Расщепленная и противоречивая самость — именно та самость, которая может исследовать позиционирования и нести ответственность, выстраивать рациональные разговоры и фантастические грезы, меняющие историю, и участвовать в них. Расщепление, а не бытие — вот предпочтительный образ для феминистских эпистемологий научного знания.

«Расщепление» в этом контексте должно отсылать к разнородным множествам, которые одновременно выделяются и не могут быть втиснуты в изоморфные ячейки или сводные списки. Эта геометрия располагается в самих субъектах и между ними. Субъективность многомерна, следовательно, таково и видение. Познающая самость частична во всех своих обличьях, она никогда не бывает завершенной, целой, первозданной или «просто вот»; она всегда сконструирована и не до конца сшита, а потому способна соединиться с другими, видеть совместно, не претендуя быть другой. В этом и заключается обещание объективности: научный познающий индивид стремится к субъектной позиции, но это позиция не отождествления, а объективности, то есть частичного соединения.

Нельзя одновременно «быть» во всех—или полностью в любой из — привилегированных (то есть угнетенных) позициях, структурированных гендером, расой, нацией или классом. И это краткий список критических позиций. Поиск такой «полной» и тотальной позиции — это поиск фетишизированного идеального субъекта оппозиционной истории, иногда появляющегося в феминистской теории в виде эссенциализированной женщины третьего мира. Угнетение не является основанием для онтологии; оно может быть зрительным ориентиром. Видение требует инструментов видения; оптика — это политика позиционирования. Инструменты видения опосредуют позиции; не существует непосредственного видения из позиций угнетенных. Отождествление, включая самоотождествление, не порождает науку; это делает критическое позиционирование, то есть объективность. Только те, кто занимают господствующие позиции, самотождественны, не маркированы, бестелесны, трансцендентны и заново рождены. К несчастью, может быть так, что угнетенные вожделеют эту субъектную позицию и даже пробираются на нее, а затем исчезают из поля зрения. Познание с точки зрения немаркированных по-настоящему фантастично, искажено и иррационально. Единственная позиция, из которой невозможно практиковать и уважать объективность, — это позиция господина, Мужчины, Единого Бога, Глаз которого порождает, присваивает и упорядочивает все различия. Никто никогда не обвинял Бога монотеизма в объективности, только в безразличии. Уловка бога самотождественна, и мы ошибочно приняли ее за творчество и познание, даже за всеведение.

Следовательно, позиционирование — это ключевая практика в обосновании познания, организованного вокруг образности зрения, и значительная часть западных научных и философских дискурсов организована именно так. Позиционирование подразумевает ответственность за наши дающие возможность практики. Отсюда следует, что политика и этика лежат в основании борьбы за то, что может считаться рациональным познанием. То есть, признается это или нет, политика и этика лежат в основании борьбы в проектах познания точных, естественных, социальных и гуманитарных наук. В противном случае рациональность попросту невозможна — это целиком и полностью оптическая иллюзия, проецируемая из ниоткуда. Истории науки можно убедительно рассказывать как истории техник. Эти техники—способы жить, социальные порядки, практики визуализации. Техники — это подкованные практики.

Как смотреть? Откуда смотреть? Что ограничивает зрение? Ради чего смотреть? С кем смотреть? Кто получает более чем одну точку зрения? Кто ослепляется? Кто носит шоры? Кто интерпретирует зоны зрения? Какие сенсорные способности мы хотели бы развить вместе с видением? Моральный и политический дискурсы должны быть парадигмой рационального дискурса об образности и техниках зрения.


Харауэй Донна
Ситуативные знания: вопрос о науке в феминизме и преимущество частичной перспективы

Работы по обычному праву 1860-1870-х гг. регулярно констатировали высокий уровень супружеского насилия в крестьянских семьях, а также несправедливое отношение волостных судов к женщинам, пострадавшим от насилия в семье, что подтверждали отчеты 1880-х гг. и первые статистические данные1. Публицистика того времени создала и широко тиражировала собирательный портрет мужа-женоненавистника: необразованный и невежественный представитель низших/беднейших слоев (как правило, крестьянства) . Однако только ли представители бедного крестьянства били своих жен, и могла ли грамотность, в том числе юридическая, помочь женщине защитить себя?

<...>

Все выявленные нами случаи насилия в семье в Тобольской губернии рассматривались окружным судом, в Тверской - в окружных судах (Тверском и Ржевском), волостных судах, мировыми и городскими судьями, а также духовной консисторией, в Ярославской губернии - в окружном, волостном, уездных и мировых судах, уездных по крестьянским делам присутствиях, духовной консистории, на съездах мировых судей и у земского начальника.

Изученные дела были инициированы жалобами потерпевших, реже кем-то из родственников жены или свидетелей из соседей. Нередко в своих заявлениях женщины жаловались на побои, которые терпели на протяжении всей супружеской жизни. Как правило, систематические побои не являлись причиной обращения в суд, поводом становилась угроза жизни, а также другие сопутствующие проблемы, например, отказ от содержания жены и детей, изгнание из дома, растрата сбережений и имущественные споры в семье.

<...>

На судоговорении каждая из сторон, высказываясь о поводе, приведшем к насильственным действиям, приводила разные, порой противоположные суждения. Женщины предлогом к последовавшему со стороны мужа применению силы называли те ситуации, когда они выражали свое несогласие ему лично (в том числе обвиняли в изменах) или другим, вышестоящим лицам (жаловалась старшине), когда мужья хотели отобрать их имущество, а также когда подобным способом муж вымещал на жене свое недовольство поведением тещи. Так, например, одна из потерпевших хотела надеть валяные сапоги, муж запретил («Ты их не стоишь»), после возражений жены: «Неужели я за семь лет жизни с тобой их не заслужила?» последовали его враждебные действия.

Обвиняемые, как правило, не признавали себя виновными, считая, что они только «побранили» жену. Они чаще называли следующие предлоги, спровоцировавшие конфликт и противоправные действия: непослушание жены («хотел даже заявить в полицию»), ее пьянство («застал ее нетрезвой в трактире» (неподтвержденный факт)) и воровство из дома («воровство хлеба и грубые поступки против него и его родителей»), попытки избавиться от нерожденного ребенка, разгульный образ жизни (в том числе и раздражение на тещу из-за того, что та подстрекала дочь к разводу и не запрещала ей распутного поведения), измены (часто надуманные), неуважительное отношение к родителям, а также когда жены оказывались после венчания не девицами.

Объективными же причинами побоев чаще всего были пьянство (большинство преступных действий совершено в состоянии алкогольного опьянения), жестокий характер мужа, болезни (неспособность к брачной жизни), венчание против воли (по желанию помещика).

На третьем этапе прокурор, получив результаты следственного производства, составлял обвинительный акт и выносил его на рассмотрение окружного суда, если в деле имелись основания к обвинению, в противном случае возвращал его
следователю для дополнения и прояснения обстоятельств . Для составления обвинительного акта в ходе следствия было важно определить следующие факторы: 1) тяжесть побоев, которая устанавливалась присяжными заседателями (при отсутствии врачебного заключения она фиксировалась со слов свидетелей и самой потерпевшей); 2) наличие беременности; 3) обдуманность намерений; 4) умышленность или случайность; 5) наличие угрозы лишения жизни; 6) состояние алкогольного опьянения в момент совершения противоправных действий. Следовательно, именно проводивший экспертизу врач устанавливал тяжесть побоев, без его подтверждения добиться соответствующего наказания было невозможно.

<...>

Обвиняемые в преступлениях «против телесной неприкосновенности» могли уменьшить или вовсе избежать наказания. Рассмотрим, какими способами им удавалось это сделать.

Уменьшение вины, следовательно, и наказания происходило в определенных случаях.

1. При наличии раскаяния в содеянном «по одному из первых на допросе убеждений или увещаний». Присяжные заседатели могли признать, что подсудимый заслуживает снисхождения, и снизить наказание на одну или две степени наказания. Так, в 1873 г. присяжные заседатели признали заслуживающим снисхождения бывшего причетника, почетного гражданина Ярославской губернии С.П. Смирнова, истязавшего жену (буйствовал, жестоко обращался, резал ножом руки, обещал убить), потому что он сознался на суде в содеянном, за исключением порезов (якобы жена сама поранилась). Несмотря на то, что обвиняемый «действовал с разумением», 1 степень ст. 31 была заменена 3 степенью, а также избрантолько запрет отлучки от места жительства на год с последующим запретом выезда на 4 года, временное же заключение под стражу было отменено.

2. При наличии доказательства доведения до преступления обидами и оскорблениями со стороны жены.

3. В случае отсутствия у истицы юридической грамотности. В некоторых делах по неясной причине нет сведений о проведении медицинской экспертизы, без которой добиться правосудия было невозможно. По причине недостатка доказательств не только уменьшалось наказание, но и вовсе могло быть закрыто дело.

Кроме того, существовала некоторая вероятность избежать наказания, причем часто по независящим от виновного обстоятельствам.

1. Если телесные повреждения не были зафиксированы посредством медицинской экспертизы, на теле жертвы не были замечены серьезные последствия побоев, а соседи их не видели, то суд не верил истице на слово. В подобных случаях не помогала и образованность последней. Так, чиновнице Ярославской губернии В. Раевской, требовавшей развода в связи с тем, что «муж ежедневно ругает ее матом, бьет и душит», в 1875 г. было объявлено заключение прокурора о том, что «супруги обязаны жить вместе. Всякие акты, клонящие к самовольному расторжению супругов, запрещены». Так как единственный привлеченный свидетель не подтвердил совершение преступления, медицинская экспертиза назначена не была.

2. При неявке обеих или одной из заинтересованных сторон, например, обвинительницы. Подобное произошло в деле Тверского окружного суда о крестьянах Васильевых 1899 г.

3. Даже при рассмотрении дела в окружном суде, отправленном в эту инстанцию в силу серьезности нанесенного вреда здоровью потерпевшей, некоторые женщины примирялись с супругом. А согласно ст. 157 УоН примирение до приведения в исполнение приговора отменяло наказание. Председательствующий на заседании окружного суда объявлял, что «дело слушается в порядке частного обвинения и может быть прекращено примирением сторон» и предлагал супругам примириться. Так, в 1870 г. следствие по делу о жестоком обращении купца Тверской губернии Н. Вихорева с женой было прекращено вследствие примирения супругов. В итоге муж потерпевшей избежал наказания, несмотря на то, что со слов истицы муж неоднократно наказывал ее розгами и наносил побои, от чего она преждевременно родила двух мертвых младенцев.

4. Долгие сроки рассмотрения дел также сказывались на их исходе, так как если истица не доживала до суда без прямой связи с побоями, то обвиняемый муж оставался безнаказанным. В некоторых случаях движение делопроизводства не ускорялось даже после многочисленных жалоб потерпевшей в различные инстанции. Ярославский мещанин С.Ф. Савельев не раз бил и даже однажды хотел убить жену камнем (с ее слов, доказано не было). В течение срока рассмотрения приставами дела в 1864-1867 гг. побои усилились, потерпевшая просила ускорить движение дела и передать его следователю. Врачебное отделение признало побои тяжелыми, о чем было сообщено в уездный суд. Однако почти через 2,5 года после подачи жалобы женщина умерла, дело было закрыто, в связи с чем Савельев избежал наказания.

Спичак Александра Владимировна
Ванюшина Олеся Викторовна
Кривошеева Юлия Александровна
Рассмотрение дел по преступлениям «против телесной неприкосновенности» в провинциальных губерниях Российской империи во второй половине XIX – начале XX века

Какие идеи в традиционной психологии вредят женщинам?

1. Адроцентризм.

Это когда всё мужское воспринимается как универсальное, а женское — вторичное.
В медицине у нас как? Мужской организм — это первостепенный шаблон:

● все препараты тестируются на самцах;
● заболевания органов учитывают исследования, основанные на мужских организмах;
● в медицинских учебниках «стандартные» органы почти всегда изображены на мужском теле. Женская анатомия появляется в основном в разделе репродукции;
● для женщин боль — это норма, для мужчин — симптом;
● все женские заболевания не так важны и не требуют острого внимания. Мужчина рассматривается как стандарт «нормального» человека, а женщина — подобие этого человека со своими «женскими примочками».

В психиатрии и психологии, к сожалению, схемы не отличаются. Как только начались зарождаться пси-направления, все исследования проводились на мужчинах, а результаты обобщались на всех. Когда в исследования стали включать женщин и их результаты отличались, это трактовалось, как отхождение от нормы.

В настоящее время да, стало получше, благодаря фем терапевткам восприятие женщин в психологии немного изменилось, но всё еще можно встретиться с предубеждениями: многие современные работы в поведенческих и мозговых науках о половых различиях, на самомом деле, не проводят корректных сравнений. Женщины по прежнему слепое пятно для «биг психологии».

2. Игнорирование социального контекста.

Тадиционные пси-направления грешат биологизаторством и очень любят приписывать женские ментальные проблемы к генетике, гормонам, анатомии, «женскому мозгу» и многим другим научно не подтвержденным догадкам.

Традиционная психология рассматривает такие явления, как тревога, депрессия, проблемы в отношениях, как результат внутренних конфликтов, «искаженного мышления», личностных дефицитов, игнорируя социальные условия.
И почему же в контексте психологических тем, если речь идет о женщинах, важен социальный контекст?
Потому что на формирование многих переживаний и симптомов влияет политэкономическая обстановка, высокая распространённость насилия и следствие — травмы и многое другое.
Учёт социального контекста не исключает биологию, а сочетает анализ структур, помогая отличить адаптивную реакцию от «патологии» и увидеть, почему именно конкретные переживания возникают у многих женщин в определённых условиях, как эти переживания поддерживаются и как их можно изменить. А объяснение женского поведения и страдания через биологию смещает фокус и ответственность.

3. Патологизация женского опыта.

Помимо того, что мужской организм и опыт ставятся в центр изучения и берутся за норму, женский в свою очередь считается чем-то больным и ненормальным.

Например, гнев, отказ от традиционных ролей, сексуальная активность или, наоборот, отказ от секса часто трактовались как симптомы болезни (истерия, зависть к пенису, мазохизм и тд). Если женщина соответствовала гендерной роли (пассивность, зависимость), то она считалась здоровой, если же вела себя иначе — становилась больной. В данный момент с точки зрения традиционной психологии какая женщина считается ментально здоровой? Считается ли нормой, если женщина не хочет вступать в брак, заводить детей, в целом быть с мужчиной?

Традиционная психология вводит в статус патологии любые социально неприемлимые реакции женщины, локализирует проблему внутри женщины и предлагает адаптацию к существующим нормам, опираясь на мужской опыт.
Что предлагает фемтерапия: не просто учитывать женский опыт, но и переосмыслять «симптомы» как стратегии совладания, сопротивления или логичные ответы на угнетаюшую среду.

1/2

Какие идеи в традиционной психологии вредят женщинам?

4. Виктимблейминг

В классических подходах (особенно в психоанализе, ранней виктимологии, семейной системной терапии и некоторых клинических моделях середины XX века) ответственность за насилие частично или полностью перекладывалась на пострадавшую. Современная традиционная психология недалеко ушла от этого, до сих пор в контексте разного рода насилия можно столкнуться с вопросами «что она сделала, чтобы спровоцировать?», «не бессознательно ли она этого хотела?»

В контексте партнёрского насилия/абьюза все еще фигурируют рассуждения о созависимости, выученной беспомощности, патологической привязанности/стокгольмский синдром или мазохистических чертах жертвы. Системные подходы иногда говорят о «циклическом взаимодействии», где оба партнёра вносят вклад, фактически размывая ответственность агрессора.

Ну и конечно же «вторичная выгода» жертвы, как же патриархальные психологи любят этот термин. Это когда начинаются рассуждения формата «Если она остаётся/не уходит/продолжает страдать — значит, ей это чем-то выгодно/что-то за этим стоит/она на самом деле не хочет» - вот это классическая форма виктимблейминга: фокус смещается с агрессора и системы власти на «мотивы» жертвы. Получается, что ответственность за продолжение насилия частично лежит на ней самой — потому что она «получает выгоду».

5. Ну и мое «любимое»: иерархическая модель «эксперт-пациентка».

Традиционная терапия строилась на фигуре «эксперта»-мужчины и пациентки, которая должна была слушать его интерпретации и подчиняться.

Что не так с этой моделью?
В обществе, где женщины и так уже находятся в подчинённом положении, кабинет терапевта с идентичной моделью «знающего сверху» попросту становится продолжением той же патриархальной динамики. Клиентка снова оказывается в роли незнающей, не понимающей себя, той, кого нужно направлять и ИСПРАВЛЯТЬ. Это особенно опасно для женщин с опытом абьюза, гиперконтроля, обесценивания. Такая модель закрепляет зависимость — когда терапевт позиционирует себя как носитель истины, клиентка постепенно перестаёт доверять собственной оценке реальности, вместо усиления автономности происходит усиление зависимости от «эксперта». В конечном итоге это приводит к многолетней терапии без реального роста субъектности и видимых изменений.

К тому же, если не рассматривать клиентку как главную экспертку своей жизни(своего тела, своей истории, своих чувств), а брать эту эспертность на себя, можно легко перейти в газлайтинг и получить полную власть над клиенткой. В традиционной модели власть часто не проговаривается и кажется, что терапевт просто помогает, на деле полностью самостоятельно определяет повестку, интепретации, критерии успеха. Когда власть не проговаривается, она становится невидимой, тогда её сложнее оспаривать и критиковать.

Полного равенства в отношениях психологиня-клиентка быть не может, у психологини есть ответственность, профессиональные знания. Проблема начинается тогда, когда эти знания превращаются в позицию превосходства, а клиентка — в объект, который должен слушаться и который нужно исправить. Именно эта динамика воспроизводилась и воспроизводится по сей день в традиционной психологии. Поэтому фем терапевтки предложили отойти от этой ассиметрии и открыто говорить о власти, максимально её уменьшать(прозрачность методов, совместная постановка целей, право клиентки не соглашаться и тд), относиться к клиентке как к равноправному субъекту, а не объекту исправления, передавать клиентке экспертность касаемо её опыта и усиливать её собственный голос.

2/2

Передовая наука XVIII века, особенно во второй половине столетия, стремилась показать, как пол проникает не только в разум, но и в каждую «кость, мышцу, нерв и вену» тела. В результате появлялись работы, в которых подчеркивались фундаментальные различия между мужчинами и женщинами, когда речь шла о взаимодополняемости их ролей в обществе.

Подобные медицинские и физиологические аргументы были подкреплены более общими, касающимися культуры в целом, утверждениями, в частности, принадлежащими Жан-Жаку Руссо, который, страстно выступая за равенство мужчин, обозначил резкий контраст между полами в своих поздних работах, после того как ранее отстаивал идею равенства обоих полов. Вместе с развивающейся республиканской традицией, которая придавала особое значение мужской добродетели и конструировала общественную сферу, в которой доминировали бы мужчины, мысль Руссо послужила первым наброском для идеологии раздельных сфер, в которой женщинам отводилось место в домашнем хозяйстве, а мужчинам – в бизнесе и общественных делах.

Не случайно выдающаяся ранняя феминистка Мэри Уолстонкрафт в своей работе «В защиту прав женщин» (1792) особенно остро критиковала Руссо, отмечая, что самое «добродетельное равенство не будет прочно стоять на ногах… если судьба одной половины человечества будет прикована к его дну». Несмотря на протест Уолстонкрафт, братство во Франции, как и в Соединенных Штатах, чаще всего было именно тем, что подразумевает само название, – сентиментальными узами между братьями. Их матерям и сестрам настоятельно рекомендовалось заниматься семейными домашними делами.

Эти новые аргументы XVIII века позволяли французским революционерам считать женщин – наряду с другими ущемленными группами – «находящимися в обществе, но не принадлежащими к нему», то есть жизненно важными для жизни нации в вопросах домашнего хозяйства, но не имеющими существенного значения для ее активной политической жизни. Будучи по большей части исключенными из политического тела, они были лишены равенства, распространявшегося на мужчин. Название Декларации прав человека (man) и гражданина точно соответствовало положению дел.

Несомненно, многие революционно настроенные женщины (и некоторые революционно настроенные мужчины) оспаривали эти тезисы о социальном исключении. Одним из самых громких голосов среди них был маркиз де Кондорсе, который на протяжении всей революции публично отстаивал право женщин на гражданство, отрицая при этом утверждения о якобы неполноценности их разума. Почему женщины способны «осуществлять свои права» в меньшей степени, чем мужчины? – вопрошал он. Из-за их тела? Заявлять, что беременность или менструальный цикл – это повод для исключения, было так же абсурдно, как делать вывод, что мужчинам, страдающим сезонной подагрой, должно быть отказано в полных правах.

Разумеется, и сами женщины прилагали усилия, чтобы продемонстрировать свои равные возможности. Ведь даже когда им было отказано в статусе активных граждан, они играли активную роль в революции. Они писали и публиковали журналы, газеты, книги и пьесы. Они создавали петиции и принимали участие в заседаниях секций и клубов, таких как Cercle Social (Социальный клуб) или Société Fraternelle des patriotes de l’un et Tautre sexe (Братское общество патриотов обоих полов). Они неоднократно выходили на улицы, чтобы выразить свое одобрение или протест. В ходе одного из самых прославленных событий Французской революции женщины массово прошли из Парижа в Версаль в октябре 1789 года и вторглись во дворец короля и королевы, заставив королевских особ подчиниться их требованиям и вернуться с ними в Париж. Их сопровождали, если не сказать конвоировали, солдаты-мужчины, но эта акция позволила остроумцам сказать о женщинах то же, что некоторые говорили о простых людях, захвативших Бастилию: несомненно, они были по-настоящему активными гражданами Франции!

Более того, подобные требования выдвигались на самом высоком государственном уровне. Мари-Мадлен Жоден, бывшая актриса и подруга французского энциклопедиста Дени Дидро, заявила в декабре 1790 года в петиции к Национальному собранию, призывая предоставить женщинам полное гражданство: «Господа, мы, на этой земле, не принадлежим к отличному от вас виду. Разум не имеет пола, как не имеет его и добродетель». В марте 1791 года в другой петиции, написанной активисткой Полин Леон и подписанной тремя сотнями человек, содержалось требование предоставить женщинам равное право на ношение оружия. В сентябре того же года драматург и конституционная монархистка Олимпия де Гуж написала свою знаменитую «Декларацию прав женщины» в качестве дополнения к «Декларации прав мужчины». В своей работе де Гуж внимательно изучила оригинал, подчеркнув имеющиеся в нем вопиющие пробелы и исключения. «Принимая во внимание, что невежество, пренебрежение или презрение к правам женщины являются единственными причинами невзгод в обществе и коррупции в правительстве, было решено изложить в торжественной декларации естественные, неотъемлемые и священные права женщины», – гласит преамбула. В статье 1 провозглашается: «Женщина рождается свободной и остается равной мужчине в правах», и далее документ продолжается в том же духе. В дополнении, которое становится особенно пронзительным в свете того, что в 1793 году ее саму казнят на гильотине, де Гуж отмечает: «Если женщина имеет право взойти на эшафот, она также должна иметь право взойти на трибуну».

Подобные утверждения, впрочем, не остались без последствий. Пожалуй, самое главное из этих последствий состояло в том, что они помогли создать «женщин» как отдельную политическую категорию, которой те никогда раньше не являлись. Имели место также и более непосредственные, конкретные достижения, включая право на развод и на равное с мужчинами наследование. Однако, пожалуй, их самым прямым следствием стало возникновение «обратной реакции», которая в дальнейшем станет повторяющимся историческим явлением. Осуждая «противоестественное» влияние женщин в общественной жизни, французские мужчины поливали грязью «вираго» и тех «чудовищ», которые решили «отречься от своего пола». В октябре 1793 года республика объявила вне закона членство женщин в политических клубах и начала преследовать политически активных женщин. Радикальная якобинская конституция того же года, которая предусматривала активную гражданскую позицию для всех мужчин, отказывалась рассматривать такую перспективу для женщин. Не в меньшей степени, чем в случае с Англией и Американской республикой, французский общественный договор был «половым договором», установленным конституцией на основании отличий, приписываемых женскому телу и разуму


Дэррин Макмахон
Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов

«Кинуть баблом» это такое примитивное упрощение мысли, что мне даже неловко.

Действительно большие деньги это ведь не про «съездить на Мальдивы». И не про «накупить шмоток и вкусной еды». Действительно большие деньги это — качественно другая жизнь. Начиная с самого рождения. А то раньше, ведь благополучная беременность матери тоже влияет на будущее здоровье ребенка.

Действительно большие деньги это — качественное питание с самого рождения. Доступ к современной медицине. Хорошее образование, отсутствие ежедневного стресса «хватит ли мне денег, чтобы выжить?» Свобода передвижения, свобода делать то, что хочется, а чего не хочется — не делать. Понятно, что у человека, вросшего в максимально благоприятных условиях и психика будет гораздо здоровее, не только тело.

Вот о чем говорят критикессы психатрии: если женщину не калечить с самого рождения, если вкладывать ресурсы в женское здоровье и женскую безопасность, если обеспечить женщинам благоприятную среду и достойный уровень жизни, то, глядишь, и массовых депрессий мы не увидим в этом поколении? С чего бы им возникать?

Но даже и ситуативное вливание денег может дать прекрасный эффект. Читая рассказы о личном опыте женщин, принимавших АД и оценивающих свой опыт, как положительный, я заметила, что очень часто повторяется тезис о том, что сами по себе АД болезнь не лечат, но помогают снять острое состояние, что может спасти женщине буквально жизнь.

И многие женщины пишут о том, что принимали АД в остром периоде, а потом смогли уйти от мужа-абьюзера, нашли другую работу, переехали в год своей мечты, как-то решили проблему с родственниками и детьми, и перестали принимать АД, т. к. в них пропала необходимость.

Но ведь это ровно то, о чем мы с вами сейчас говорим: если женщине сразу дать условный миллион долларов, чтобы она ушла от мужа-абьюзера, бросила постылую работу и переехала в город мечты, то зачем тут в принципе таблетки?

Я полагаю, в той точке, в которой мы находимся сейчас, разница между «полностью уничтожить психиатрию» и «радикально перестроить ее под женские интересы», невооруженным глазом неразличима. И является чисто теоретическим вопросом. Очень дальнего прицела.

Переживать из-за него так, как будто завтра радфемпартком реально позакрывает все аптеки и пойдет по домам обыскивать тумбочки, считаю занятием безблагодатным неконструктивным.


Светлана Горьканова

поразительно, как в патриархальном обществе, в котором женщинам навязывают панический страх старения, а любые признаки не то чтобы старения, а просто взросления и естественных изменений во внешнем виде женщин подвергаются стигматизации, из-за чего женщины уже с детского возраста начинают беспокоиться о том, как бы им замедлить признаки своего взросления/старения. но одновременно со всем этим в патриархальном обществе романтизируют и ставят в пример для подражания то самое время, когда женщины рожали (у них не было выбора) много детей и говорят, что нынешние женщины должны делать так же. а ведь беременность и роды напрямую способствуют старению организма, они ускоряют процесс клеточного старения.

выходит, что само по себе старение и изменения во внешнем виде, которые не вписываются в патриархальные стандарты «красоты» для женщин, — это плохо, это женщинам нужно скрывать, этому женщинам нужно сопротивляться, от этого женщины должны избавляться. а вот то, что способствует ускорению старения и естественным изменениям во внешнем виде, которые не вписываются в патриархальные стандарты «красоты» для женщин, а самое главное — то, чего можно избежать, то есть не делать этого, — это нормально. вот это мы будем женщинам навязывать, чтобы потом за последствия после «этого» их травить.


исследование, опубликованное в human reproduction от учёных из университета джорджа мейсона (сша, 2018), которые проанализировали длину теломер (концевых участков хромосом, которые являются маркерами биологического возраста) у рожавших и нерожавших женщин.

ученые обнаружили, что у женщин, родивших хотя бы одного ребёнка, теломеры были значительно короче, чем у их бездетных сверстниц.

рождение ребёнка эквивалентно 11 годам клеточного старения. это больше, чем вред от курения или ожирения.

с каждым последующим ребёнком скорость сокращения теломер увеличивается. организм женщины буквально отдаёт свои ресурсы плоду, изнашиваясь ускоренными темпами.


исследование йельской школы медицины (сша, 2024), которое опубликовано в cell metabolism (под руководством кирана о'доннелла).

ученые отслеживали биологический возраст женщин непосредственно во время беременности и после родов с помощью эпигенетических маркеров.

исследование показало, что во время беременности биологический возраст женщины стремительно увеличивается на 2–3 года всего за несколько месяцев (это колоссальная биологическая нагрузка).

после родов организм пытается «откатить» это старение назад, но степень восстановления напрямую зависит от внешних факторов. если женщина страдает от депрессии, хронического недосыпа и отсутствия поддержки (что типично для большинства женщин в патриархальном обществе), биологический возраст не возвращается к исходной точке, фиксируя старение.

клеточное старение (сокращение теломер и изменения в метилировании днк) — это не абстрактный процесс. он напрямую отражается на лице, теле и внутреннем здоровье женщины.


старение клеток (клеточная сенесценция) приводит к тому, что организм снижает выработку коллагена и эластина — белков, отвечающих за упругость кожи.

рождение ребёнка часто исвязано с хроническим лишением сна. исследования показывают, что «сонный долг» матери в первый год жизни ребёнка разрушает когнитивные функции и повышает уровень кортизола (гормона стресса). высокий кортизол буквально «разъедает» коллагеновые волокна.


во время беременности плод забирает из организма матери кальций и другие минералы для построения своего скелета. если кальция не хватает, организм матери начинает забирать его из её собственных костей и зубов.

это ведёт не только к потере зубов. происходит микро-резорбция (рассасывание) костей черепа (особенно верхней и нижней челюсти). из-за уменьшения костной опоры мягкие ткани лица провисают сильнее.


после родов у женщин происходит резкий обвал уровня эстрогенов. это вызывает состояние, называемое «послеродовой алопецией».

волосы начинают выпадать клоками. у многих женщин былая густота так и не восстанавливается, а из-за окислительного стресса (вызванного депрессией и недосыпом) раньше времени появляется седина.


также накопленный износ клеток с каждым ребенком подрывает ключевые системы жизнеобеспечения женщины.


беременность — это экстремальный «стресс-тест» для сердца и сосудов. известно, что объëм циркулирующей крови у беременной увеличивается на 50%.

исследование американской кардиологической ассоциации (aha) показало, что у женщин с несколькими детьми существенно выше риск инфаркта и инсульта в зрелом возрасте. с каждым последующим ребенком сосуды теряют эластичность (что напрямую связано с укорочением теломер) и становятся более жесткими, что ведёт к хронической гипертонии.


во время беременности клетки плода проникают через плаценту и мигрируют в органы матери (мозг, сердце, легкие), оставаясь там на десятилетия. это явление называется фетальным микрохимеризмом.

хотя в некоторых случаях эти клетки могут помогать заживлению тканей, они также являются постоянным раздражителем для иммунной системы матери. иммунитет женщины находится в состоянии хронического напряжения, пытаясь распознать чужеродные клетки.

это одна из главных причин, почему женщины страдают от аутоиммунных заболеваний (волчанка, ревматоидный артрит, рассеянный склероз, заболевания щитовидной железы) в 4–8 раз чаще мужчин.


каждая беременность снижает чувствительность тканей к инсулину (инсулинорезистентность необходима, чтобы глюкоза шла плоду).

с каждым последующим ребёнком риск того, что эта инсулинорезистентность перерастёт в сахарный диабет II типа, увеличивается. клетки поджелудочной железы изнашиваются, метаболизм замедляется, что ведёт к абдоминальному ожирению, от которого женщине крайне сложно избавиться.

естественное тело женщины после беременности и родов часто подвергается стигматизации, ведь оно выпадает из патриархальных представлений о том, какое должно быть тело у женщины. патриархат пропагандируется, что «главный долг женщины — родить и быть матерью», но вот только одновременно с этим от рожавших, особенно неоднократно рожавших женщин ждут того здоровья и того внешнего вида, как будто они никогда не рожали.


и, естественно, родившая женщина, которая имеет навязанный панический страх перестать быть одобряемой патриархальными стандартами «красоты», если у неё есть финансовая возможность, бежит в «индустрию красоты».

и начинает тратить деньги на: крема от растяжек и морщин, инъекции ботокса и филлеров, лазерное «омоложение» влагалища, маммопластику (подтяжку груди), абдоминопластику (ушивание живота) и т.д.

то есть сначала патриархат калечит тело женщин навязанным материнством, а затем наказывает её за это увечье, заставляя платить за то, чтобы сымитировать нетронутое ни беременностью, ни родами тело. это просто идеальный вечный двигатель по откачке женских ресурсов — здоровья, времени и денег.


так абсурдно: да, твоё главное предназначение — родить и быть матерью, но только давай: что твоё здоровье, что твоё лицо и тело будут как у женщины, которая никогда не была беременной и не рожала. давай скроем признаки того, что ты проходила через беременности и роды, и сделаем вид, как будто рождённых тобой детей принёс аист.


и в этом кто-то пытается разглядеть какую-то разумность?

На самом деле к «снять острое состояние» тоже много вопросов. Как это работает на уровне организма? Почему слепые клинические исследования показывают эффект плацебо? Действительно ли АД приносят пользу в таких состояниях, а не вредят (опять вспомним несчастную Линдси Клэнси, ей сильно помогло все это «лечение»?).

Не перевешивают ли побочки предполагаемую пользу? Что это значит не на индивидуальном уровне (полегчало одной конкретной женщине) ,а на социальном (женщин начинают закидывать таблетками и отрицать необходимость социальных изменений).

Также меня очень сильно беспокоит медикализация девочек-подростков. Когда я узнала, сколько школьниц сейчас принимают те или иные препараты, я натурально пришла в ужас. И что, все эти девочки (большинство), реально находятся в острых, опасных для жизни состояниях? Или это в консерватории что-то пошло не так? Причем, получают эти препараты как раз дети из максимально благополучных семей, где матери искренне озабочены их здоровьем и имеют деньги на платных психиатров и препараты.

Вопросов много, ответов нет.

Но даже формулирование неудобных вопросов никак не означает запрет на антидепрессанты. Никак. Любая желающая все так же может записаться на прием, получить препараты в аптеке и принимать по любой схеме, которую она считает нужной.

Это такое же передергивание, как если бы я, например, ходила бы и писала везде, что защитницы традиционной психиатрии мечтают напичкать всех женщин таблетками и превратить в овощи. Это — крайне низкий полемический прием, имеющий только одну цель — оскорбить оппоненток и выставить их чудовищами в глазах окружающих.

Говоря простыми словами — клевета.


Светлана Горьканова

Меня беспокоит, с какой легкостью люди стали всем раздавать медикализованные ярлыки. Не отвлекаешься все время, т.к. от соцсетей мозг уже поплыл, а СДВГ. Не прямолинейный и серьезный человек, а РАС. Не находишься в диком восторге от чего-то и вдохновении, а биполярка. Не самовлюбленный мудак, а обязательно нарциссическое расстройство. Когда я была маленькой, скучающие тетки делали что-то похожее с гороскопами. Типа, а, да она типичный овен (скорпион, единорог, добавить по вкусу), но это хотя бы не подразумевало ущербности.

И причем после того, как ярлык повешен, любое действие воспринимается через него. Куче обычных, здоровых людей навешиваются всратые плашки, но самое главное - окончательно теряется возможность понимать, что мир состоит из совершенно разных людей. Нет, он уже не просто отличающийся от тебя и имеющий другие интересы, а обязательно нейроотличный. Это типа как с гендерными борцами - не женщина, любящая подраться и фантастику почитать, а, вероятно, ей тяжело в ее теле. Как-то очень сложно воспринимается современным миром разнообразие в человеке.

добавлю от себя , что вышеописанное ещё и следствие всратости самой классификации психиатрических ярлыков . комплекс совершенно обычных личностных черт , тяжёлый - или наоборот , слишком удачный период , когда ты банально увлечена чем то , запросто может подпасть под критерий какого либо диагноза , и это при том, что некой данной Господом нормы от которой мы меряем отклонения , повторюсь, не существует в принципе .

и вот на волне этого шума человек вместо того , чтобы слушать себя и , эмм, просто жить свою жизнь , начинает навязчиво думать и искать что ж с ним не так (всё так , ты просто отличаешься от сферического коня в вакууме)

дополнительное давление с другой стороны оказывает культ продуктивности и бредовая рамка , где любое снижение этой самой "продуктивности" биоробота , любое следование за чувством вместо так сказать экономического смысла в широком смысле (извините за тавтологию) , любая "не созидательная" , нерациональная и тд мысль - это что то нехорошее .

Разум есть и должен быть только рабом страстей и никогда не может претендовать ни на какую другую должность, кроме как на служение и послушание им.
© Дэвид Юм

Психолог Мэри Харви определяет семь критериев успешного завершения работы по освобождению от травмы и ее последствий.

Первый: психологические симптомы посттравматического стрессового расстройства введены в управляемые границы.
Второй: человек способен выносить чувства, связанные с травматическими воспоминаниями.
Третий: человек властен над своими воспоминаниями – он может решать, вспомнить ему травму или отложить это воспоминание в сторону.
Четвертый: воспоминание о травмирующем событии или событиях является последовательным, нарративом, связанным с чувствами. Пятый: поврежденная самооценка человека восстановлена.
Шестой: важные отношения человека восстановлены.
И последний, седьмой: человек реконструировал связную систему смысла и убеждений, которая включает в себя историю травмы.

На практике все эти вопросы взаимосвязаны и всеми ими занимаются на каждой стадии восстановления. Восстановление – это не простое поступательное движение, оно часто закладывает виражи и петли, возвращаясь к пересмотру проблем, которым уже не раз уделялось внимание, чтобы выжившие могли углубить и расширить интеграцию смысла своего существования.


Джудит Герман
Травма и исцеление. Последствия насилия от абьюза до политического террора

Нам с моим младшим сыном очень нравится перечитывать сказку про трех козлов отпущения (я никогда не отказываю себе в удовольствии напомнить, какой ловкой метафорой на феминизм она может быть). Но еще мы любим сказку о маленькой красной курочке.

Однажды курочка находит пшеницу и решает испечь из нее хлеб. На каждом этапе процесса она обращается за помощью к своим друзьям: кошке, крысе и свинье. Каждый раз ей отказывают. Когда хлеб наконец готов, она предлагает его друзьям, и те не против полакомиться кусочком. В этот момент курочка отзывает предложение и съедает все сама. Сказка собрала множество моральных и политических интерпретаций, но лично для меня хлеб ассоциируется с правами женщин. Кошка, крыса и свинья не помогают курочке не из-за лени, а потому, что роль курочки в этом деле кажется им немного неоднозначной. Возможно, это происходит из-за связей курочки с системой в лице пекаря или мельника. А может, они действительно лентяйки, и связь с пекарем или мельником – просто удобный предлог ничего не делать. В любом случае они все равно ждут хлеб, и их раздражает, что его не хватает на весь двор. Да и вообще, он как-то подозрительно хрустит и, наверное, даже содержит глютен. Это в очередной раз подтверждает, что пусть хлеб и важен, но никто не должен его печь.

Конечно, в этой версии добрая курочка все равно всех угостит своим ужасным хлебом (она же феминистка), но главное, что никому не интересен ее рецепт. Годы спустя, когда курочка уже превратится в жаркое, животные снова захотят хлеба, но никто не будет знать, как его испечь. Мораль истории такова: жаль, что курочка оказалась такой ведьмой.

Работа феминисток прошлого, как и неоплачиваемая работа по дому, страдает от комбинации проблематизации и невидимости. Большая часть труда остается незамеченной или воспринимается как должное. В то же время та часть работы, которая была замечена, кажется слишком несовершенной и скомпрометированной, чтобы преподать какой-либо фундаментальный урок молодому поколению. Хелен Льюис в своей книге «Неудобные женщины» (Difficult Women) говорит о том, как часто феминисток второй волны (конца 60-х и 70-х годов) упрекают в привилегированности и ограниченности:

«Но именно эта волна сместила законодательные рамки, закреплявшие второстепенный статус женщины. […] Это вам не женский обеденный клуб, и если сегодня он и кажется таковым, то лишь потому, что усилия тысяч женщин – и жесткое противодействие им – оказались забыты. Для феминизма победа часто бывает горькой: новая реальность быстро начинает восприниматься как норма, размывая следы борьбы, которая к ней привела. Прогресс стирает прошлое».

Одно из последствий такого стирания прошлого в том, что достижения становятся более хрупкими. Если говорить о том, что феминистические кампании и те, кто их проводил, вызывают вопросы, то нужно признать, что те же вопросы вызывают и результаты кампаний. Как мы можем быть уверены, что отвоеванные права – не роскошь женщин из высшего класса? Чему мы можем научиться у них, если знаем, что на их месте сделали бы все лучше? Хотим ли мы сохранить права, которых они добились: безопасное пространство для женщин, доступ к абортам и посвященные им исследования? Или мы хотим постоянно их пересматривать, отсекая ненужное? Не стоит ли нам их стыдиться? И вообще, не кажется ли вам, что сама концепция прав женщин немного эссенциалистская и скандальная?

«Во времена второй волны, – говорит мне Педерсен, – все еще были живы суфражистки, у которых [феминистки второй волны] могли брать интервью. Но, за некоторым исключением, они этого не делали, ведь суфражисток было принято считать белыми женщинами среднего класса, которые одержимы эгоистичными целями, удовлетворяющими их личные потребности. Так получила жизнь динамика, благодаря которой мы все еще игнорируем женщин постарше, чей опыт в определенный момент жизни полностью утрачивает всякую ценность. Эти женщины боролись не за то же, за что мы боремся сейчас, следовательно, их участие нам только вредит».

В своих мемуарах, посвященных активизму второй волны, Сьюзан Браунмиллер вспоминает, что любая ассоциация с суфражистским движением считалась провокационным шагом, «поскольку левые обычно очерняли битву за избирательное право, называя ее расистской кампанией белых женщин из высшего класса». Это было движение, смысл которого был искажен так же, как теперь искажен смысл движения Браунмиллер.

Эта враждебность встретила ответ. В 2015 г. Браунмиллер дала интервью сайту The Cut, принадлежащему журналу New York Magazine. В статье с неудачным названием «Автор книги “Против воли” о том, чего не понимают современные активисты, выступающие против насилия» Браунмиллер занимает жестокую позицию, отдающую виктимблеймингом, говоря о напивающихся, провокационно одетых и неспособных уйти от абьюзивных партнеров женщин. Я не согласна с ее аргументами по данному вопросу, но некоторые другие ее комментарии, например о непропорциональном внимании к насилию в колледжах, показались мне очень точными.

Ответный эйджизм, с которым она столкнулась после выхода интервью, был просто чудовищен. Писательница и борец с насилием Кейт Хардинг в статье для журнала Cosmopolitan сказала: «Если через 40 лет у меня спросят, что я думаю о молодых активистах, выступающих против насилия, надеюсь, мое эго позволит мне выразить восхищение тем, что они делают, чтобы улучшить мир, в котором выросли. Впрочем, есть также вероятность, что я отвечу, как Браунмиллер, брюзжащая об отсутствии исторической памяти и уважения к старшим у детей, и навалю еще кучу бреда, звучащего безнадежно устарело для всех, кто не достиг менопаузы. Как по мне, оба варианта хороши. Если я дойду до того, что не смогу понимать смысл работы молодых активистов и причины, по которым их заботит не то, что меня, это будет, скорее всего, означать одно – они взяли от моего поколения активистов все, что им требовалось, а остальное оставили позади. Я уверена, что прогресс именно так и выглядит».

Я могу с этим поспорить. Есть тонкая грань между трезвым взглядом в прошлое, дающим понимание, что у людей того времени тоже были свои недостатки, – и утверждением, что феминистки прошлого, хорошие идеи которых можно пересчитать по пальцам, не внесли никакого вклада в общее наследие. Никому не приятно слушать «брюзжание об отсутствии исторической памяти и уважения к старшим у детей», но если речь идет о женщинах как классе, тот факт, что им отказано в собственной истории, нельзя оставлять без внимания.

Кто решает, какие аспекты феминизма можно «оставить позади»? Почему считается, что с возрастом человек утрачивает возможность внести свой вклад в дискуссию? Кстати, изнасилования случаются не только в отношении тех, кто еще не достиг менопаузы (несмотря на комментарии вроде «она слишком старая, чтобы ее насиловать», исходящие от борцов за права мужчин). Феминизм не должен заставлять женщин верить, что после периода фертильности они становятся интеллектуально и политически бесполезными, но именно среди феминисток эти взгляды и процветают. Это наносит ущерб принципу важности жизни женщины на любом ее этапе.

Наши права – не мимолетное увлечение, всегда готовое к пересмотру. Они – основа нашего статуса полноценных людей. История отмены действия решения по делу «Роу против Уэйда» в 2022 г. – яркий пример того, как «старое» право принимается как нечто само собой разумеющееся, не в последнюю очередь потому, что отвоевавшие его женщины перестали считаться важными. Хотя потеря американскими женщинами конституционной защиты права на аборт была следствием множества факторов, им точно никак не помогла уверенность молодых феминисток, будто отстаивание права на аборт отдает антиинтерсекциональным, биологически эссенциалистским подходом второй волны.

Хэдли Фриман писала в 2019 г.:

«Молодые женщины воспринимают право на аборт как данность (что объяснимо, ведь это право было у них всю жизнь) и одновременно как нечто не слишком крутое, что-то связанное с их матерями».

Дело не только в том, что феминистическое наследие утекает сквозь пальцы, но и в том, что женщины, позволяющие себе роскошь заниматься разотождествлением себя с матерью вместо того, чтобы отстаивать права своего пола, в конечном итоге предают женщин и девочек с наименьшими привилегиями. Защиту своих прав они воспринимают как что-то, что неприятно постить в соцсети, хотя именно благодаря этому ныне забытые феминистки на протяжении всей истории медленно продвигались вперед.


Виктория Смит
ВедьМЫ

#однафеминисткасказала

В патриархальном обществе все женщины в той или иной степени занимаются телесным самоповреждением, и, более того, нас подталкивают к этому.

Бонни Берстоу, Radical feminist therapy

В контексте патриархальной психологии и психиатрии разные формы самоповреждения рассматриваются как личное решение женщины, вызванное проблемами в ней же и в ее голове, даже работе мозга прости господи - но это абсолютно ложное представление, никто не занимается самоповреждением без принуждения, насилия или длительной травматизации в той или иной форме.

Причем какие-то формы "самоповреждения" являются социально одобряемыми, а другие - порицаемыми и симптомами. Тоже двойное послание.

Причем! социально одобряемые намного, намного опаснее не одобряемых! Сделать шрамы на коже на руке - больно, конечно, но, честно говоря, фигня. Сделать пластическую операцию - супер одобряемо неопатриархатом и неолиберализмом, но физиологически это пиздец.

И тут тоже есть двойное послание внутри. Одни врачи будут говорить тебе, что так жить нельзя и можно отрезать желудок, ведь иные способы малоэффективны, а другие будут делать большие глаза, спрашивать зачем и говорить, что ты себя изуродовала. Звезд высмеивают одновременно за несоответствие стандарту, но потом их же высмеивают за пластику.