж отмечает: «Если женщина имеет право взойти на эшафот, она также должна иметь право взойти на трибуну».

Подобные утверждения, впрочем, не остались без последствий. Пожалуй, самое главное из этих последствий состояло в том, что они помогли создать «женщин» как отдельную политическую категорию, которой те никогда раньше не являлись. Имели место также и более непосредственные, конкретные достижения, включая право на развод и на равное с мужчинами наследование. Однако, пожалуй, их самым прямым следствием стало возникновение «обратной реакции», которая в дальнейшем станет повторяющимся историческим явлением. Осуждая «противоестественное» влияние женщин в общественной жизни, французские мужчины поливали грязью «вираго» и тех «чудовищ», которые решили «отречься от своего пола». В октябре 1793 года республика объявила вне закона членство женщин в политических клубах и начала преследовать политически активных женщин. Радикальная якобинская конституция того же года, которая предусматривала активную гражданскую позицию для всех мужчин, отказывалась рассматривать такую перспективу для женщин. Не в меньшей степени, чем в случае с Англией и Американской республикой, французский общественный договор был «половым договором», установленным конституцией на основании отличий, приписываемых женскому телу и разуму


Дэррин Макмахон
Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов

«Кинуть баблом» это такое примитивное упрощение мысли, что мне даже неловко.

Действительно большие деньги это ведь не про «съездить на Мальдивы». И не про «накупить шмоток и вкусной еды». Действительно большие деньги это — качественно другая жизнь. Начиная с самого рождения. А то раньше, ведь благополучная беременность матери тоже влияет на будущее здоровье ребенка.

Действительно большие деньги это — качественное питание с самого рождения. Доступ к современной медицине. Хорошее образование, отсутствие ежедневного стресса «хватит ли мне денег, чтобы выжить?» Свобода передвижения, свобода делать то, что хочется, а чего не хочется — не делать. Понятно, что у человека, вросшего в максимально благоприятных условиях и психика будет гораздо здоровее, не только тело.

Вот о чем говорят критикессы психатрии: если женщину не калечить с самого рождения, если вкладывать ресурсы в женское здоровье и женскую безопасность, если обеспечить женщинам благоприятную среду и достойный уровень жизни, то, глядишь, и массовых депрессий мы не увидим в этом поколении? С чего бы им возникать?

Но даже и ситуативное вливание денег может дать прекрасный эффект. Читая рассказы о личном опыте женщин, принимавших АД и оценивающих свой опыт, как положительный, я заметила, что очень часто повторяется тезис о том, что сами по себе АД болезнь не лечат, но помогают снять острое состояние, что может спасти женщине буквально жизнь.

И многие женщины пишут о том, что принимали АД в остром периоде, а потом смогли уйти от мужа-абьюзера, нашли другую работу, переехали в год своей мечты, как-то решили проблему с родственниками и детьми, и перестали принимать АД, т. к. в них пропала необходимость.

Но ведь это ровно то, о чем мы с вами сейчас говорим: если женщине сразу дать условный миллион долларов, чтобы она ушла от мужа-абьюзера, бросила постылую работу и переехала в город мечты, то зачем тут в принципе таблетки?

Я полагаю, в той точке, в которой мы находимся сейчас, разница между «полностью уничтожить психиатрию» и «радикально перестроить ее под женские интересы», невооруженным глазом неразличима. И является чисто теоретическим вопросом. Очень дальнего прицела.

Переживать из-за него так, как будто завтра радфемпартком реально позакрывает все аптеки и пойдет по домам обыскивать тумбочки, считаю занятием безблагодатным неконструктивным.


Светлана Горьканова

поразительно, как в патриархальном обществе, в котором женщинам навязывают панический страх старения, а любые признаки не то чтобы старения, а просто взросления и естественных изменений во внешнем виде женщин подвергаются стигматизации, из-за чего женщины уже с детского возраста начинают беспокоиться о том, как бы им замедлить признаки своего взросления/старения. но одновременно со всем этим в патриархальном обществе романтизируют и ставят в пример для подражания то самое время, когда женщины рожали (у них не было выбора) много детей и говорят, что нынешние женщины должны делать так же. а ведь беременность и роды напрямую способствуют старению организма, они ускоряют процесс клеточного старения.

выходит, что само по себе старение и изменения во внешнем виде, которые не вписываются в патриархальные стандарты «красоты» для женщин, — это плохо, это женщинам нужно скрывать, этому женщинам нужно сопротивляться, от этого женщины должны избавляться. а вот то, что способствует ускорению старения и естественным изменениям во внешнем виде, которые не вписываются в патриархальные стандарты «красоты» для женщин, а самое главное — то, чего можно избежать, то есть не делать этого, — это нормально. вот это мы будем женщинам навязывать, чтобы потом за последствия после «этого» их травить.


исследование, опубликованное в human reproduction от учёных из университета джорджа мейсона (сша, 2018), которые проанализировали длину теломер (концевых участков хромосом, которые являются маркерами биологического возраста) у рожавших и нерожавших женщин.

ученые обнаружили, что у женщин, родивших хотя бы одного ребёнка, теломеры были значительно короче, чем у их бездетных сверстниц.

рождение ребёнка эквивалентно 11 годам клеточного старения. это больше, чем вред от курения или ожирения.

с каждым последующим ребёнком скорость сокращения теломер увеличивается. организм женщины буквально отдаёт свои ресурсы плоду, изнашиваясь ускоренными темпами.


исследование йельской школы медицины (сша, 2024), которое опубликовано в cell metabolism (под руководством кирана о'доннелла).

ученые отслеживали биологический возраст женщин непосредственно во время беременности и после родов с помощью эпигенетических маркеров.

исследование показало, что во время беременности биологический возраст женщины стремительно увеличивается на 2–3 года всего за несколько месяцев (это колоссальная биологическая нагрузка).

после родов организм пытается «откатить» это старение назад, но степень восстановления напрямую зависит от внешних факторов. если женщина страдает от депрессии, хронического недосыпа и отсутствия поддержки (что типично для большинства женщин в патриархальном обществе), биологический возраст не возвращается к исходной точке, фиксируя старение.

клеточное старение (сокращение теломер и изменения в метилировании днк) — это не абстрактный процесс. он напрямую отражается на лице, теле и внутреннем здоровье женщины.


старение клеток (клеточная сенесценция) приводит к тому, что организм снижает выработку коллагена и эластина — белков, отвечающих за упругость кожи.

рождение ребёнка часто исвязано с хроническим лишением сна. исследования показывают, что «сонный долг» матери в первый год жизни ребёнка разрушает когнитивные функции и повышает уровень кортизола (гормона стресса). высокий кортизол буквально «разъедает» коллагеновые волокна.


во время беременности плод забирает из организма матери кальций и другие минералы для построения своего скелета. если кальция не хватает, организм матери начинает забирать его из её собственных костей и зубов.

это ведёт не только к потере зубов. происходит микро-резорбция (рассасывание) костей черепа (особенно верхней и нижней челюсти). из-за уменьшения костной опоры мягкие ткани лица провисают сильнее.


после родов у женщин происходит резкий обвал уровня эстрогенов. это вызывает состояние, называемое «послеродовой алопецией».

волосы начинают выпадать клоками. у многих женщин былая густота так и не восстанавливается, а из-за окислительного стресса (вызванного депрессией и недосыпом) раньше времени появляется седина.


также накопленный износ клеток с каждым ребенком подрывает ключевые системы жизнеобеспечения женщины.


беременность — это экстремальный «стресс-тест» для сердца и сосудов. известно, что объëм циркулирующей крови у беременной увеличивается на 50%.

исследование американской кардиологической ассоциации (aha) показало, что у женщин с несколькими детьми существенно выше риск инфаркта и инсульта в зрелом возрасте. с каждым последующим ребенком сосуды теряют эластичность (что напрямую связано с укорочением теломер) и становятся более жесткими, что ведёт к хронической гипертонии.


во время беременности клетки плода проникают через плаценту и мигрируют в органы матери (мозг, сердце, легкие), оставаясь там на десятилетия. это явление называется фетальным микрохимеризмом.

хотя в некоторых случаях эти клетки могут помогать заживлению тканей, они также являются постоянным раздражителем для иммунной системы матери. иммунитет женщины находится в состоянии хронического напряжения, пытаясь распознать чужеродные клетки.

это одна из главных причин, почему женщины страдают от аутоиммунных заболеваний (волчанка, ревматоидный артрит, рассеянный склероз, заболевания щитовидной железы) в 4–8 раз чаще мужчин.


каждая беременность снижает чувствительность тканей к инсулину (инсулинорезистентность необходима, чтобы глюкоза шла плоду).

с каждым последующим ребёнком риск того, что эта инсулинорезистентность перерастёт в сахарный диабет II типа, увеличивается. клетки поджелудочной железы изнашиваются, метаболизм замедляется, что ведёт к абдоминальному ожирению, от которого женщине крайне сложно избавиться.

естественное тело женщины после беременности и родов часто подвергается стигматизации, ведь оно выпадает из патриархальных представлений о том, какое должно быть тело у женщины. патриархат пропагандируется, что «главный долг женщины — родить и быть матерью», но вот только одновременно с этим от рожавших, особенно неоднократно рожавших женщин ждут того здоровья и того внешнего вида, как будто они никогда не рожали.


и, естественно, родившая женщина, которая имеет навязанный панический страх перестать быть одобряемой патриархальными стандартами «красоты», если у неё есть финансовая возможность, бежит в «индустрию красоты».

и начинает тратить деньги на: крема от растяжек и морщин, инъекции ботокса и филлеров, лазерное «омоложение» влагалища, маммопластику (подтяжку груди), абдоминопластику (ушивание живота) и т.д.

то есть сначала патриархат калечит тело женщин навязанным материнством, а затем наказывает её за это увечье, заставляя платить за то, чтобы сымитировать нетронутое ни беременностью, ни родами тело. это просто идеальный вечный двигатель по откачке женских ресурсов — здоровья, времени и денег.


так абсурдно: да, твоё главное предназначение — родить и быть матерью, но только давай: что твоё здоровье, что твоё лицо и тело будут как у женщины, которая никогда не была беременной и не рожала. давай скроем признаки того, что ты проходила через беременности и роды, и сделаем вид, как будто рождённых тобой детей принёс аист.


и в этом кто-то пытается разглядеть какую-то разумность?

На самом деле к «снять острое состояние» тоже много вопросов. Как это работает на уровне организма? Почему слепые клинические исследования показывают эффект плацебо? Действительно ли АД приносят пользу в таких состояниях, а не вредят (опять вспомним несчастную Линдси Клэнси, ей сильно помогло все это «лечение»?).

Не перевешивают ли побочки предполагаемую пользу? Что это значит не на индивидуальном уровне (полегчало одной конкретной женщине) ,а на социальном (женщин начинают закидывать таблетками и отрицать необходимость социальных изменений).

Также меня очень сильно беспокоит медикализация девочек-подростков. Когда я узнала, сколько школьниц сейчас принимают те или иные препараты, я натурально пришла в ужас. И что, все эти девочки (большинство), реально находятся в острых, опасных для жизни состояниях? Или это в консерватории что-то пошло не так? Причем, получают эти препараты как раз дети из максимально благополучных семей, где матери искренне озабочены их здоровьем и имеют деньги на платных психиатров и препараты.

Вопросов много, ответов нет.

Но даже формулирование неудобных вопросов никак не означает запрет на антидепрессанты. Никак. Любая желающая все так же может записаться на прием, получить препараты в аптеке и принимать по любой схеме, которую она считает нужной.

Это такое же передергивание, как если бы я, например, ходила бы и писала везде, что защитницы традиционной психиатрии мечтают напичкать всех женщин таблетками и превратить в овощи. Это — крайне низкий полемический прием, имеющий только одну цель — оскорбить оппоненток и выставить их чудовищами в глазах окружающих.

Говоря простыми словами — клевета.


Светлана Горьканова

Меня беспокоит, с какой легкостью люди стали всем раздавать медикализованные ярлыки. Не отвлекаешься все время, т.к. от соцсетей мозг уже поплыл, а СДВГ. Не прямолинейный и серьезный человек, а РАС. Не находишься в диком восторге от чего-то и вдохновении, а биполярка. Не самовлюбленный мудак, а обязательно нарциссическое расстройство. Когда я была маленькой, скучающие тетки делали что-то похожее с гороскопами. Типа, а, да она типичный овен (скорпион, единорог, добавить по вкусу), но это хотя бы не подразумевало ущербности.

И причем после того, как ярлык повешен, любое действие воспринимается через него. Куче обычных, здоровых людей навешиваются всратые плашки, но самое главное - окончательно теряется возможность понимать, что мир состоит из совершенно разных людей. Нет, он уже не просто отличающийся от тебя и имеющий другие интересы, а обязательно нейроотличный. Это типа как с гендерными борцами - не женщина, любящая подраться и фантастику почитать, а, вероятно, ей тяжело в ее теле. Как-то очень сложно воспринимается современным миром разнообразие в человеке.

добавлю от себя , что вышеописанное ещё и следствие всратости самой классификации психиатрических ярлыков . комплекс совершенно обычных личностных черт , тяжёлый - или наоборот , слишком удачный период , когда ты банально увлечена чем то , запросто может подпасть под критерий какого либо диагноза , и это при том, что некой данной Господом нормы от которой мы меряем отклонения , повторюсь, не существует в принципе .

и вот на волне этого шума человек вместо того , чтобы слушать себя и , эмм, просто жить свою жизнь , начинает навязчиво думать и искать что ж с ним не так (всё так , ты просто отличаешься от сферического коня в вакууме)

дополнительное давление с другой стороны оказывает культ продуктивности и бредовая рамка , где любое снижение этой самой "продуктивности" биоробота , любое следование за чувством вместо так сказать экономического смысла в широком смысле (извините за тавтологию) , любая "не созидательная" , нерациональная и тд мысль - это что то нехорошее .

Разум есть и должен быть только рабом страстей и никогда не может претендовать ни на какую другую должность, кроме как на служение и послушание им.
© Дэвид Юм

Психолог Мэри Харви определяет семь критериев успешного завершения работы по освобождению от травмы и ее последствий.

Первый: психологические симптомы посттравматического стрессового расстройства введены в управляемые границы.
Второй: человек способен выносить чувства, связанные с травматическими воспоминаниями.
Третий: человек властен над своими воспоминаниями – он может решать, вспомнить ему травму или отложить это воспоминание в сторону.
Четвертый: воспоминание о травмирующем событии или событиях является последовательным, нарративом, связанным с чувствами. Пятый: поврежденная самооценка человека восстановлена.
Шестой: важные отношения человека восстановлены.
И последний, седьмой: человек реконструировал связную систему смысла и убеждений, которая включает в себя историю травмы.

На практике все эти вопросы взаимосвязаны и всеми ими занимаются на каждой стадии восстановления. Восстановление – это не простое поступательное движение, оно часто закладывает виражи и петли, возвращаясь к пересмотру проблем, которым уже не раз уделялось внимание, чтобы выжившие могли углубить и расширить интеграцию смысла своего существования.


Джудит Герман
Травма и исцеление. Последствия насилия от абьюза до политического террора

Нам с моим младшим сыном очень нравится перечитывать сказку про трех козлов отпущения (я никогда не отказываю себе в удовольствии напомнить, какой ловкой метафорой на феминизм она может быть). Но еще мы любим сказку о маленькой красной курочке.

Однажды курочка находит пшеницу и решает испечь из нее хлеб. На каждом этапе процесса она обращается за помощью к своим друзьям: кошке, крысе и свинье. Каждый раз ей отказывают. Когда хлеб наконец готов, она предлагает его друзьям, и те не против полакомиться кусочком. В этот момент курочка отзывает предложение и съедает все сама. Сказка собрала множество моральных и политических интерпретаций, но лично для меня хлеб ассоциируется с правами женщин. Кошка, крыса и свинья не помогают курочке не из-за лени, а потому, что роль курочки в этом деле кажется им немного неоднозначной. Возможно, это происходит из-за связей курочки с системой в лице пекаря или мельника. А может, они действительно лентяйки, и связь с пекарем или мельником – просто удобный предлог ничего не делать. В любом случае они все равно ждут хлеб, и их раздражает, что его не хватает на весь двор. Да и вообще, он как-то подозрительно хрустит и, наверное, даже содержит глютен. Это в очередной раз подтверждает, что пусть хлеб и важен, но никто не должен его печь.

Конечно, в этой версии добрая курочка все равно всех угостит своим ужасным хлебом (она же феминистка), но главное, что никому не интересен ее рецепт. Годы спустя, когда курочка уже превратится в жаркое, животные снова захотят хлеба, но никто не будет знать, как его испечь. Мораль истории такова: жаль, что курочка оказалась такой ведьмой.

Работа феминисток прошлого, как и неоплачиваемая работа по дому, страдает от комбинации проблематизации и невидимости. Большая часть труда остается незамеченной или воспринимается как должное. В то же время та часть работы, которая была замечена, кажется слишком несовершенной и скомпрометированной, чтобы преподать какой-либо фундаментальный урок молодому поколению. Хелен Льюис в своей книге «Неудобные женщины» (Difficult Women) говорит о том, как часто феминисток второй волны (конца 60-х и 70-х годов) упрекают в привилегированности и ограниченности:

«Но именно эта волна сместила законодательные рамки, закреплявшие второстепенный статус женщины. […] Это вам не женский обеденный клуб, и если сегодня он и кажется таковым, то лишь потому, что усилия тысяч женщин – и жесткое противодействие им – оказались забыты. Для феминизма победа часто бывает горькой: новая реальность быстро начинает восприниматься как норма, размывая следы борьбы, которая к ней привела. Прогресс стирает прошлое».

Одно из последствий такого стирания прошлого в том, что достижения становятся более хрупкими. Если говорить о том, что феминистические кампании и те, кто их проводил, вызывают вопросы, то нужно признать, что те же вопросы вызывают и результаты кампаний. Как мы можем быть уверены, что отвоеванные права – не роскошь женщин из высшего класса? Чему мы можем научиться у них, если знаем, что на их месте сделали бы все лучше? Хотим ли мы сохранить права, которых они добились: безопасное пространство для женщин, доступ к абортам и посвященные им исследования? Или мы хотим постоянно их пересматривать, отсекая ненужное? Не стоит ли нам их стыдиться? И вообще, не кажется ли вам, что сама концепция прав женщин немного эссенциалистская и скандальная?

«Во времена второй волны, – говорит мне Педерсен, – все еще были живы суфражистки, у которых [феминистки второй волны] могли брать интервью. Но, за некоторым исключением, они этого не делали, ведь суфражисток было принято считать белыми женщинами среднего класса, которые одержимы эгоистичными целями, удовлетворяющими их личные потребности. Так получила жизнь динамика, благодаря которой мы все еще игнорируем женщин постарше, чей опыт в определенный момент жизни полностью утрачивает всякую ценность. Эти женщины боролись не за то же, за что мы боремся сейчас, следовательно, их участие нам только вредит».

В своих мемуарах, посвященных активизму второй волны, Сьюзан Браунмиллер вспоминает, что любая ассоциация с суфражистским движением считалась провокационным шагом, «поскольку левые обычно очерняли битву за избирательное право, называя ее расистской кампанией белых женщин из высшего класса». Это было движение, смысл которого был искажен так же, как теперь искажен смысл движения Браунмиллер.

Эта враждебность встретила ответ. В 2015 г. Браунмиллер дала интервью сайту The Cut, принадлежащему журналу New York Magazine. В статье с неудачным названием «Автор книги “Против воли” о том, чего не понимают современные активисты, выступающие против насилия» Браунмиллер занимает жестокую позицию, отдающую виктимблеймингом, говоря о напивающихся, провокационно одетых и неспособных уйти от абьюзивных партнеров женщин. Я не согласна с ее аргументами по данному вопросу, но некоторые другие ее комментарии, например о непропорциональном внимании к насилию в колледжах, показались мне очень точными.

Ответный эйджизм, с которым она столкнулась после выхода интервью, был просто чудовищен. Писательница и борец с насилием Кейт Хардинг в статье для журнала Cosmopolitan сказала: «Если через 40 лет у меня спросят, что я думаю о молодых активистах, выступающих против насилия, надеюсь, мое эго позволит мне выразить восхищение тем, что они делают, чтобы улучшить мир, в котором выросли. Впрочем, есть также вероятность, что я отвечу, как Браунмиллер, брюзжащая об отсутствии исторической памяти и уважения к старшим у детей, и навалю еще кучу бреда, звучащего безнадежно устарело для всех, кто не достиг менопаузы. Как по мне, оба варианта хороши. Если я дойду до того, что не смогу понимать смысл работы молодых активистов и причины, по которым их заботит не то, что меня, это будет, скорее всего, означать одно – они взяли от моего поколения активистов все, что им требовалось, а остальное оставили позади. Я уверена, что прогресс именно так и выглядит».

Я могу с этим поспорить. Есть тонкая грань между трезвым взглядом в прошлое, дающим понимание, что у людей того времени тоже были свои недостатки, – и утверждением, что феминистки прошлого, хорошие идеи которых можно пересчитать по пальцам, не внесли никакого вклада в общее наследие. Никому не приятно слушать «брюзжание об отсутствии исторической памяти и уважения к старшим у детей», но если речь идет о женщинах как классе, тот факт, что им отказано в собственной истории, нельзя оставлять без внимания.

Кто решает, какие аспекты феминизма можно «оставить позади»? Почему считается, что с возрастом человек утрачивает возможность внести свой вклад в дискуссию? Кстати, изнасилования случаются не только в отношении тех, кто еще не достиг менопаузы (несмотря на комментарии вроде «она слишком старая, чтобы ее насиловать», исходящие от борцов за права мужчин). Феминизм не должен заставлять женщин верить, что после периода фертильности они становятся интеллектуально и политически бесполезными, но именно среди феминисток эти взгляды и процветают. Это наносит ущерб принципу важности жизни женщины на любом ее этапе.

Наши права – не мимолетное увлечение, всегда готовое к пересмотру. Они – основа нашего статуса полноценных людей. История отмены действия решения по делу «Роу против Уэйда» в 2022 г. – яркий пример того, как «старое» право принимается как нечто само собой разумеющееся, не в последнюю очередь потому, что отвоевавшие его женщины перестали считаться важными. Хотя потеря американскими женщинами конституционной защиты права на аборт была следствием множества факторов, им точно никак не помогла уверенность молодых феминисток, будто отстаивание права на аборт отдает антиинтерсекциональным, биологически эссенциалистским подходом второй волны.

Хэдли Фриман писала в 2019 г.:

«Молодые женщины воспринимают право на аборт как данность (что объяснимо, ведь это право было у них всю жизнь) и одновременно как нечто не слишком крутое, что-то связанное с их матерями».

Дело не только в том, что феминистическое наследие утекает сквозь пальцы, но и в том, что женщины, позволяющие себе роскошь заниматься разотождествлением себя с матерью вместо того, чтобы отстаивать права своего пола, в конечном итоге предают женщин и девочек с наименьшими привилегиями. Защиту своих прав они воспринимают как что-то, что неприятно постить в соцсети, хотя именно благодаря этому ныне забытые феминистки на протяжении всей истории медленно продвигались вперед.


Виктория Смит
ВедьМЫ

#однафеминисткасказала

В патриархальном обществе все женщины в той или иной степени занимаются телесным самоповреждением, и, более того, нас подталкивают к этому.

Бонни Берстоу, Radical feminist therapy

В контексте патриархальной психологии и психиатрии разные формы самоповреждения рассматриваются как личное решение женщины, вызванное проблемами в ней же и в ее голове, даже работе мозга прости господи - но это абсолютно ложное представление, никто не занимается самоповреждением без принуждения, насилия или длительной травматизации в той или иной форме.

Причем какие-то формы "самоповреждения" являются социально одобряемыми, а другие - порицаемыми и симптомами. Тоже двойное послание.

Причем! социально одобряемые намного, намного опаснее не одобряемых! Сделать шрамы на коже на руке - больно, конечно, но, честно говоря, фигня. Сделать пластическую операцию - супер одобряемо неопатриархатом и неолиберализмом, но физиологически это пиздец.

И тут тоже есть двойное послание внутри. Одни врачи будут говорить тебе, что так жить нельзя и можно отрезать желудок, ведь иные способы малоэффективны, а другие будут делать большие глаза, спрашивать зачем и говорить, что ты себя изуродовала. Звезд высмеивают одновременно за несоответствие стандарту, но потом их же высмеивают за пластику.

Тех, кто рождается в женском теле, учат стыдиться не только своей внешности, своей биологии и желаний, но и любых отношений с другими женщинами. О степени этого стыда свидетельствует уже та неуверенность, с которой я печатала слова «рождается в женском теле», будто подразумевающие, что женщины могут этого и не хотеть.

Невозможно говорить о феминистической классовой политике, не договорившись о том, что именно нас объединяет. Более того, невозможно искренне хотеть быть собой, если боишься своего потенциала, места, которое можешь занять, или женщины, которой можешь стать. Ненависть к ведьмам становится формой псевдофеминизма, помогающей излить свой стыд и агрессию на женщин старшего возраста, как будто это поможет избавить себя от их участи. Эта ненависть абсолютно бессмысленна, ведь в глубине души все мы знаем, что постареем, поэтому нам придется как следует постараться, чтобы не быть похожими на представительниц старшего поколения. Для этого нужно находить – или придумывать – различия, которые невозможно преодолеть.

Феминизм имеет склонность отвергать свое прошлое – сжигать мосты, чтобы начать все заново. Это давно замеченное явление, которое Сьюзан Фалуди назвала «ритуальным матрицидом». Раньше я не понимала, как тесно оно связано с желанием большинства людей отправить на свалку не только пережитки движения, но и самих женщин постарше. Наши предшественницы – это всегда «позорище». В конце 2020 г. завирусился пост, сравнивающий феминизм с коронавирусом. Сходство состоит в том, что и за тем и за другим следует «неприятная вторая волна». Молодая женщина, запостившая это, получила свою долю лайков и подписчиков. И хотя ее замечание принесет куда меньше пользы, чем в свое время принятие закона о равной оплате труда, организация убежищ для жертв домашнего насилия и прочие достижения второй волны, она, по крайней мере, не запачкала руки. Но этого нельзя избежать, когда долго живешь и долго борешься за свои права.

Ненависть к ведьмам также связана со стигмой неудачника. Об этом говорит Кэйтлин Моран в своем бестселлере 2011 г. «Быть женщиной». Она утверждает, что «обычно сексизм исходит от мужчин, привыкших относиться к женщинам как к неудачникам». Это чувство мне прекрасно знакомо. Ты как будто слышишь, как кто-то шепчет: «А может, у женщин нет власти просто потому, что они хуже мужчин?» Стоит прислушаться к этому голосу, и ты уже начинаешь сомневаться: а жертвы ли мы?

Ожидаемая реакция на такой вопрос – решить, что женщины действительно хуже, но скоро все будет иначе, и что мы не столько жертвы, сколько неудачницы. Таким образом, нашу проблему рассматривают как поколенческую, не связанную с циклом жизни в целом и самой нашей природой, и не видят в ней результат того, как с нами обращались и что с нами сделали. Придерживаясь такой позиции, довольно легко обещать будущим поколениям женщин лучшую жизнь. Главное – не становиться такими, как мы (пусть нам в молодости обещали все то же самое).


Виктория Смит
ВедьМЫ

Как отмечает ведущий советский и российский демограф Ж. А. Зайончковская, начавшийся рост населения на арктических территориях в первой половине XX в. продолжился и в 1959-1989 гг. Неудивительно, что к началу 1990-х гг. Север был значительно перенаселён.

«В результате на Севере и приравненных к нему районах оказалось 10 млн. чел., или 7% населения России, а трудовые затраты в расчёте на равное количество добытого сырья на порядок превышают таковые в других северных странах мира. При первых же шагах к рыночной экономике перенаселённость Севера стала очевидной. Оттуда начался стремительный отток населения, составивший за 1990-1998 гг. около одного млн. чел. (более 10% населения)»

Этот процесс снижения численности населения в северных и восточных районах страны получил названия «западный миграционный дрейф» (автор термина Ж. А. Зайончковская). В отношении городского населения эта тенденция была намечена уже в 1960-е годы, но наиболее ярко она проявилась в конце 1980-х - 1990-е гг. Население стало покидать север и восток страны, где льготы и надбавки к заработной плате в условиях быстрорастущей инфляции не только потеряли стимулирующую роль, но и не обеспечивали поддержание достойного уровня жизни. Во многих городах и поселках происходил распад социальной сферы, появилась безработица.

Решить эту проблему можно было, зачастую, за счёт переезда в другое место. При этом уехать с Севера было сложно. У большинства северян не было средств на покупку жилья на новом месте, а некоторым даже не хватало денег на билет. Помощи государства (при закрытии нерентабельных шахт, например) и местной власти, заинтересованной в избавлении от избыточного населения, а также от новых владельцев предприятий оказалась недостаточно для организации массового выезда. Отмечу, что все негативные социально-экономические процессы 1990-х и начала 2000-х отразились на жителях. Многие поселения на российском Севере стали «изолированными островами», для которых остальная Россия по праву называется «материком».

«Здесь нет железных и автодорог, транспорт здесь — авиа, морской или речной, причём последние два — на период короткого северного лета. Практически нет и магистралей, связующих регионы между собой».

Казалось бы, изолированность северных населенных пунктов была и в советский период. Но благодаря развитым коммуникациям - не только авиасообщениям, но и сезонному транспорту (водному и наземному) - она не ощущалась настолько сильно. Более того, для северян характерна своеобразная сжатость пространства, когда они воспринимают расстояние не в километрах, а в часах или минутах перелёта или поездки до некоего центра (Москвы, Санкт-Петербурга, областного города или государственной границы). Для них апелляция к хронологическому времени и, дополнительно, сравнение длительности перелёта или железнодорожной / автомобильной поездки часто необходимо для преодоления ощущения изолированности и оторванности от центральных районов страны. Таким образом, восприятие своей изолированности такими северянами зависит не от расстояния, а от транспортной доступности, которая ими выражается в категориях времени: днях и часах. Восприятие себя "на краю земли" формируется и меняется в зависимости от переменной скорости движения, которая выражается не в километраже, а во времени достижения конечной цели. Здесь мы видим свойственные периоду модернизации процесс «ускорения времени и сжатия пространства» (time - space compression).

Конечно, переход от доступности в 1980-х гг. к отсутствию коммуникаций в 1990-х гг. оказалось очень заметным. В советские годы ощущение изолированности дарило людям чувство безопасности. Большинство северных городов были закрыты для посторонних, т. к. находились в пограничной зоне (напр. частично Кольский полуостров и вся территория Ямала, Камчатки, Сахалина).

<...>

Именно в начальные постсоветские годы проверялся запас жизнестойкости горожан и локации в целом. Было несколько проверенных стратегий выживания. На низовом уровне получает распространение внутрисемейная самоорганизация. Частым явлением становилась смена профессии или поиск новых заработков.

«Был такой момент, что даже ученые должны были идти на рынок, торговать рыбой, потому что нам просто не платили зарплату по девять месяцев. ... Я это фигурально говорю, не только рыбой, но и колготками [торговали], кто-то ещё чем-то»

Самым тяжёлым в 1990-е годы для горожан было отсутствие продуктов. Одним из способов решения проблемы стал переход на «самообеспечение»: делали запасы на зиму, выращивали овощи на даче, ловили рыбу, охотились, собирали дикоросы.

«В 90-е это был способ выжить. Продавали очень много. Охота, рыбалка - не знаю, в меньшей степени, а грибы, ягоды - да, собирали, продавали очень много»

В крайних случаях дело доходило и до совершенно нетрадиционных видов питания, как, например, приходилось поступать жительнице г. Радужного:

«Когда нечего было кушать, ехали к хантам, покупали у них мясо оленье. А ещё чаек стреляли и кушали, потому что не было мяса»

Чуть проще было тем, кто работал в организациях, которые могли как-то поддержать своих сотрудников. Например, сотрудники управления Мурманского тралового флота имели возможность покупать «свою же выловленную, по ценам просто неслыханным, в три-четыре раза дешевле, чем в магазинах». Бывший сотрудник Тралфлота вспоминал, что это было большой поддержкой:

«Курицу точно так же привозили. Видимо, «Тралфлот» выменивал где-то рыбу на курицу. Прямо ящиками [продавали] за копейки какие-то - просто чтобы поддерживать людей, спасибо руководству этого предприятия, что они так делали»

Клюева Вера Павловна
От северного «изобилия» к сопротивлению кризисам: практики и стратегии выживания на Российском Севере в 1990-е годы

В книге «Женственная навсегда» Роберт Уилсон вспоминает, как один из его пациентов во время консультации признался, что хочет убить свою жену: «Она сводит меня с ума. Она не хочет разговаривать. […] А теперь приказывает мне убираться и больше не приходить. Ну уж нет. Это мой дом, и если кто-то должен уйти, так это она. – Он достал из кармана пистолет 32-го калибра и положил на край стола. – Если вы ее не вылечите, я ее убью».

История имеет счастливый конец: Уилсон «вылечил» эту перешедшую черту менопаузы и не умеющую готовить женщину с помощью гормонозаместительной терапии (смею предположить, что муж, таскающий с собой пистолет, в лечении не нуждался). Но дальше Уилсон с грустью отмечает:

«Конечно, менопауза не так часто приводит к убийству – и все же это случается чаще, чем кажется. Но психологический эквивалент убийства – разорванные семейные связи и ненависть, разгоревшаяся между супругами, – это действительно распространенный результат менопаузальных изменений».

Ох уж эти женщины после менопаузы! Их нельзя убивать (по закону), но, по крайней мере, можно обвинить в уничтожении всего, что вам дорого.


Виктория Смит
ВедьМЫ

Мы обязаны делать все, что в наших силах, чтобы противостоять психиатрии и разорвать наши связи с ней. Каждая феминистская консультантка должна сама решить, как именно ей лучше всего это делать. Однако я бы не советовала руководствоваться соображениями комфорта, хотя всегда удобнее лишь слегка выйти за пределы общепринятых взглядов. Таким образом мы никого не оттолкнем, однако мало чего достигнем.

Я рекомендую делать следующее:

1. Публично заявляйте о своей антипсихиатрической позиции.

2. Не определяйте себя как «специалиста по психическому здоровью». Наши предшественницы — это ведьмы и повитухи, а не врачи, которые присвоили их власть и объявили их «безумными». Это прекрасное наследие. Давайте вернем его себе.

3. Не работайте в психиатрических учреждениях и не сотрудничайте с психиатрами.

4. Не направляйте людей к психиатрам или к тем людям и организациям, которые подвергают их риску психиатризации.

5. Не входите в совет директоров никакой организации социальной помощи, которая не готова начать активно критиковать психиатрию.

6. Включайте антипсихиатрию в повестку любой новой организации, в создании которой вы участвуете, и любой организации, частью которой вы уже являетесь; возражайте всякий раз, когда кто-либо пытается смягчить или размыть это понятие; продолжайте поднимать вопрос о психиатрии, несмотря на попытки других людей избегать его.

7. Поощряйте организации, с которыми вы сотрудничаете, заменять консультирующих их психиатров другими консультантками.

8. Оспаривайте как пропсихиатрические, так и либеральные позиции.

9. Обращайте внимание на язык и концепции «психического здоровья» и оспаривайте их, особенно когда их используют коллеги.

10. Проводите или организовывайте антипсихиатрические выступления, презентации и семинары.

11. Публично выступайте за прекращение принудительного помещения в учреждения.

12. Выступайте против применения нейролептиков, антидепрессантов и электрошока.

13. Участвуйте в антипсихиатрических демонстрациях и протестах.

14. Выступайте с антипсихиатрическими свидетельствами на публичных слушаниях и пишите критические разборы предлагаемых законов в сфере «психического здоровья».


Бонни Берстоу
Радикально-феминистская терапия
Перевод: Проклятая Амбивалентность

Начнем, как водится, с кошек. Еще в прошлом веке (прошлый — это двадцатый, если что), ветеринары столкнулись с проблемой: здоровые кошки без причины начинали унывать. Отказывались есть, вяло лежали возле мисок, не проявляли интереса ни к чему. Хозяева били тревогу, проверяли их на все подряд, не находили ничего и дико парились. А в итоге оказалось, что у бедных кошек было то, что впоследствии назвали «усталость усов».

Кошачьи усы — это сенсоры, через которые кошка получает информацию об окружающем мире. Делает выводы, принимает решения, в общем, работает котом. Но на любой работе необходимы обеденные перерывы — а у кошек, про которых речь, были слишком высокие миски, и усы во время еды все время терлись о края. Это примерно как вы пытаетесь поесть, и тут одновременно пишет начальство, звонит подруга, жалуется мама, о чем-то спрашивает сын, капризничает дочь и в дверь стучат. Причем каждый чертов раз, когда вы пытаетесь поесть.

Не отвлекаемся, мы все еще про кошек. «Усталость усов» - неврологическое переутомление, из-за которого у животного проседают естественные рефлексы: кошка, по сути, выгорает. У нее пропадает витальность — необходимое условие для работы котом. Миски сменили, витальность вернулась, кошки снова захотели жить.

Кто сказал «мяу»? Хотите об этом поговорить?

Мне лично термин «усталость усов» спас если не жизнь, то рассудок. С животных на людей я транспонировала его сама, а детали отточила за годы работы: у человека нет усов в кошачьем смысле слова, но наши невидимые сенсоры точно так же устают.

Молли жалуется, что ее все раздражает. Подушка душная, одеяло кусачее, дети гады, муж вообще задолбал, рыбки в аквариуме дуры. Радости жизни никакой.
Артур подолгу сидит в туалете. Он и сам не рад, но что тут поделать? Уже и врачу ходили, никаких проблем у Артура нет. При этом каждый день по часу он торчит за закрытой дверью, а туалет в квартире, между прочим, один.

Гермиона потеряла интерес к чтению. Всю жизнь без книжки не могла почистить зубы, теперь с трудом заставляет себя перед сном читать детективы. Причем одни и те же, потому что не помнит, читала она их или нет.

Гарри слишком тревожно, чтобы ходить на вечеринки. Джинни больше ни к кому ничего не чувствует. Рон хамит друзьям и друзей у него не осталось. Рита не может выжать из себя ни строчки, совсем перестала писать. И только Чарли как работал с драконами, так и работает, и психолог ему ни к чему.

Люди пьют таблетки, ходят на курсы просветления, ездят на тренинг «Открой в себе открывалку», прокачивают осознанность - некоторым помогает, некоторым нет, но рано или поздно ситуация снова приходит в ту же точку. Открывалка при этом лежит на поверхности, только её никто не видит. Чарли, выйди из чата.

Любому взрослому человеку необходимо регулярно бывать одному в пространстве. Без этого психика не справляется, ничья. Другое дело, что (к счастью) у разных людей разная потребность в уединении. Кому-то почти хватает получаса в машине, кто-то, реально, отдыхает в туалете, а кто-то перестает дышать, если не бывает один по полдня каждый день. Есть и те, кто физически не может с кем-то жить, но они хотя бы видят саму проблему. А остальные, как правило, нет.

Мужчины еще как-то выкручиваются. Они лучше приспособлены к «уединению в толпе» и часто умеют отключаться даже дома. Не случайно Молли жалуется, что Артур ее не слышит — Артур дома переходит в режим гибернации, именно для того, чтобы не слышать Молли. Означает ли это, что он издевается над Молли, не обращает на нее внимания, игнорирует или разлюбил? Обычно нет. Скорее всего, Артур таким образом находит способ побыть одному, потому что в его кабинете Рон репетирует на саксофоне, в ванной Джинни красит волосы в синий, в гостиной у Перси собрание старост, что же касается спальни — жена не любит, когда он днем там тусит. Поэтому Артур запирается в туалете и сидит там до тех пор, пока Молли не начинает колотить в дверь молотком для отбивки мяса.

Ситуация Молли хуже в разы: женщина, по большей части, не умеет отключаться, когда вокруг нее есть другие люди. Дома она без конца сканирует пространство, поэтому отдыхает только когда все заснули, включая этого идиота, который опять завис у компа. Они ругаются каждый вечер, но в результате Молли идет спать одна, Артур с боем вынимает пару тихих часов, Молли спит вполглаза, ожидая его прихода, а дальше просто не спит, потому что он храпит.

Совместный сон — тоже разновидность общения и тоже неврологически утомляет. Одновременно общение во сне создает ощущение защищенности, но при переутомлении сон вдвоем (втроем с ребенком, вчетвером с ребенком и собакой, впятером с ребенком, собакой и инопланетянином Поликарпом) не дает той разгрузки, без которой усталость усов уже становится хронической проблемой.

Самая распространенная ошибка — это убеждение «да он мне не мешает». Подросток сидит за закрытой дверью, муж даже по телефону разговаривает молча, малыш просто тихо играет рядом, жена в наушниках смотрит сериал — никто из них не мешает друг другу, тем не менее, каждый является неврологической нагрузкой для других. И взаимное раздражение, обиды, претензии и недовольство — только малая часть тех проблем, которые эта нагрузка за собой влечет.

К счастью, разводиться необязательно, и детей тоже можно не раздавать в хорошие руки. Но нужно брать лупу, садиться над расписанием и находить себе время регулярно бывать одному. Некоторым нормально просто гулять, другим достаточно закрываться в комнате, кому-то нужно уезжать, кто-то способен отдохнуть, поспав один в кровати. Главное, найти тот способ, который разгрузит именно вас.

А теперь пойнт. Все уже наверняка подумали «да я спокойно могу уйти в спальню» или «в чем проблема, я каждый день гуляю». Но усталость усов, в смысле, неврологическое переутомление, требует не только отсутствия стимуляции, но и отсутствия ее угрозы. Если вы ушли в комнату — в эти два часа в комнату не только никто не должен заходить, но и никто не может постучать. Если гуляете — вас нет и телефон отключен. Если спите, будить можно только на пожар. Шляетесь по магазинам — температура у ребенка будет сбита бабушкой, ракетой «Патриот» или никем.

В этом месте все говорят, что у них такой возможности нет. На это я отвечаю «а если бы вам нужно было ходить на диализ, вы бы нашли такую возможность?». В этом месте все говорят, что это другое. На это я отвечаю, что нет.

Неврологическая чистка — дело не менее важное, чем физиологическая, просто те, кому ее не хватает, редко знают, что не хватает именно её.
И контрольный выстрел в яблочко: неврологическая разгрузка не должна быть технически полезной. Она может оказаться полезной, если кого-то прет от бега, а кому-то в кайф готовить. Но сама по себе идея «побыть одному» не должна содержать в себе мысли «...хотя бы блин полы помою». В ту секунду, как включается чувство вины, неврологическая разгрузка превращается в психологический загруз. И можно не посылать Артура в дальний путь с веревкой и мешком, все равно его потом встретит дома усталая Молли, которая за это время покрасила потолок и съела полсебя, причем ни первое, ни второе ей не помогло.

Работать котом — отличное дело, честное слово. Котом, женой, мужем, ребенком, инопланетянином Поликарпом, кем угодно. Просто от любой работы надо отдыхать, в том числе от работы собой. Молли, выйди из чата. И отключи телефон.


Victoria Reicher

Исторические документы, связанные с необычной китайской письменностью, обнаружены сравнительно недавно - лишь в 1931 г. Тогда ни один специалист не смог прочитать странные письмена. Поскольку все записи выполнены на бумаге, то их уцелело совсем немного, ибо их либо хоронили вместе с усопшей, либо сжигали. Все документы, уцелевшие на сегодняшний день, можно отнести к периоду конца династии Мин - началу правления Цин. Широким кругам общественности об этой письменности стало известно лишь после 1982 г.

На стыке географических границ трёх провинций (Хунань, Гуандун, Гуанси) и трёх округов (Цзянъюн, Даосянь и автономный уезд Цзянхуа) образовался своеобразный гибрид двух культур: ханьцев и народности яо.

Нюй-шу (букв. женская письменность или нюй-цзы женские иероглифы) была распространена в XIX в. в долине Сяошуй ШЖ (уезд Цзянъюн пров. Хунань), которая считается родиной народности яо. Поскольку распространена она была в уезде Цзянъюн, её иногда называют Цзянъюн нюй-шу С помощью нюй-шу фиксировали местный говор, и на таком просторечии девушки декламировали или пели записанные произведения. Женская письменность имела распространение в районе торгового города Сюйчжэнь в местном говоре которого
насчитывается 6 тонов, а в говоре уездного города используют 7 тонов. Из-за большого количества говоров на небольшой территории людям трудно понять друг друга, это и послужило препятствием для распространения необычной письменности среди женщин всей страны. Согласно заключению китайских лингвистов, женское письмо было распространено в таких селениях уезда Цзянъюн, как Шанцзянсюй Чэнгуань-чжэнь, Хуанцзялин Туншаньлин и пр., с центром в Шанцзянсюй, откуда оно продвинулось до границ деревень Сяцзян и Синьчэ (уезд Даосянь Жй).

<...>

Письменность не является идеографической - это фонетическое письмо со знаками-слогами. Строго говоря, женскую письменность нюй-шу следовало бы назвать «женским алфавитом». Оригинальна не только форма символов, удивительны и способ записывания слов, и разметка языка, и метод записи, и район распространения такой письменности, и социальная функция, и способ передачи письменности по наследству.

<...>

Культура женского письма охватывала разные аспекты жизни, ибо ею пользовались и во время рукоделия, и посещения храмовых мероприятий, и когда собирались для пения; так что нюй-шу стала неотъемлемой частью быта, традиций и обычаев в данной местности и сыграла важную роль в инкультурации женщин.

Тексты, записанные вручную женской тайнописью, можно встретить на бумаге и специально обработанной ткани, а также на карточках. Слова дружбы вышивали на головных повязках, носовых платках, веерах, расшитых хлопчатобумажных поясах, нательном белье, а затем обменивались ими. Подобные предметы можно было подарить и девушке, выдаваемой замуж, и такие подарки оказывали психологическую поддержку вступающей в новую жизнь, обретающей новую семью. В зависимости от материала, работы имели разные названия: «письмо в третий день после свадьбы», «песня на веере», «письмо на платке», «записка на бумаге». Иногда тексты вышивали на шелковых носовых платках, и тогда они назывались «вышитые письмена».

Уезд Цзянъюн может служить классическим примером патриархального мелкого земледелия в Китае. Практически все женщины тут были неграмотными, однако смогли создать собственную письменность, с помощью которой выражали свои чувства, переживания, рассказывали о нелёгкой женской доле. Благодаря такой письменности они заключали «союз старших и младших сестёр» деревни, обмениваясь записями, нередко собираясь в общем доме, где под видом занятий рукоделием зачитывали свои произведения, хором читали их нараспев, делились опытом с младшими, обучали друг друга письменности.

Такие посиделки, во время которых девушки не только пели, но и учились грамоте, назывались «пение в зале», «чтение по бумаге», «чтение по вееру», «учёба по платку», таким образом формировалась своеобразная культура «женской тайнописи». Овладев женской письменностью, крестьянские дочери получили возможность взаимно изливать душу, рассказывать о своей жизни, в которой встречалось немало горестных событий и тоски по несбывшимся мечтам. Например, у кого-то рано умерли родители, и сироту выдали замуж за непорядочного человека, да ещё и свёкор со свекровью издеваются, притесняют. Или не может молодая жена родить - оказалась бесплодной.

Подчеркнём: женская система письма неотделима от песен, которые напевали крестьянские девушки, рассказывая о тяготах своей жизни, во всём поддерживая друг друга. Далеко не все женщины владели письменностью нюй-шу, но все умели петь, и в минуты горестных переживаний сочиняли песни. Предложение за предложением - и получалась импровизированная песня на злободневную тему, гораздо более яркая и содержательная, чем у современных исполнителей хип-хоп-музыки (рэп-музыки).

«Молчаливое», непонятное непосвящённым, женское письмо оставалось их тайной. Данной письменностью не пользовались всуе, т.е. в быту, для записи пустяшных дел, например, расходов, ведения бухгалтерии, совершения купчей или переписки. С помощью женской письменности записывали стихи и песни. Всё, что осталось на сегодняшний день - уставные пятисловные или семисловные стихи, а также поэтические строки из пяти слов, записанные на веерах либо на обложках книг.

Необычные письмена были непонятны, но, когда женщины напевали тексты вслух, мужчины могли бы понять, да только не считали нужным прислушиваться, воспринимая их как детский лепет. Да и жизнь у мужчин протекала обособленно от женщин, у каждого пола - своя социальная роль в обществе. По причине того, что мужчины не придавали серьёзного значения «женским развлечениям», о письменности нюй-шу нет сведений в исторических документах, ею ни разу не заинтересовались чиновники, и в течение столетий она оставалась в тени.


Исаева Людмила Ивановна
Нюй-шу — тайнопись, изобретённая женщинами