Существующие виды снотворных препаратов, отпускаемые по рецепту, оказывают лишь минимальную помощь, но не наносят ли они вреда – возможно, даже смертельного? Многочисленные исследования могут внести свою лепту в этот вопрос, но публика в основном остается в неведении относительно их результатов.

Естественный глубокий сон, как мы узнали раньше, помогает цементировать новые следы памяти в мозге, часть из которых требует активного укрепления связей между синапсами, образующими цепочку памяти. Последние исследования на животных были сфокусированы на том, как вызванный лекарствами сон влияет на эту важную ночную функцию хранения. После периода интенсивного обучения исследователи в Пенсильванском университете давали животным рассчитанную в соответствии с их весом дозу лекарства или плацебо и затем, после сна, изучали в обеих группах изменения в работе мозга.

Как и ожидалось, у животных, получивших плацебо, естественный сон укреплял связи памяти в мозге, сформированные на начальной стадии изучения. А вот сон, вызванный приемом препарата, не только не смог принести такой пользы (несмотря на то что животные спали столько же), но и вызвал 50 %-ный разлад связей клеток мозга, изначально сформированных во время обучения. Таким образом, сон со снотворным стал стирателем памяти, а не скульптором.

Если подобные результаты исследований с участием людей продолжат появляться, то, возможно, фармацевтическим компаниям придется признать: люди, применяющие снотворное, номинально вечером действительно засыпают быстрее, но они должны быть готовы к тому, что после пробуждения у них сохранится меньше воспоминаний о вчерашнем дне. Это вызывает особое беспокойство, учитывая, что средний возраст тех, кто получает рецепт на снотворное, снижается и растет число жалоб на сон у детей и случаи детской бессонницы. Если то, о чем мы говорили выше, верно, то докторам и родителям стоит проявлять бдительность и не поддаваться соблазну выписать рецепт на снотворное. Иначе мозг, в котором вплоть до двадцати лет продолжают налаживаться связи, будет пытаться осуществить и без того сложную задачу нейронного развития и обучения под разрушающим влиянием снотворных препаратов.

Еще более тревожными, чем такие изменения в работе мозга, представляются медицинские воздействия на весь организм, происходящие в результате применения снотворного. Они не являются широко известными, а должны бы. Наиболее дискуссионные и тревожные – это воздействия, отмеченные доктором Даниэлем Крипке из Калифорнийского университета в Сан-Диего. Крипке обнаружил, что у людей, применявших рецептурные препараты для сна, гораздо выше вероятность развития рака, чем у тех, кто их не применял[108]. Следует отметить, что Крипке (как и я) не имеет особой ангажированности по отношению к какой-либо конкретной лекарственной компании, поэтому финансово ничего не выиграет и ничего не потеряет от определения влияния снотворного на здоровье, будь оно положительным или отрицательным.

В начале 2000-х уровень бессонницы сильно увеличился, и выписка рецептов на снотворное поразительно участилась. Это также означало, что появилось гораздо больше информации. Крипке начал изучать эти обширные эпидемиологические базы данных. Он хотел выяснить, существует ли связь между употреблением снотворного и изменением протекания заболевания или риском смерти. Она существует. Вновь и вновь это изучение давало определенное послание: у людей, употребляющих снотворное, вероятность умереть в течение периода исследования (обычно это несколько лет) значительно возрастала, чем у тех, кто его не употреблял, по причинам, которые мы обсудим ниже.

Однако часто затруднительно было провести корректное сравнение с этими ранними базами данных, поскольку не имелось в достаточном количестве ни участников, ни оценочных факторов, которые ученый мог бы контролировать, чтобы определить чистый эффект от применения снотворного. Однако к 2012 году такие данные появились. Крипке и его коллеги провели строго контролируемые сравнения более чем 10 000 пациентов, принимающих снотворное. Он сравнил их с 20 000 тщательно подобранных людей сходного возраста, расы, пола и анамнеза, но не принимавших снотворное. Кроме того, Крипке смог контролировать и многие другие факторы, которые также могли повлиять на смертность, такие как индекс массы тела, занятия спортом, курение и употребление алкоголя. Он рассмотрел вероятность заболеваемости и смерти в пределах временного окна в два с половиной года.

Те, кто принимал снотворное, имели в 4,6 раза больше шансов умереть в течение этого короткого периода, чем те, кто не принимал. Крипке также обнаружил, что риск смерти зависел от частоты употребления снотворного. Интенсивные потребители, принимавшие более 132 таблеток в год, имели в 5,3 раза больше риска умереть в течение изучаемого периода, чем участники в контрольной группе, которые не принимали снотворное.

Более тревожащим был риск смерти для людей, которые принимали снотворное время от времени. Даже самые случайные потребители, которых определяют как принимающих всего лишь 18 таблеток в год, все-таки в 3,6 раза вероятнее могли умереть в какой-то момент в период оцениваемого временного окна, чем те, кто вообще не принимал снотворное. Крипке не единственный ученый, отмечающий такую связь. На данный момент имеется более пятнадцати исследований из разных групп по всему миру, показывающих более высокий уровень смертности среди тех, кто принимает снотворное.

Что же убивало тех, кто принимал снотворное? На этот вопрос ответить труднее на основании имеющихся данных, хотя ясно, что причин много. В стремлении найти ответы команда Крипке и другие независимые группы ученых оценили данные исследований, где рассматривались почти все распространенные снотворные.

Одной частой причиной смерти, по-видимому, становится высокий уровень инфекционных заболеваний. Как уже обсуждалось в предыдущих главах, естественный сон – один из самых мощных активаторов иммунной системы, который помогает предотвращать инфекции. Почему же в таком случае люди, принимающие снотворное, которое предположительно должно улучшить сон, чаще страдают от различных инфекций, притом что прогнозируется прямо противоположное? Возможно, лекарственный сон не оказывает такого же восстановительного воздействия на иммунную систему, как естественный сон.

Это наиболее тревожный факт для пожилых людей, которые гораздо более подвержены инфекциям. Наряду с новорожденными они наиболее иммунологически уязвимые представители нашего общества. Пожилые также чаще всех принимают снотворное, составляя более 50 % людей, которым выдают рецепт на такие лекарства. Принимая во внимание совокупность этих фактов, докторам, возможно, стоило бы пересмотреть частоту выдачи рецептов на снотворное пожилым людям.

Другой причиной смерти, связанной с применением снотворного, является повышенный риск дорожно-транспортных происшествий со смертельным исходом. Это наиболее вероятно связано с вызванным лекарствами некачественным сном и/или ощущением разбитости у некоторых людей на следующий день. Обе эти причины вызывают у человека сонливое состояние за рулем. Больший риск ночного падения был еще одним фактором смертности, особенно у пожилых людей. Дополнительными неблагоприятными последствиями приема снотворного были более высокая частотность сердечных заболеваний и инсультов.

Тут начинается история про онкологию. Более ранние исследования свидетельствовали о взаимосвязи между лекарственным сном и риском смерти от рака, но эти данные не имели хорошо проконтролированных сравнений. Исследование Крипке далеко продвинулось в этом отношении с учетом новейшего лекарства. У людей, принимающих снотворное, вероятность развития рака в течение двух с половиной лет исследования была на 30–40 % выше. Более старые лекарства выявили более сильную связь: у пациентов, принимавших слабые или умеренные дозы, вероятность развития рака повышалась на 60 %. Те же, кто принимал самые большие дозы новейшего снотворного, были еще более уязвимы, и в этих случаях в течение двух с половиной лет исследования вероятность развития рака составляла на 30 % больше.

Интересно, что исследования на животных, проведенные самими фармацевтическими компаниями, наводят на мысль о такой же канцерогенной опасности. В то время как данные от фармацевтических компаний, представленные на сайте Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, не дают ясной картины, все же, по-видимому, более высокий уровень заболеваемости раком отмечался у крыс и мышей, получавших дозы обычных снотворных препаратов.

Доказывают ли результаты этих исследований, что снотворное вызывает рак? Нет. По крайней мере, не снотворное само по себе. Есть также и другие варианты объяснений. К примеру, возможно, что именно плохой сон, от которого страдали эти люди до того, как начали употреблять снотворное, а не сами лекарства, провоцировал проблемы со здоровьем. Более того, чем сильнее нарушался сон человека, тем больше снотворного он, возможно, принимал, и выявлялась зависимость смертности и заболеваемости раком от доз снотворного, что отмечали Крипке и другие исследователи.

Но столь же велика вероятность, что снотворное все-таки действительно вызывает смерть и рак. Чтобы получить окончательный ответ, необходимо провести специальное клиническое испытание, сфокусированное именно на этих вопросах. Ирония заключается в том, что вряд ли такое исследование возможно, поскольку комитет этики может посчитать слишком высокими и без того очевидные риски смертности и заболеваемости раком. Возможно, фармацевтическим компаниям следует сделать более прозрачными имеющиеся доказательства и риски, связанные с применением снотворных препаратов?

К сожалению, фармацевтические гиганты могут быть непреклонными в том, что касается исправления уже имеющихся критериев и показаний, когда лекарство одобрено после проверки основных параметров безопасности, и уж тем более когда речь идет о заоблачных прибылях. Возьмем, к примеру, «Звездные войны». Самому кассовому фильму всех времен потребовалось более сорока лет, чтобы собрать 3 миллиарда долларов дохода. Производителю новейшего снотворного потребовалось всего двадцать четыре месяца, чтобы получить 4 миллиарда долларов прибыли от продаж, и это без учета черного рынка. Очень крупная сумма, и могу лишь вообразить то влияние, которое крупнейшие фармкомпании оказывают на принятие решений на всех уровнях.

Возможно, самым консервативным и наименее спорным заключением, которое можно вынести по данному вопросу, будет то, что еще никакое исследование не показало, что таблетки снотворного спасают жизни. А разве не в этом состоит цель медицины и медикаментозного лечения? По моему научному, хотя и не врачебному, мнению, существующие свидетельства говорят о необходимости по крайней мере более подробной и открытой информированности любого пациента, который задумался о приеме снотворного. Таким образом люди смогут оценить риск и сделать осознанный выбор. Не повлияла ли, например, полученная сейчас информация на ваше решение начать принимать или продолжать принимать снотворное?


Мэттью Уолкер
Зачем мы спим. Новая наука о сне и сновидениях

#однафеминисткасказала

Давайте подставим вторичные выгоды в следующее предложение:

«Вторичные выгоды узников концлагеря! Их кормили иногда, и газ включали не всем, некоторым давали помыться!»

Ну это же дико звучит? Потому это и есть дико! А ещё вторичные выгоды есть у слона на привязи в цирке — во-первых, его кормят! А во-вторых, он же знаменит благодаря этому дрессировщику — столько людей ходят на представление посмотреть! Сейчас пошевелим мозгами и до третичных выгод дойдём! Третичная выгода в том, что у слона есть хозяин! Не всем слонам так повезло! А какая же тогда первичная выгода? Конечно, вот она первичная выгода: его не убили на бивни! ("А мог бы и ножичком!")

Если вам говорят «ну её насилуют за деньги» в контексте «да она выгодополучательница», а то и «да вообще мужик там жертва — вытрясла из него за пять минут делов такие деньжищи», то вас уводят от темы и подменяют понятия.

Например, кормить и одевать своего ребёнка — это обязанность родителя. Это не «вторичные выгоды» ребёнка. Если я завела цветок и поливаю его — это не вторичные выгоды цветка. А то, что я цветок не выкинула в окно — это, наверное, первичные выгоды))

И я не согласна с тем, что это подачка. Это даже так не называется. Когда рабовладельцы кормят рабов, они не подачки дают, они преследуют свои выгоды: не корми рабов — они все передохнут, без рабсилы останешься. Когда раба кормят и бьют не до смерти, а так, до полусмерти — это не выгода, не привилегия, не подачка, не заработок, не оплата — это исключительно эксплуатация, использование.

Всё, что получает жертва, не направлено на неё саму, это направлено лишь на поддержание состояния, при котором эксплуататор сможет извлекать выгоду, а поэтому говорить об этом в разрезе субъектности жертвы не имеет смысла. Эта транзакция происходит между эксплуататором и выгодами, на которые он рассчитывает таким образом, соответственно, рассматривать жертву как участницу сделки неправильно и невозможно.

Антипсихиатрия (моё отношение)

Я рассматриваю антипсихиатрический дискурс не как обязательный отказ от какой бы то ни было психиатрической помощи, но как переконцептуализацию данной системы и данного дискурса в более гуманистическую сторону.

Я вижу опасность в том, что люди определяют себя и других через категорию «адекватности» как некоторую заведомо установленную истину, хотя сама эта категория относится к проблематичным эпистемологическим пресуппозициям. И во многом ею, как и категорией некоторого «психического здоровья», нередко манипулируют в общественном поле различные системы и институции — от работодателей и политиков до экспертов, создающих и поддерживающих данную парадигму. Из-за этого убивается гуманистический ракурс, с позиции которого можно смотреть на вопрос психического здоровья не как на вопрос неадекватности или поломки человека, но как на совокупность различных, в том числе защитных, реакций, которые помогают человеку тем или иным способом пережить проблему либо сохранить свою самость, даже если это психотический опыт. Иногда свою самость пытаются сохранить парадоксальными и радикальными способами, как в некоторых случаях суицидального поведения в том числе.

Я скорее за то, чтобы смотреть на проблематику в психике человека как на особый феноменологический опыт каждого индивида и уже исходя из этого давать человеку право информированно и осознанно принимать те или иные виды помощи — медикаментозные, физиотерапевтические или психотерапевтические — либо осознанно отказываться от них.

Также я думаю, что многие жизненные ситуации и реакции на них могут быть проанализированы и отрефлексированы через призму различных философских подходов и, самое главное, через позицию человеколюбия и принятия: в диалоге, в узнавании другого опыта, в идентификации через свидетельствование определённого опыта и личностного склада, в их легализации и валидации.

Таким образом, антипсихиатрический дискурс — это дискурс, созданный для того, чтобы перейти от категорий дегуманизирующих к категориям, наоборот, гуманизирующим; от концепта поломки человека — к концепту определённой защиты человека через его специфическую реакцию; от концепта приёма препаратов как определённой жизненной обязанности — к приёму препаратов потому, что в непростой для человека период они могут вводить его в изменённое состояние сознания в нужную для него сторону (если это действительно так работает для конкретного пациента, так как те же субъективные побочные эффекты нередко игнорируются врачами).

И если для этого требуется несколько громкое название, необходимое для антитезисности и переконцептуализации, то я не побоюсь применить слово «антипсихиатрия». Хотя оно не означает автоматического отказа от каких бы то ни было методов помощи — медицинских или немедицинских: психологии, психотерапии, философии, каких-то анонимных сообществ.

Я лишь хочу призвать к развитию диалогического пространства и пространства свободной беседы, в которых любой личности будет всяко проще переживать свои сложности благодаря увиденности и некоторому единению. Также это касается и того, чтобы рассматривать и защищать людей с точки зрения закона в равной степени: как от клинического произвола, игнорирования проблем человека или его дискриминации в обществе из-за наличия у него диагноза, так и, наоборот, в случаях, когда беззаконие, совершённое кем-то с диагнозом, не может быть подвергнуто санкциям на равных условиях со всеми из-за юридических особенностей, а также в случаях собственно спекуляции диагнозом — и в юридическом поле, и в быту. Из-за этого некоторые люди вокруг тоже могут подвергаться опасности, хотя подобные случаи крайне редки (подавляющее большинство преступлений совершается людьми, признанными вменяемыми на момент совершения преступления), а сами эти случаи могут становиться основанием для стигматизации всех людей, страдающих определённым, считающимся нестандартным в обществе образом.

Также я за то, чтобы искать личный язык для концептуализации своего опыта без его патологизации, а через богатый культурно-исторический и личный биографический контекст, вместо того чтобы применять примитивизирующие формулы к сложному и многогранному процессу проживания нашей формы бытийности и сложных социальных взаимоотношений — как на уровне близких отношений и малых структур в виде семьи и личного окружения, так и на уровне огромных институций, в том числе государственности.

При описании алкогольной зависимости у женщин основной стратегией его определения является сравнение с ее течением у мужчин. Большинство текстов прямо обращается к сравнению как к методу исследования, некоторые цитируют упомянутые исследования-сравнения, некоторые косвенно указывает на факт сравнения, употребляя такие обороты, как «сравнительно», «более», «менее», опуская «образец» сравнения. Для примера: «Алкоголизм у женщин имеет свои особенности». Сравнивается симптоматика, клиника, тяжесть течения, прогнозы, курабельность, качества личности. «Лживость у алкоголичек более выражена, чем у мужчин»; «Алкоголизм у женщин протекает более злокачественно, чем у мужчин». По моему мнению, это указывает на вторичность дискурса относительно алкоголизма вообще — в котором уже определены стадия, клиническая картина, закономерности течения и т. д. — той схеме, с которой подходили для «вычленения» алкоголизма у мужчин по отношению к дискурсу о женском алкоголизме. Акцент ставится на отличиях, которые в данном случае смещаются в сторону катастрофичности и утяжеления.

Интересно отметить то, что в дальнейшем литература по данному вопросу неоднократно возвращается к теме «более» или «менее», находя все новые доводы в пользу своих теорий. «Вопрошающий субъект вопрошает в соответствии с определенной решеткой исследования», и в данном случае такой «решеткой» является модель алкоголизма мужского.

Таким образом, дискурс женского алкоголизма вторичен по отношению к «нормативной» модели алкогольной зависимости, обозначающей эту проблему у мужчин. Схема, применяемая к данной проблеме у мужчин, перестает работать при попытке применения ее к женщинам. При конструировании модели женского алкоголизма акцент ставится на отличиях, которые в данном случае смещаются в сторону катастрофичности и утяжеления.

<...>

Субъекты, воспроизводящиеся в дискурсе: женщина, мужчина, и взгляд врача, который отражается и материализуется в литературных источниках. Женщина, помещенная в контекст психиатрического, наркологического дискурсов, объективирована, молчалива. Ее слова могут приводиться лишь в качестве доказательства патологичности ее опыта (например, описание галлюцинаций). В качестве наказания выступает патологизация. В судебном дискурсе она может быть наказана уголовно и административно за нарушение порядка — лишением свободы или «лечебно-профилактической» работой. В социальном обозначается ее роль как матери и трудящейся и, соответственно, как наказание, — увольнение, лишение родительских прав. Чтение статей оставляет у меня тягостное впечатление. И дело даже не в том, что они немногочисленны, малоизученны, на что сетуют авторы статей. Авторы этих статей, пытаясь обратится к женскому опыту, встраивают его в существующую модель, и в основном воспроизводят традиционный медико-психиатрический дискурс со всеми присущими ему чертами (выстраивание нормы / патологии, авторитарность, биологизация, стремление классифицировать и структурировать многогранность жизни, основанные на властном, «мужском» взгляде). Отсутствует адекватный альтернативный «язык», применимый к данной тематике.

<...>

Характерным для языка СМИ является употребление термина «алкоголичка», хотя в наркологическом дискурсе от него официально отказались. Употребление алкоголя в больших количествах обозначается как поведение, неприемлемое для женщины, что проявляется в отрицаниях: «каждая десятая "квасит" совсем не по-женски».

Для обозначения зависимой от алкоголя женщины, имеющей детей, применяется слово «мамаша», зависимые называются «опустившимися», часто употребляется слово «дамы», которое в данном контексте имеет иронический оттенок. Зависимые от алкоголя женщины рассматриваются как источник демографической опасности и опасности «для всего нашего будущего»: с ними связывается снижение рождаемости или чрезмерная рождаемость среди них.

Таким образом, субъекты, представленные в статье — мужчины, женщины, дети, эксперты и «мы» — общество, власть, представленная участковым. Женщины в норме должны рожать детей и заботиться о них, заботиться о семье и семейном очаге. Мужчины в текстах выступают как «эталон» для сравнения по вопросам, связанным с алкоголизмом, причем и алкоголизм, и простое употребление алкоголя оказывается приемлемым и обычным для мужчин и совершенно недопустимым для женщин. Дети выступают в роли жертв, которых необходимо защищать, а также они символизируют будущее и надежды на него.

<...>

Медиа-дискурс не только формирует образ «алкоголички» и определяет нормы пития, различные для мужчин и женщин, он также поддерживает гендерную стратификацию общества и закрепление роли женщины как матери, жены, хранительницы семьи, обращаясь к «природным» качествам и предназначению женщины. Употребление женщинами алкоголя описывается как опасность для будущего и настоящего. Женщина, зависимая от алкоголя, выделяется из «нормальных» членов общества, которые, соответственно, наделяются правом регулировать ее жизнь.

«Алкоголизм» в современном его варианте существует на стыке медицины (психиатрии) и судебной системы. При этом обнажается регулятивная, контролирующая функция медицины. Обращаясь к вопросу употребления алкоголя женщинами, медицина «добавляет» физиологическую информацию, существующую для женщин к модели алкоголизма, построенной для мужчин. Проблема женского алкоголизма при дифференциации от мужского рассматривается как более тяжелая, злокачественная. При этом если образ «мужчины-алкоголика» выстраивается в некотором роде как маргинала по отношению обществу, можно говорить о тройной депривации «зависимой женщины»: как алкоголика; как женщины (например, сексуальная эксплуатация женщины с последующим ее осуждением, акцентирование на материнских функциях); как нарушительница гендерного канона, а значит, и устоев общества.

Нарушение норм создает тревогу и необходимость наказать. Наказание происходит путем исключения из категории нормальных, патологизации, порицания и осуждения в случае попадания в медико-психиатрический дискурс и принудительного труда и ограничения свободы — в судебный. Судебный и психиатрический дискурс становятся взаимосвязанными, и, в соответствии с идеей М. Фуко, служат реализации власти, надзора и контроля, производя при этом «зависимую от алкоголя женщину» и различные ее категории. Попытка встраивания женского опыта в дискурс заканчивается «перетеканием» психиатрии в наркологию и наоборот, без необходимого обновления языка. Еще в более ярких формах эта патологизация воспроизводится в СМИ, где «алкоголичка» рассматривается как угроза для настоящего и будущего общества.


Жук Алена Николаевна
Производство женского алкоголизма в медико психиатрическом дискурсе

Особая чувствительность женщин к вопросам гигиены оказала существенное влияние на формирование современных медицинских стандартов. Ярким примером служит деятельность Ф. Найтингейл, которая во время Крымской войны значительно улучшила санитарные условия в военных госпиталях. Благодаря ее усилиям с февраля по июль 1855 года удалось снизить смертность среди раненых с 42,7 % до 2,2 %. Э. Блэкуэлл, сотрудничавшая с Ф. Найтингейл и разделявшая ее идеи, предложила включить в медицинское образование самый важный, как она говорила, предмет — профилактику болезней

<...>

В первой половине XIX века в Великобритании женщины могли быть акушерками и медсестрами, однако эти профессии считались неквалифицированными, низкооплачиваемыми и предназначались преимущественно для представительниц низших сословий. Репутация таких работниц была невысокой. Когда Найтингейл приняла решение заняться сестринским делом, ее родители не поддержали этот выбор не из-за тяжести работы, а из-за негативного образа медсестер того времени, их грубости, невежества и «распутных привычек». Однако это не остановило молодую аристократку на пути к своей цели. После Крымской войны, осознавая важность профессиональной подготовки медицинского персонала, Найтингейл основала в Лондоне первую в мире школу медсестёр. Свои принципы и методы сестринского дела она систематизировала в книге «Записки об уходе за больными» (1859), которая стала фундаментальным учебником для подготовки медсестер. Примечательно, что изначально книга была адресована женщинам, ухаживающим за больными на дому, поскольку автор считала, что каждая женщина в определённый период своей жизни сталкивается с необходимостью заботиться о здоровье близких.

Отправной точкой в борьбе женщин за право стать врачами стал Закон о медицине 1858 года. Согласно этому закону, все практикующие врачи, имевшие лицензию или диплом одной из 19 экзаменационных комиссий, были обязаны зарегистрироваться в государственном реестре. Ограничений по тендерному принципу не было, что позволило Блэкуэлл, получившей образование в США, в 1859 году записаться в реестре. Однако уже в следующем году право на регистрацию для обладательниц иностранных дипломов было отменено. Хотя закон формально не содержал дискриминационных положений по половому признаку, он фактически стал непреодолимым барьером для женщин, поскольку британские медицинские школы принимали исключительно мужчин.

После Э. Блэкуэлл следующая запись женщины в реестре появится только через 6 лет. Элизабет Гаррет Андерсон (1836—1917), попавшая в этот список, была незаурядной личностью. Она первой получила лицензию аптекаря, степень врача и хирурга, в 1873—1892 годах являлась единственной женщиной в Британской медицинской ассоциации, как мэр Олдебурга, стала первой женщиной-мэром в своей стране.

После неудачных попыток поступить в несколько медицинских школ, Элизабет записалась на курсы медсестер Миддлсекской больницы. Администрация разрешила ей посещать амбулатурию, анатомический кабинет, лекции по химии, несмотря на протесты мужчин-сокурсников, но многие дисциплины ей пришлось изучать в частном порядке. Она получила в больнице сертификат с отличием по химии и фармакологии, дававший ей право поступать в Общество аптекарей. Подготовившись в частном порядке, в 1865 году она успешно сдала экзамен. Общество аптекарей немедленно внесло поправки в свои правила, чтобы помешать другим женщинам пойти тем же путем.

Оформив запись в реестре, Элизабет занялась лечебной практикой. Сначала пациентов было мало, но в 1865 году началась эпидемия холеры, и в панике как богатые, так и бедные забыли все свои предубеждения по отношению к женщинам-врачам. Гаррет к тому времени уже открыла диспансер Св. Марии для женщин и детей. В первый год было принято 3000 новых пациентов. В 1870 году ее выбрали в Лондонский школьный совет, она получила 48 848 голосов; для сравнения: у Хаксли, следующего в списке, — 13 494. В тот же год она стала приглашенным врачом детской больницы.

Несмотря на успехи, порочные традиции и бюрократия не позволяли ей получить диплом врача на родине. Выучив французский язык, она успешно сдала экзамены и получила докторскую степень в университете Сорбонны. В 1872 году ее диспансер был преобразован в Новую больницу для женщин и детей. Карьера Гаррет Андерсон является ярким примером того, как во второй половине XIX века менялось положение англичанок в обществе.


Яблонская Ольга Васильевна
«Леди-доктор»: борьба англичанок за высшее медицинское образование и профессию врача во второй половине XIX века

Вышедшее в 1980 году руководство DSM‐III в значительной мере сократило психологический компонент. Обширный перечень расстройств напоминал игру по принципу «выбери себе приключение», с симптомами наподобие «любые три из следующих семи», с оговорками о начале, прогнозе и течении болезни. Некоторые из признаков едва ли напоминали симптомы. Скажем, усиленная сосредоточенность на достижении цели, отнесенная к гипомании. Другие касались социальных установок и форм поведения, и рассматривать их как болезнь можно было, лишь обладая знанием, выходящим далеко за рамки чек‐листа. Мне остается только гадать, насколько пригодным оказывался такой критерий, как убежденность в измене супруга, предложенный для диагностики шизофрении, если учитывать, сколь многих женщин насильственно отправляли на лечение собственные деспотичные мужья.

Читая DSM, я не могу представить ни одного человека, кого нельзя было бы «уличить» в каком‐нибудь серьезном расстройстве и тут же посадить на антипсихотики. Описания протекания болезни придают душевным недугам видимость медицинской закономерности. Но они прямо противоречат результатам исследований, которые демонстрируют гораздо более разнообразные исходы, чем зафиксировано в руководстве. Более того, они противоречат бесконечному многообразию душевных различий, о которых Томас Бок говорил как об одной из радостей своих семинаров, посвященных психозу.

В 1984 году неокрепелинианка Нэнси Андреасен опубликовала книгу The Broken Brain: The Biological Revolution in Psychiatry («Сломанный мозг: биологическая революция в психиатрии»). «Нейропсихиатр», занимавшаяся исследованием работы мозга, Андреасен постепенно стала своего рода лицом этого движения. «Сломанный мозг» был написан для широкой аудитории и пользовался спросом, несмотря на название, одновременно стигматизирующее и слегка истерическое. В книге утверждалось, будто душевные болезни имеют, главным образом, биологическую природу и проистекают из нарушений в строении и процессах мозга, особенно в работе нейромедиаторов. Нейромедиаторы – это химические вещества, которые выделяются нейронами и взаимодействуют с другими клетками. Именно с этого акцента начались десятилетия теорий о «химическом дисбалансе», из которых наиболее известна та, что связала депрессию с серотонином. Исходя из этого, по мнению Андреасен, расстроенный ум можно лечить так же, как любой иной больной орган.

Эта книга – смесь подлинных рассуждений о стигме и тезисов, напоминающих Крепелина без его суховатого лексикона. Андреасен полагает, что преступность и «диссоциальное расстройство личности» являются результатом сбоя работы мозга.

Пишет она и о том, что душевное страдание, пусть иногда и «провоцируется печальными жизненными обстоятельствами», в основе своей обусловлено биологией мозга. Если практиковать в русле новой биологической модели, обещала Андреасен, время до постановки диагноза резко сократится – «пятнадцатиминутный прием заменит пятидесятиминутную сессию». Это система, в которой возможен тот самый врач, упомянутый ранее в книге, с пятью или шестью сотнями подопечных пациентов.

Такое количество пациентов у специалиста сопоставимо с населением маленького острова, скажем, острова Ламми, что в десяти минутах переправы на пароме от моего прежнего дома. Прогуливаясь по Ламми, я видела машины, пляжи, улицы и тропинки, полные людей. И это без учета тех, кто решил остаться дома. Пытаюсь представить: каждого из них я встречаю так часто, что могу легко влиять на работу их мозга, формирование их сознания. Забрасываю таблетками водителей, которые машут рукой и едут неторопливо, как того требует островной этикет.

Роберт Спитцер, возглавлявший рабочую группу DSM‐III, признавался, что чужие эмоции заставляли его чувствовать себя неловко. Он пытался создать компьютерную программу для психиатрической оценки под названием DIAGNO, но проект в итоге провалился. Зато ему удалось создать – и, думается, он бы это признал – нечто более убедительное. DSM‐III стремился к почти машинной согласованности. Эту третью редакцию активно продвигали для частной практики, и вскоре она стала стандартом в каждом кабинете психиатра, да и любого врача, который работает с психиатрическими пациентами. В США именно обычные терапевты выписывают большую часть антидепрессантов. Страховые компании быстро уловили финансовую выгоду коротких приемов, итогом которых, главным образом, становился диагноз. Они начали требовать коды диагнозов согласно DSM для возмещения расходов.

Стремление неокрепелинианцев «вывести человека» из процесса диагностики привело к гораздо более широкому использованию диагностических шкал в самых разных медицинских практиках – чек‐листов симптомов с числовыми или словесными градациями (от «всегда» до «никогда»).

Многие опросники, как, скажем, шкала Гамильтона[47], снабжены списками вопросов для интервью, которыми клиницист пользуется при оценке состояния. Pearson Clinical Assessment, крупнейший производитель подобных шкал, в 2023 году заработал 4,5 миллиарда долларов. Точных данных о том, сколько диагнозов ставится на основании анкет, заполняемых пациентами, нет, но подавляющее большинство назначений делается после той или иной формы скрининга. Среди популярных инструментов: шкала Гамильтона для оценки депрессии (HDRS/Ham-D), опросник расстройства настроения (MDQ) и краткая шкала психиатрической оценки (BPRS). Во многих случаях психиатрические шкалы используются на приеме, как это было и в моем случае. Усиливается и давление на врачей общей практики: их обязывают включать опросники для оценки депрессии и тревоги в рутину ежегодных осмотров. Психиатрические исследования различных лекарств и методов лечения вроде кетамина и электросудорожной терапии для оценки успешности (или ее отсутствия) опираются на такие шкалы, как HAM‐D.

Создание DSM‐III привлекло такое внимание, что оно, казалось, должно даже тяготить неуклюжего Спитцера, внешне похожего на актера Микки Руни. И это внимание показывало, насколько остро в профессии жаждали чего‐то подобного. Жанет, супруга Спитцера, вспоминала, что к Роберту относились «как к рок‐звезде»: он получал крупные гонорары за выступления и наряжал их маленького сына Ноа в футболку с аббревиатурой DSM.

Одним из доводов в пользу применения модели DSM‐III было обещанное снижение стигмы благодаря той самой формулировке «такая же болезнь, как и любая другая». Пациентов убеждали, что прием психиатрических лекарств столь же естественен, как использование инсулина или антикоагулянтов. Но беда в том, что, объявив человека больным, мы утверждаем: здоровым ему уже не стать. В ход идет все что угодно, чтобы «починить» вышедший из строя орган, а если не удается – его списывают.


Антонетта Сюзанна Паола
Убийство по назначению врача
Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения: от «морального лечения» Пинеля к газовым камерам Зонненштайна

Из смешного - на реддите точно также ноют о том, что "твою подружку забрала машина техногосударства", запевая песню о том, что старые функции мужа забрала наружа.

Вольный пересказ: а вот нонеча не то, что давеча. Вот раньше женщина хотела от мужчины базовый минимум, ей базовый минимум предоставлялся и было все по божьему порядку.
Затем пришло снижение преступности, камеры на каждом шагу, контрацепция и трудовой кодекс, и стали женщины довольны. Что называется, дайте хоть глазком посмотреть, как-то не просматривается картинка через множественные социальные язвы, ну да ладно.
Женщинам теперь от мужчины ничего не надо, кроме роскошного люкса - чтобы был гуманоидом, эмпатом, мылся и работал. Еще эти ужасные женщины хотят красоты и внимания, а еще сытости и стабильности (совсем охуели!)

"Телевизер мне природу заменил!" - трагически поет кот Матроскин.

За этот пост я зацепилась, потому что там высвечена пара интересных поинтов - они начинают догадываться.

"Я часто думаю, что мужчины думают, что женщины желают быть в отношениях любой ценой, поэтому они неизбежно снизят свои ожидания, чтобы в эти отношения попасть.
СПОРНО! Походу они не хотят в отношения любой ценой"
Майн готт, до них начинают доходить азбучные истины, восхвалим же.

Дальше идет история о том, что навыки физического труда обесценились, а навыки социального труда выросли в цене.
Я бы поспорила, показав прайс на генеральную уборку квартиры от агентства, насколько обесценился навык мытья полов и унитазов. Отдельно люблю нытинг о том, что синеворотничковая физическая работа исчезает - товарищи, унитазы не мыты, поезда ждут машинистов, трактора ждут водителей. Но нет, о вымирании синеворотничковых вакансий ноет сейлз-менеджер в айтишке. Менеджер, ты все еще можешь купить керхеровскую пауэрмойку и мыть ей сады и квартиры, это бессмертная работа, открой ее для себя. Установка септиков, прокладка проводов и труб - работы на сотни лет вперед.

Навыки социального труда якобы не даются мужчинам. Не забываем, пишут это все сейлз-менеджеры из айтишки, которые продают продукты клиентам на зум сессиях! Етить их налево, никаких диссонансов. То есть продать подписку бизнесу он может, за деньги - да! мы общаемся как люди, а вот без денег мы социально неловкие (с галерки орут: не сравнивайте работу и дейтинг! нет, сравню, хочу и сравню).

Может быть я несправедлива и выдумала этого беднягу-менеджера? Нет, у них была перекличка (поискать можно там же), большинство из них считают себя почти единственным белым офисным воротничком в сообществе, какая случайность))

Они приходят к выводу, что женщинам здесь проще, потому что женщина выполняет тот же труд, что и раньше, ей даже легче, ведь теперь не приходится обслуживать мужчину за базовый минимум.
Здесь случается прозрение, что растить детей это чуть проще, чем обслуживать базового минимального мужчину и растить детей (похоже даже в США, стране без социалки декрета, вот настолько все плохо).

"Поэтому женщина красивого, эмоционально доступного компаньона, который обеспечивает сексуальное удовольствие".
К двадцать первому веку они начали догадываться, что нам нравится хорошая жизнь. Быстро соображают.
Дальше небольшие ламентации, что это все, что осталось не охваченным государственно-технической машиной первого мира. Я бы поспорила, ну да к черту мою вздорную натуру, едем вперед.

"Чтобы женщина вас рассмотрела, вы должны превзойти и государство, и технологию. И эту битву большинство мужчин не может выиграть".

Сложно, да, сделать то, что не может сделать государство и технология?

Из таких невозможных вещей, которые не может техностэйт, я сегодня сделала: замену кошачьего лотка, домашнюю еду, ментальный труд менеджмента, протирку труднодоступных плинтусов. Еще я написала любимым людям, что я их люблю. Сложно, блять, превзойти феодальную техно дистопию, Джипити, Дипсик и КлаудКод отпихивают меня от кухни, наперегонки предлагая сделать за меня шарлотку и разобрать посудомойку, показывая мне смешные мемы и обсуждая вселенную Гарри Поттера.
Редчайшие навыки, докторская диссертация, медаль на шею.

"И вот почему женщины в мире с тем, чтобы быть синглами, а мужчины от этого несчастны".

Я поняла, он тоже хочет приготовить пирог и суп, но не может. Плита бьет током, соцсети его блокируют, посудомойка закрылась намертво. Крокодил не ловится, не растет кокос.

Какой вывод? Мужчины несчастны и мужчины должны винить в этом техностейт. Ложечку вины за плоечку пятую, ложечку вины за счетчики, которые сами подают показания. Ложечку за доставку еды, которая работает для всех. Ложечку вины за снизившуюся преступность среди все тех же мужчин. Ложечку за статины и ложечку за парацетамол.
Ложечку вины за стиралку и мультиварку, ведь техностейт обихаживает только женщин, обходя мужчин по дуге, нет-нет, они с него не выигрывают. Сейлз-менеджер пускает слезу, не выпуская изо рта вейп с ароматом химозной вишни.

Там еще упоминается, что женщины нужны мужчинам ради детей. СПОРНО. Если бы этот тезис был реален, тогда бы очереди на сурматеринство (осуждаем, но важно для иллюстрации) были бы полны одинокими мужчинами. В реальности в очередь на сурматеринство стоят возрастные пары, взрослые женщины, гей пары. Никаких одиноких найсгаев из подвала, и это неслучайно.
Ребенок не может просто родиться из яйца, как Лунтик, и уйти на самовыпас. Ребенок - это непрерывный труд двух десятилетий, и этот труд ни один найсгай не готов выполнять в одну каску. Земплекоп не готов стать отцом одиночкой, если труд на себя не возьмет его община, мать, сестра, новая жена, или коллектив нянь. Это говорит нам все, что нам нужно знать - они не ставят себя в слабую позицию провайдера заботы без властного рычага.
Дети нужны им как знак того, что женщина больше не сможет уйти - она не сможет легко съехать ведь ее рабочая ценность снизилась, она не сможет уйти в другие отношения ведь ее "ценность" снизилась, она не сможет вычеркнуть его из жизни ведь тогда ее социальный балл снизится. Дети - символическая жертва, если она его выбирает, она выбирает жертвовать ради него.

Если бы дело было в супе, драма была бы решена доставкой супа.
Если бы дело было в детях, драма была бы решена через суррогатное материнство.
Если бы дело было в оргазме, - у них не сломаны обе руки.
Техностейт закрыл и их нужды тоже - тепло, вода, электричество и еда в наличии, а денег статистически даже больше. Проходные баллы где-то даже ниже женских.
У них точно такая же свобода готовить здоровую еду и не бухать, очередь к врачам одна на всех.

Но именно в пёрплпиллс я нашла ответ, который меня поразил, наконец-то мне было озарение.
"Мы хотим быть выбранными живой женщиной для секса, чтобы наш социальный балл среди мужчин повысился".

*авторка падает на пол в корчах кринжа*

Классное место, да? На полке со статусный игрушками - плоечка, брендовые кроссовки и женщина, дырку на обоях собой закрывает. Интерьер минимального базового мужчины завершен. Нужно, чтобы прислуга сама захотела хозяина, минимального базового.
Он скучный, он в среднем плохой любовник, он в среднем не романтичный, в среднем он дерьмов в бесплатном труде, говно как отец, разочарование на триста шестьдесят градусов. Аттестат из одних троек и невыразительных четверок с минусом, почему же его не свайпают с восторгом, почему женщина не оплачивает счет в рестике за себя и за то, какой он никакой.

Почему же женщина выбирает сингл лайф, доставку шашлыка и лав ин дип спейс \ клуб романтики. Давайте обвиним техностейт.
Это как спрашивать, почему отечественное кино представлено аудиторией глумящихся мемов. Ну потому что одна из древнейших эмоций, данных живым существам - здоровое отвращение, и это неслучайно))

Десять прямых способов противодействовать патологизации женщин и девочек и в итоге покончить с ней

Продолжаю тему изменений в пси-помощи, социальной защите и судебной системе, о которых стоит размышлять, даже если прямо сейчас по не зависящим от нас причинам не можем их осуществить в полной мере. В списке есть и то, что отдельные пси-специалистки могут делать уже сейчас.

1/4
Текст: докторка Джессика Тейлор «Сексуальная, но сумасшедшая. Как патриархат использует травмы женщин против них»
Перевела нейросеть Gemini, отредактировала и сократила Настасья Книгина 

1. Перестать распространять и использовать психиатрическую дезинформацию: теорию химического дисбаланса, утверждения о том, что ЭСТ (электросудорожная терапия) не несет рисков, что лекарства «восстанавливают баланс веществ» или что «психические заболевания наследуются*». Все эти нарративы мешают обществу понять природу травмы. Школьницам, студенткам университетов и обучающимся специалисткам до сих пор преподают мифы и концепции, которые сейчас публично опровергают даже Американская психиатрическая ассоциация (APA) и Всемирная организация здравоохранения (ВОЗ).

Несмотря на это, миллионы людинь всё еще верят, что проблемы с ментальным здоровьем вызваны дисбалансом химических веществ в мозге и генетикой, унаследованной от родителей. Ни одна из этих теорий не является достоверной, и пришло время для официальных опровержений и выплаты компенсаций.

Врачини общей практики и медсестры ежедневно продолжают говорить своим пациенткам, будто у тех наблюдается химический дисбаланс в мозге — хотя его не существует, его невозможно проверить, доказать или проследить его изменения на фоне приема препаратов, якобы его устраняющих.

У докторок не должно быть возможности давать вводящую в заблуждение или неверную информацию о психотропных препаратах, и должны быть предусмотрены четкие механизмы привлечения к ответственности за такие случаи. Я общалась со многими женщинами, которым никогда не рассказывали о побочных эффектах или последствиях синдрома отмены при приеме препаратов. Более того, я сталкивалась с тем, что специалистки отрицают само наличие побочных эффектов или синдрома отмены у широко применяемых лекарств. Это должно измениться.

Маркировка медикаментов, включая описания и официальные заявления регуляторов фармацевтического рынка, должна критически изучаться и оспариваться, пока не станет достоверной. В рекламе психиатрических препаратов недопустимо использование сенсационных формулировок, изображений или заявлений.

Информированное согласие и телесная автономия должны стать приоритетом. Врачини и пси-специалистки обязаны проводить полные консультации: объяснять, как работают препараты, каковы побочные эффекты и как будет проходить процесс отмены. Достоверная, нейтральная информация должна стать золотым стандартом. У специалисток должны быть жизнеспособные альтернативы на случай, если пациентка решит отказаться от приема медикаментов.

2. Провести независимое расследование массовой медикализации женщин и девочек. Западные страны должны инициировать независимые расследования, чтобы установить, скольким женщинам был нанесен вред неоправданным лечением, операциями, ЭСТ, установить, сколько женщин пострадали от дозировок психотропных препаратов и транквилизаторов и сколько из них умерли.

В ходе этого процесса необходимы прозрачность и уважение к человеческому достоинству, поскольку психиатрические диагнозы и методы лечения затронули женщин и девочек всех возрастов. Независимые расследования (и, по возможности, академические исследования) должны быть сосредоточены на связи между обращениями женщин и девочек по поводу мужского насилия и тем, как часто им после этого ставят психиатрические диагнозы. И наоборот: расследования должны изучить проблему отсутствия доступа к правосудию для женщин и девочек, имеющих психиатрический диагноз или считающихся «психически больными», особенно в судебных процессах по делам об изнасилованиях, домашнем и сексуализированном насилии.

Государственные службы обязаны ставить права людини выше своей репутации и маркетинга. Нужно меньше внимания уделять репутации и управлению брендом и больше — этичной практике. Общество теряет доверие к системам здравоохранения, уголовного правосудия, правительствам и специалисткам, потому что никто не говорит людиням правду. Статистика подтасовывается, профессиональная этика подменяется модными словечками, вместо системных изменений проводятся имиджевые кампании, ошибки скрываются, специалистки выгораживают друг друга, а организации принимают правила, выгодные им самим.

3. Запретить использование психиатрических обвинений, когда женщины сообщают о мужском насилии или злоупотреблениях

Один из самых эффективных способов лишить женщин и девочек доступа к правосудию или справедливому разбирательству — обвинить их в наличии психического заболевания. И снова: пока в публичных кампаниях утверждается, будто стигмы вокруг «ментального здоровья» больше нет, судебные системы на всех уровнях опираются именно на эту стигму, чтобы разваливать дела и вынуждать пострадавших отзывать показания.
 
Необходим четкий запрет на намеки или прямые утверждения, что женщины и девочки в психозе, бредят, психически больны, эмоционально нестабильны, или использовании других психиатрических терминов с целью дискредитации их показаний в судах по семейным или уголовным делам. Это должно рассматриваться как дискриминация.

С этой целью необходимо провести расследование случаев принудительной или навязанной психиатрической или психологической экспертизы женщин и девочек в уголовных судах и судах по семейным делам. В настоящее время, что бы ни говорила женщина или девочка, она сталкивается с предвзятым отношением. Она не может свободно отказаться от психиатрического освидетельствования, даже если знает, что его результаты будут использованы для ее дискредитации или угнетения. Если она отказывается от экспертизы, её отказ трактуется как следствие «психического заболевания», упрямства или девиантности. Если же она соглашается на экспертизу, существует крайне высокий риск того, что некоординируемая «экспертка», назначенная судом, бегло поставит ей диагноз «расстройство» всего после одного часа общения.

В данном контексте психиатрия регулярно используется как оружие против женщин и девочек в судебных процессах, и это должно быть немедленно прекращено.

И наоборот, нам необходимо остановить практику, когда полицейские, социальные работницы, специалистки в области ментального здоровья, юристки и адвокатки сами добиваются психиатрических диагнозов для своих клиенток, чтобы «доказать причинение психологического вреда». Нет никакой необходимости навешивать пожизненные психиатрические ярлыки (которые создадут предвзятое отношение к клиентке и обрекут ее на годы приема препаратов, меняющих сознание) лишь для того, чтобы доказать, что тяжелое преступление вызывает травму. Используйте исследования, привлекайте квалифицированных эксперток или просто возьмите показания у самой клиентки. Используйте заявления о воздействии преступления на жертву (victim impact statements) по назначению, а не для галочки.

Использование психиатрических диагнозов как доказательства того, что изнасилование, абьюз или торговля людьми причинили вред вашей клиентке, может казаться удачной идеей в моменте. Однако эти деяния уже являются противоправными, а риски, связанные с медикаментозным лечением и психиатрическими диагнозами (которые, возможно, никогда не удастся удалить из медицинской карты), значительно превышают любую сиюминутную пользу.

Если, как утверждают многие, диагноз не несет в себе никакой стигмы и патологизации, а освидетельствование, лечение и прием препаратов — это абсолютно свободный и информированный выбор, то с моими предложениями не должно возникнуть никаких проблем.

*Джессика имеет в виду, что когда речь идёт о психическом страдании, нет реального способа отделить влияние генов от влияния среды, природа и воспитание сложным образом взаимодействуют.

Статья Марины Гранатштейн с неприятной правдой об исследованиях наследуемости шизофрении

#джессика_тейлор #перевод_sexy_but_psycho #травма_информированный_подход

© На стороне женщины

Десять прямых способов противодействовать патологизации женщин и девочек и в итоге покончить с ней

Текст: докторка Джессика Тейлор «Сексуальная, но сумасшедшая»
Перевела нейросеть Gemini, отредактировала и сократила Настасья Книгина 

2/4
Начало

4. Внедрить травма-информированный подход к ментальному здоровью на всех уровнях каждой системы

Мы должны оставить в прошлом эпоху медикализации и патологизации травмы, дистресса, эмоций и человеческих страданий. Наша система не работает. Мы создали сотни психиатрических расстройств и сотни методов психиатрического лечения, но при этом не добились никакого прогресса или улучшения общественного ментального здоровья. Мы не решаем проблемы бедности, угнетения, неравенства или травмы — мы просто даем человеческому дистрессу новые медицинские названия, а затем перекладываем ответственность на мозг конкретной человеки.

Нам необходимо перейти к подлинно социальной модели (учитывающей контекст, окружение и социальные причины страданий) и травма-информированному подходу. Этот подход отвергает патологизацию и психиатрические диагнозы и исходит из того, что травма и дистресс — это нормальная, естественная реакция на тяжелые обстоятельства и жизненный опыт. Мы не можем продолжать превращать любую негативную эмоцию или поведение в медицинское расстройство с соответствующей таблеткой.

Людиням нужно дать возможность чувствовать эмоции, распознавать их, говорить о них, проживать их, понимать их и справляться с ними. Мы не можем и дальше держать общество под наркозом, а потом удивляться, что не так. Согласно статистике, наше общество состоит из миллионов травмированных людинь, и никого из них не слушают и не защищают.

Эти изменения потребуют полной перестройки систем целиком, включая здравоохранение, уголовное правосудие, пенитенциарную систему, государственное управление, СМИ и образование.  Это можно сделать — психиатрия своим примером уже доказала возможность масштабирования теорий.

Мы можем изменить концепции и нарративы и перейти к гуманистическим, травма-информированным формам поддержки человеки без патологизации. Поскольку женщины и девочки – главные пострадавшие от этой формы угнетения, они, скорее всего, почувствуют пользу от этого перехода первыми и в наибольшей степени.

5. Оспорить ненадлежащее использование концепции ACEs

Во многих странах мира наблюдается растущий интерес к концепции ACEs (Adverse Childhood Experiences — Тяжёлый детский опыт). На самом деле это не целостная методологическая база или теория. Упрощенно говоря, опросник ACEs представляет собой базовый список из десяти вопросов о возможных тяжёлых событиях, с которыми взрослые могли столкнуться в детстве. При этом опросник упускает сотни других факторов: буллинг, бедность, расизм, болезни, отсутствие дома, миграцию, статус беженки, употребление алкоголя и наркотиков в окружении и так далее.

Его начали применять в социальной работе, психологии, образовании, охране правопорядка и здравоохранении. Теперь его ошибочно считают «травма-информированной практикой», где можно набрать баллы от нуля до десяти, получить свой «индекс ACE» и на его основе прогнозировать вероятность тяжелых жизненных событий, заболеваний и особенностей поведения. Это недостоверно, никогда не имело научной доказательной базы и представляет собой грубейшее злоупотребление инструментом. Опросник уже используется для того, чтобы вносить неродившихся детей пострадавших от насилия женщин в реестры риска, отказывать в страховании жизни и здоровья или препятствовать детям, пережившим насилие, в получении поддержки.

Чтобы двигаться вперед, специалисткам необходимо отказаться от концепции ACEs и прислушаться к авторам методики, чья работа подверглась искажению и нецелевому использованию.

Вместо опросника ACEs специалистки и институции могут внедрять профильную травма-информированную работу и фокусироваться на конкретной человеке, которой они оказывают помощь, вместо того чтобы пытаться категоризировать её травму и высчитывать балл по десятибалльной шкале. Концепция ACEs уже ввела в заблуждение миллионы людинь. Хотя она может иметь определенную ценность при анализе статистических закономерностей и распределений на уровне популяций, ей не место в индивидуальной практике, оценке рисков, маршрутизации пациенток, прогнозировании исходов или терапевтической поддержке.

6. Переобучить специалисток

Изменения такого масштаба потребуют масштабного переобучения всех специалисток — от медсестер до судей. Специалистки должны понять, что психиатрическое диагностирование женщин и девочек наносит им тяжелый вред и создает предвзятое отношение к ним на всю оставшуюся жизнь. Их нужно обучить другим, более безопасным методам работы с травмированными и находящимися в состоянии дистресса женщинами и девочками — методам, не предполагающим медикаментозного лечения или седации.

Это потребует времени и строгого внешнего регулирования, чтобы избежать повторения ситуации с ACEs при внедрении травма-информированных подходов к ментальному здоровью. Критически важно, чтобы эта альтернативная концепция, противостоящая медицинской модели, не была поглощена или размыта доминирующими институтами и специалистками традиционной медицинской модели.

Травма-информированные подходы и теории должны оставаться за пределами медицинской модели и никогда не стремиться медикализировать, диагностировать или назначать препараты тем, кого мы поддерживаем своей работой.

В процессе переобучения специалисток на всех уровнях мы также должны обеспечить, чтобы их собственная рабочая среда стала травма-информированной. Бесполезно пытаться внедрять травма-информированный подход в работу с клиентками, если сама команда специалисток выгорела, травмирована и находится в состоянии хронического дистресса из-за своей ежедневной работы.

Точно так же нельзя говорить о травма-информированной рабочей среде, если специалисткам не рекомендуют или прямо запрещают говорить о собственных травмах, травме свидетельницы и личной связи с работой, которую они выполняют.

Это означает, что абсолютно каждому отделу кадров придется изменить подход и переобучить своих сотрудниц и руководительниц с позиций травма-информированной и антипатологизирующей перспективы. Это позволит гарантировать, что сотрудницы не будут подвергаться дисциплинарным взысканиям или дискриминации за то, что они испытывают дистресс или переживают травму.

7. Изменить язык и нарративы, транслируемые широкой публике

Один из главных факторов, благодаря которому психиатрия вошла в мейнстрим — то, что писательницы, философини, издательницы, благотворительные организации, правительства, знаменитости и СМИ на протяжении нескольких десятилетий транслировали тысячи неверных и вводящих в заблуждение сообщений о ментальном здоровье, травме, расстройствах, медикаментах и лечении.

Теперь нам необходимо общими усилиями опровергнуть и скорректировать эти посылы и предложить миллионам людинь, которым внушили, что у них «психическое расстройство», гуманистические, сострадательные и травма-информированные нарративы.

Это процесс, который также займет много времени. Однако благодаря возможностям современных социальных сетей он может пройти быстрее, чем процесс, сделавший медицинскую модель доминирующей. Соцсети дают нам возможность охватить миллионы людей за считанные минуты, и если эти сообщения будут исходить от влиятельных компаний, лидерок мнений и руководительниц государств и институций, мы сможем добиться серьезных системных изменений очень быстро.

#джессика_тейлор #перевод_sexy_but_psycho #травма_информированный_подход

© На стороне женщины

Десять прямых способов противодействовать патологизации женщин и девочек и в итоге покончить с ней

Текст: докторка Джессика Тейлор «Сексуальная, но сумасшедшая»
Перевела нейросеть Gemini, отредактировала и сократила Настасья Книгина 

3/4
Начало

8. Бросить вызов мизогинии и разрушить её

Пожалуй, это самый сложный пункт из всего списка. Ненависть к женщинам ощущается физически — психиатрия только обеспечивает ей легитимную медицинскую форму.

Мизогиния — одна из последних форм угнетения, само существование которых признается очень неохотно. Когда женщины говорят о ней, их выставляют сумасшедшими, истеричными, утрирующими феминистками, благодаря чему мизогиния продолжает беспрепятственно существовать. Я регулярно консультирую сотрудниц полиции, Национальной службы здравоохранения, муниципальных органов и частных компаний, руководительницы которых заявляют о проблеме мизогинии. Но в девяти случаях из десяти им не удается убедить лиц, принимающих решения, распорядительниц бюджетов или советы директорок в том, что мизогиния вообще существует. В 2020 году я встречалась с руководительницами нескольких национальных институций, которые хотели бороться с открытой мизогинией в своих службах, и лишь одной из них удалось убедить совет директорок и получить финансирование на эти цели. В остальных случаях инициативы блокировались высшим руководством с аргументами, что мизогинии не существует, либо что изменение отношения к женщинам среди клиенток или сотрудниц будет «несправедливым по отношению к мужчинам».

Необходимы стратегические, системные, глобальные подходы к борьбе с мизогинией, которая влияет и наносит вред 51% населения земного шара.

Главная проблема преодоления мизогинии в том, что она требует от остальных 49% населения признать ее существование, а также признать причину, по которой она существует: женщин позиционируют, изображают в культуре и считают существами ниже мужчин (inferior to men). Как замечали феминистки и исследовательницы до меня, когда люди привыкают к привилегиям, равенство начинает казаться им угнетением. Судя по всему, попытки бороться с мизогинией на любом уровне вызывают у многих мужчин сильный дискомфорт. Однако, несмотря на это неизбежное сопротивление, перемены жизненно необходимы.

Пока мизогиния продолжает поддерживаться, психиатрия и патологизация женщин и девочек продолжат считаться легитимными.

9. Лишить фармацевтические компании финансирования и инвестировать в доступную и бесплатную терапию травмы

Фармацевтические компании зарабатывают миллиарды долларов в год на разработке, расширении показаний к применению, маркетинге, производстве и продаже психотропных препаратов, которые только в Великобритании выписывают миллионам взрослых.

Во всем мире сотни миллионов людей принимают антипсихотики, антидепрессанты и седативные препараты, чтобы «справляться» со своими диагнозами.

Это прямое доказательство того, что на борьбу с дистрессом, травмой и эмоциональным вредом выделяются колоссальные бюджетные средства. Эти деньги можно было бы использовать для создания бесплатных травма-информированных служб и бесплатных кризисных травма-центров, куда люди, ощущающие желание уйти из жизни или находящиеся в кризисе, могли бы обратиться за помощью без страха быть принудительно госпитализированными, диагностированными, подвергнутыми медикаментозному лечению или седации. Средства для этого есть.

Я отказываюсь принимать оправдания, будто на терапию травмы, поддержку и информирование людей, которым это необходимо, нет денег. Деньги есть, просто они расходуются неверно.

10. Запретить использование ЭСТ и психиатрической эвтаназии для всех, а также выплатить компенсацию всем, кто пострадала от психиатрических препаратов

Использование электросудорожной терапии (так называемой – Н.К.) опасно, архаично и основано на искаженных представлениях о ее эффективности и рисках. Большинство людей в Великобритании даже не подозревают, что её ежегодно применяют более чем к 2 500 человек для «лечения психических расстройств». В большинстве случаев статистика показывает, что ЭСТ назначается против воли пациенток и без их информированного согласия. В травма-информированном будущем этому методу нет места. Ни один человек не нуждается в воздействии электрическими токами на мозг до вызова серии судорожных приступов в качестве «лечения» депрессии.

Кроме того, хотя эта практика пока ограничена лишь небольшим числом стран, мы должны остановить использование психиатрической эвтаназии и саму концепцию того, что человека может находиться в «безнадежном» состоянии без перспектив улучшения. Смерть не может считаться методом лечения человеческого дистресса, а в отношении специалисток, которые единогласно согласовывали и санкционировали смерть молодых женщин и девочек, переживших изнасилования и абьюз, должно быть проведено расследование и приняты соответствующие меры.

Нет никаких доказательств того, что ментальное здоровье тех женщин и девочек было разрушено настолько безвозвратно, что смерть стала для них лучшим выходом. Это чудовищное и трагическое использование возможностей медицинской и психиатрической диагностики.

Хотя добровольная эвтаназия может быть допустима для некоторых людей с мучительными, изнуряющими соматическими заболеваниями и состояниями, эти случаи опираются на длительную доказательную базу, четкие тесты и протоколы исследований, позволяющие выявить, доказать, отслеживать и контролировать заболевание.

Этого нельзя сказать о психиатрических расстройствах: в отношении большинства из них ведутся острые дискуссии, существуют ли они вообще, и нет никаких тестов, снимков или обследований, способных подтвердить их наличие или отследить динамику лечения.

На этом основании, а также из-за культурного, исторического и контекстуального характера психических расстройств, определение которых регулярно меняется, подобные окончательные и необратимые «виды лечения» недопустимы. Смерть не является легитимным медицинским лечением или способом решения проблемы травмы и дистресса.

#джессика_тейлор #перевод_sexy_but_psycho #травма_информированный_подход

© На стороне женщины

#однафеминисткасказала


Мы кстати не так уж часто об этом говорим, а зря. Женщинам не обязательно испытывать насилие на себе лично - достаточно с детства наблюдать, как "наказывают" других женщин за что бы то и было, чтобы корректировать свое поведение в соответствии с патриархальными стандартами и испытывать страх и дискомфорт. Не обязательно слышать "ты плохо водишь, потому что ты женщина", достаточно периодически видеть "автоледи наехала на пешехода". Не обязательно сталкиваться с наказанием лично, чтобы ощущать его неотвратимость, если ты сделаешь что-то неприемлемое для женщин. А это постоянное фоновое напряжение и страх. Почему же женщины тревожные, почему же, наверное химический дисбаланс в мозге, проблема в ее расстройстве, которое мы не можем доказать, а не в том, что у женщин есть тысяча причин тревожиться, даже если они не находятся в ситуации насилия лично и прямо сейчас (или находятся, но не воспринимают это как не-норму).

Неудивительно, что женщины страдают от депрессии. Угнетение вызывает депрессию, а депрессия, как это ни парадоксально, часто является самым сильным способом выражения протеста, на который человек способен в дегуманизирующей ситуации.

Во всей этой жуткой истории Линдси Клэнси лично я вижу, в первую очередь, еще одно подтверждение того, насколько общество в целом и медицинская система в частности слепы и глухи к проблемам женщин.

Под спойлером краткая история, не читайте, если вы в уязвимом состоянии.

В 2023 году медсестра Линдси Клэнси, долгие месяцы страдавшая от послеродовой депрессии, неоднократно обращавшаяся за помощью, убила троих своих детей и попыталась покончить с собой. В результате этой попытки она осталась навсегда парализованной ниже пояса. Сейчас продолжается судебный процесс, дело вызвало огромный общественный резонанс и в Штатах, и по всему миру. Защита пытается доказать, что Линдси действовала в состоянии послеродового психоза, который вовремя не распознали врачи. Обвинение настаивает на хладнокровном спланированном преступлении.

Я, разумеется, не буду выносить свой вердикт, не моя это задача. Но несколько моментов просто вынуждена отметить.

Линдси неоднократно обращалась к врачам, но назначенные препараты не работали и только ухудшали ситуацию. Также она говорила своим близким о том, что ее преследуют мысли о причинении вреда детям, но боялась сообщать о них врачам, из-за страха, что детей у нее заберут. Когда она жаловалась на ухудшение состояния, ей довольно хаотично меняли схему лечения, назначая все новые и новые препараты. На момент трагедии она принимала, по некоторым данным, 13 (ТРИНАДЦАТЬ!!!) препаратов, выписанных по 30 рецептам. Только вдумайтесь!

В книге "Невидимые женщины" Кэролайн Криадо Перес приводит массу примеров того, как современная медицина выстроена вокруг мужского тела, мужских болезней как эталона. Это проблема выражается и в игнорировании женской физиологии, и в гендерных разрывах в исследованиях, и в проблемах в диагностике (знали ли вы, что инфаркт у женщин выглядит совсем иначе, чем у мужчин?). Но, пожалуй, самое красноречивое, это то, как врачи психологизируют женскую боль, женские жалобы на здоровье. Жалобы на боль чаще списывают на "истерику", а верный диагноз и лечение женщины зачастую не могут получить годами.

Такое положение вещей буквально стоит женщинам жизни. В данном случае - жизни ее детей. И такие трагедии будут повторяться, если медицина не перестанет относиться к мужскому телу и психике как к универсальному стандарту.

Современная биохимия благодаря открытиям молекулярной биологии вышла далеко за рамки изучения органов, редуцировав область исследований до тканей, клеток и микроорганизмов. Явление, которое я назвала «органами без тел», относилось ко все более и более малым объектам. Изменение размера — также свидетельство изменения масштаба обменов. Коммерциализация живой материи значительно расширилась и стала более эффективной, чем когда-либо. Торговля органами, а также тканями и клетками, то есть коммерциализация живого материала для медицинских исследований или лечения, — это глобальное явление. Причем страны третьего мира поставляют большее число «запасных деталей»: эмбрионы из Кореи, почки из Бразилии, глазные яблоки из Колумбии.

Существование торговли органами или участие биоматериала в экономическом обмене основывается на ряде теоретических допущений, которые я считаю сомнительными: они путают части с целым и поощряют то, что я считаю извращенным представлением о взаимозаменяемости органов. То есть то, что все органы или живой материал одинаковы, и поэтому одна почка так же хороша, как и любая другая, одна матка будет работать так же хорошо, как и любая другая. Яичник есть яичник. Все органы равны, но некоторые более равны, чем другие; следовательно, все органы в равной степени подлежат обмену, а законы, с помощью которых пытаются регулировать этот рынок, как известно, неэффективны.

Что беспокоит меня в теоретических основаниях этой практики — так это ложно обнадеживающее представление о тождестве телесного материала. С моей точки зрения, оно утаивает важность различий в определении того, что я бы назвала сингулярностью субъекта.

Позвольте мне рассмотреть эту проблему с другой стороны, непосредственно связанной с новыми репродуктивными технологиями: на кону во всей этой расчлененке и свободном обращении органов или живых клеток — распад времени или темпорально-сти. Ранее я уже сказала, что наблюдение клинической анатомии нуждается в трупе, мертвой материи, в качестве основного материала или текста для расшифровки. Так что она имеет прямое отношение к смерти. Феномен «похищения трупов» в XIX веке создал благодатную почву не только для макабрической торговли, но и для народного воображения, сотворившего ужасающие образы современной науки.

Современные биотехнологии приостанавливают время гораздо более изощренным способом; только подумайте о том, как работает репродукция в случае искусственного оплодотворения: заморозка спермы, яйцеклетки или зародыша приостанавливает репродуктивный процесс на неопределенный срок (можно оплодотворить яйцеклетку сейчас и довести процесс до завершения через 20 лет).

Экстракорпоральное оплодотворение предполагает другой вид прерывистости в репродуктивном процессе: предварительная гормональная подготовка пациента, затем выращивание зрелых клеток, само искусственное оплодотворение, деление клеток в пробирке, перенос эмбриона в матку. Кроме того, новые социальные формы деторождения, такие как суррогатное материнство, делят репродуктивный континуум на разные уровни материнства, соответствующие разным моментам во временной последовательности: теперь есть овулярная мать, маточная мать, социальная мать.

Это нарушение темпоральности проложило дорогу другому явлению, которое я бы назвала перверсивным: лучше всего его иллюстрирует радикальный пример межпоколенческого деторождения с помощью трансплантации. Речь не только о романах Фэй Уэлдон (например, «Клонирование Джоан Мэй»), в которых уже описан случай того, как мать выносила детей своей дочери. Подобное привлекает внимание различных комитетов по биоэтике, разрабатывающих законодательство по этому вопросу.

Мне кажется, что межпоколенческое деторождение выкристаллизовывает опасную идею тождественности: если все матки равны и взаимозаменяемы, то все женщины одинаково могут выполнять функцию вынашивания ребенка. Эта якобы тождественность, которая должна устранить все другие оси различий, будь то раса или возраст, вызывает серьезное беспокойство. Фактически она означает иллюзию одинаковости среди женщин, которая скрывает самые пагубные формы социального контроля и, следовательно, иерархических сил, которые создаются в области воспроизводства. Постулируемое «равенство» всех женских тел приводит к более глубоким и более прибыльным формам эксплуатации.


Брайдотти Рози
Изображения тела и порнография репрезентации

Репродуктивное тело женщины мыслится в терминах «обязательного материнства», согласно которым материнство структурирует и определяет единственно возможный вариант жизни женщины и ее тела. Это значит, что каждое женское тело должно быть или, по крайней мере, должно стремиться к выполнению своей репродуктивной функции, что включает не только рождение ребенка, но и уход за ребенком и его воспитание, заботу о семье. «Норма обязательного материнства» не является исключительно белорусским явлением. Она описывается, например, в работе российских исследовательниц Ольги Бредниковой и Надежды Нартовой, где материнство - это критерий и показатель «правильной» женственности, осуществления «правильной» женской роли. Под «режимом обязательного материнства» мы понимаем устойчивые конфигурации рассмотренных выше публичных дискурсов, которые задают матрицу понимания репродуктивного тела женщины. В рамках этого режима производятся и воспроизводятся характерные для него практики.

Прежде всего, материнство (с отсылкой к аргументам о его естественности и «природности») представлено не как решение, предполагающее выбор, но как долг и обязанность. Каждая женщина - это потенциальная мать, которая должна сохранять свое репродуктивное здоровье и обязана реализовать свои репродуктивные возможности. Вся жизнь женщины должна быть подчинена этому императиву, в соответствии с которым выстраивается к ней отношение со стороны различных государственных структур.

Это проявляется, например, в дискуссиях об абортах. Материнство в статьях представлено как социально нормальное поведение для женщин, в то время как явления, препятствующие деторождению, осуждаются. В Беларуси искусственное прерывание беременности всегда было разрешено, однако в официальной риторике высказывается крайне негативное к нему отношение:

Увы, пока потенциальные матери поступают с точностью до наоборот: на их совести, по итогам прошлого года, 116 тысяч абортов. Свою роль играет и реклама, точнее, антиреклама материнства. Между тем, именно в этой области кроется еще один демографический резерв.

В демографически неблагополучной стране, как наша, искусственное прерывание беременности не должно быть едва ли не самой распространенной и, что немаловажно, доступной операцией. Но сейчас прерывание беременности входит в государственный минимальный стандарт здравоохранения, для него практически не предусмотрено ограничений.

При этом вопросы контрацепции, предупреждения венерических заболеваний всегда связываются с идеей о рождении здорового потомства. Иначе говоря, государство следует такой логике: нужно позаботиться о здоровье женщины, чтобы она родила здоровых детей.

Ситуацию с заболеваниями, передающимися половым путем, специалисты считают чрезвычайной. По данным Всемирной организации здравоохранения, Беларусь - на 3-м месте среди стран Европы и СНГ по интенсивности распространения заболеваний, передающихся половым путем. При таком раскладе перспективы репродуктивного здоровья населения и возможности иметь здоровое потомство - весьма проблематичны. Так же, как и перспективы демографической безопасности страны, ее будущего.

Соответственно, контрацепция дает возможность женщине родить здорового ребенка в правильное время. Контрацепция приемлема только в том случае, если все-таки в итоге женщина родит ребенка.

Современная женщина, если позволяют религиозные убеждения, не ставит целью своей жизни переход из одного декретного отпуска в другой. За последние десятилетия она достаточно повзрослела, чтобы хотеть от жизни большего: успешной карьеры, материального достатка, внешней привлекательности и внутреннего комфорта. Да что там! Удовольствия от секса без оглядки на то, что одна безумная ночь обернется очередной беременностью. Это не значит, что она не хочет детей. Хочет! Но тогда, когда готова их растить и воспитывать, столько, сколько сможет поставить на ноги. Женщина - уже не инкубатор, а личность, которая наравне с мужчиной планирует семейную жизнь и готовится к осознанному родительству.

Этот дискурс «частичного освобождения» женщины от постоянного выполнения своей репродуктивной функции во многом связан с тем, что женщина рекрутируется и как работница, которая должна также поддерживать определенную экономическую систему. Режим «обязательного материнства» включает также темы бесплодия и новых репродуктивных технологий. Именно бездетность делает явной норму обязательного материнства. Российские социологи Ольга Бредникова и Надежда Нартова отмечают, что бесплодие в повседневной жизни становится маркером «социальной дефектности». В статьях «СБ» активно обсуждаются «социальные» причины бесплодия, а именно - «неправильное» поведение женщины (беспорядочная добрачная сексуальная жизнь, аборты, вредные привычки и т.п.). Вслед за российскими исследовательницами мы можем констатировать приписывание женскому бесплодию категорий аморальности. Появление подобных категорий и осуждающего дискурса сводят ценность женщины к ее способности выносить и родить ребенка.

<...>

Рождение детей представлено как непреложная ценность, которая увязывается с такими категориями, как «счастье», «радость» и т.п. Только выполнение своей репродуктивной функции может помочь женщине обрести истинное «счастье». Идеологическая система строится таким образом, что женщина должна ощущать транслируемый ей «долг» (рождение детей) как собственное желание обрести то, что является ценным для общества.

При этом романтизируется как материнство вообще, так и физиологические процессы, сопровождающие, например, беременность и роды: «Медики считают, что роды в абсолютном большинстве случаев омолаживают женский организм. Это, конечно, потрясение, но с положительным эффектом»: «но поверь, что самое прекрасное время в жизни женщины - ожидание ребенка. Хотя тебе многое предстоит сделать, чтобы беременность и роды протекали легко и без осложнений и закончились рождением здорового, крепкого малыша». Романтический дискурс призван создать/укрепить представление о нормальности и желательности происходящих с телом женщины физиологических изменений, наделяя их позитивными коннотативными значениями.

Таким образом, романтический дискурс выполняет функцию создания позитивного образа материнства, репродукции. Этот процесс идеологизирует женское тело, наделяя его многими эмоционально окрашенными значениями. Другими словами, конструируется установка, в соответствии с которой материнство и рождение детей - это то, что, безусловно, должно вызывать позитивную реакцию.

Итак, репродуктивное тело женщины осмысляется исходя из установок режима «обязательного материнства». Этот режим включает два аспекта - нормализацию и патологизацию. Все иные варианты жизнеопределения женщины, кроме материнства, патологизируются. Помимо этого, режим «обязательного материнства» характеризуется рядом предписаний в отношении репродуктивного тела женщины, которые будут рассмотрены нами далее. Социально одобряется не материнство вообще, а строго определенный тип материнства. Другими словами, женщине вменяется не только обязанность реализовать свою репродуктивную функцию, но сделать это определенным образом и в определенных условиях.


Щурко Татьяна Александровна
«Обязательное материнство»: репродуктивное тело женщины как объект государственного регулирования (на материале газеты «Советская Белоруссия»)

Между сном и настроением существует неоспоримая связь. Недостаток сна влечет за собой дурное настроение, и качество сна напрямую влияет на то, как недавно ставшая матерью женщина чувствует себя в первые дни, недели и месяцы после родов.

Многочисленные исследования показывают, что плохое качество сна молодой мамы в послеродовой период повышает риск развития так называемой послеродовой депрессии, характерной для большинства молодых мам (вплоть до 85 %). В одном исследовании плохое настроение мам недельных младенцев полностью объяснялось тем, что им не удавалось выспаться ночью.

В 2000 году Кэтрин Ли и ее коллеги из Калифорнийского университета в Сан-Франциско произвели ряд исследований с применением полисомнографа. Объектом изучения стали женщины в дородовой и послеродовой период. Ученые внимательно изучили изменения сна у молодых мам и попытались понять, как они связаны с настроением. По результатам исследований через месяц после родов мамы спят в среднем на 1,7 часа меньше, чем в третьем триместре беременности. Что еще интереснее, длительность сна через месяц после родов коррелирует с настроением: женщины, сообщающие о хорошем настроении, спали в среднем на 1,3 часа дольше, чем те, кто отмечал проявления депрессии.

В другом исследовании было выявлено, что недостаток сна через неделю после родов даже предвещает развитие постродовой депрессии через шесть недель после родов, что иллюстрирует важность сна для психического здоровья. Сложно определить, что первично, плохое качество сна или плохое настроение. Является ли нарушение сна причиной аффективных расстройств? Или наоборот? Ученые утверждают, что справедливы оба предположения, как и то, что оба они могут вызвать своего рода порочный круг: депривация сна вызывает депрессию, которая, в свою очередь, усугубляет проблемы со сном.

Есть и хорошая новость: существуют доказательства того, что, наладив сон недавно ставших мамами женщин, мы можем помочь им избежать проблем с настроением и психикой. В рамках исследования, проведенного на базе родильного отделения Больницы Святого Иосифа в канадском городе Хамильтоне Лори Россом и его коллегами, молодые мамы, оказавшиеся в зоне риска развития послеродовой депрессии, получили шанс высыпаться в больнице. Им предлагали отдельную палату и возможность оставить новорожденных на несколько часов ночью в отдельной палате. 179 женщин, участвовавших в исследовании за период между 1996 и 2001 годами, находились в зоне риска развития постродовой депрессии из-за депрессии или тревожных расстройств в анамнезе или других факторов, включая социально-экономические. После этой пятидневной помощи со сном в больнице количество обращений к психиатру в период до двух лет после родов оказалось ниже средних значений, что продемонстрировало уязвимость молодых мам к депривации сна в перинатальный период.


София Аксельрод
Когда дети плохо спят. Циркадные ритмы, часовые гены и другие секреты сомнологии для заботливых родителей

Когда Джейн Гудолл впервые увидела, как шимпанзе Дэвид Седобородый собирает длинные стебельки травы и выуживает с их помощью термитов, предполагаемая граница между человеком и другими животными внезапно стала нечеткой. На дворе был 1960 год, а Джейн Гудолл была двадцатишестилетней секретаршей без специальной научной подготовки, которую ее наставник, признанный палеоантрополог Луис Лики, направил работать в национальный парк Гомбе в Танзании. Ее наблюдения, сделанные там, поставят под вопрос некоторые из наших любимых постулатов насчет собственной уникальности, в том числе господствующее представление, будто человек – единственный вид, использующий орудия. Гудолл послала Лики восторженную телеграмму, на которую последовал его знаменитый ответ: “Теперь нам придется либо переопределить «орудие», либо переопределить «человека», либо признать шимпанзе человеком”.

Наблюдения Гудолл наделали шуму в научном сообществе. “Человек – изготовитель орудий” – так называлась вышедшая в 1949 году, высоко оцененная критиками книга антрополога Кеннета Оукли, однажды заявившего, что “с научной точки зрения самое удовлетворительное определение человека, вероятно, «изготовитель орудий»”. Наименование Homo faber – в переводе с латыни “человек делающий” – часто используется для обозначения якобы уникальной способности человека управлять окружающей средой с помощью орудий. Идея, что другие виды тоже способны использовать орудия, вызвала поэтому серьезное сопротивление. Однако последующие открытия показали, что наблюдения Гудолл – не случайные курьезы. Шимпанзе и другие приматы регулярно пользуются орудиями. Есть навыки по этой части и у бесчисленных других видов: крыс, дельфинов, ос-наездников, бобров и некоторых рыб (и это еще не полный перечень). Самые удивительные примеры, однако, демонстрируют наши дальние родственники – птицы.

Дятловый вьюрок, один из группы дарвиновых вьюрков с Галапагосских островов, использует шипы кактуса или деревянные щепки, чтобы выковыривать насекомых из отверстий. Египетские грифы с силой бросают камни в страусиные яйца, чтобы вскрыть скорлупу. Черные вороны бросают на дорогу грецкие орехи и ждут, пока их раздавит машина. Вороны известны тем, что синхронизируют свои действия с машинами на пешеходных переходах. Когда загорается зеленый для пешеходов и люди переходят улицу, вороны выбегают бросить орех, затем тут же возвращаются на тротуар и дожидаются следующего зеленого сигнала, чтобы забрать расколотый орех с проезжей части. Но один из моих любимых примеров – зеленая кваква. Эта цапля собирает мелкие частички вроде крошек хлеба, перьев и поденок и роняет их в пруд себе под ноги. Эти предметы действуют как наживка, приманивая рыб туда, куда цапля может дотянуться и поймать их.


Кристин Уэбб
Высокомерная обезьяна
Миф о человеческой исключительности и его значение

Несмотря на то что формально российская образовательная политика выстраивается на универсальных принципах доступности и высокого качества образования для всех, фактически существует ярко выраженная дифференциация образовательных учреждений. Это происходит в том числе за счет запросов и практик родителей из среднего класса, которые оказываются наиболее активными потребителями образовательных услуг.

Образование — одна из сфер производства социальных границ и неравенства, потому что хорошее образование — дефицитный ресурс, за доступ к которому идет борьба. Те, у кого этот доступ уже есть, не готовы разделять его с конкурентами. Именно поэтому, совершая образовательный выбор, родители стремятся поместить своего ребенка в близкую им социальную среду, стараются «не смешиваться» в классе с представителями других социальных групп.

Родители из среднего класса учитывают социальное происхождение будущих одноклассников и их родителей, рассматривая, например, детей из рабочего класса и детей-мигрантов как опасных:

«Я не хочу иметь проблемы с детьми гопников и их родителями»
(Платон, 42 г., программист, один ребенок)

Присутствие «благополучных» родителей и детей является условием формирования эффективной образовательной обстановки в учебных заведениях всех уровней. Менее обеспеченные родители опасаются элитных школ, в которых дети хорошо одеты, пользуются дорогими гаджетами. При этом сами родители из среднего класса также опасаются сравнения с более социально успешными родителями и стараются избежать социальной стигматизации своих детей:

Около нас есть, в принципе, две школы. В одну мы не пошли, хотя она и ближе к нам, там много детей из богатых семей, которых даже из загорода возят. Утром можно наблюдать целый кортеж из мерседесов. Соответственно, эти дети полностью упакованы. А мы не можем себе позволить не то что мерседес, мы не сможем покупать все эти последние гаджеты, планшеты, телефоны. Дети ведь жестокие. Я не хочу, чтобы мой ребенок был изгоем там
(Елизавета, 32 г., швея, один ребенок)

В городском пространстве происходит социальная сегрегация учебных заведений. Появляются элитные школы, в которых аккумулируются ресурсы для успешного образования: в эти учебные заведения приходят «хорошие» дети из образованных семей, родители готовы поддерживать их и помогать в процессе обучения. С «хорошими» детьми работать легко и приятно, поэтому в таких школах служат квалифицированные учителя, любящие свое дело. Обучение в таких школах является подтверждением респектабельности родительской семьи, обеспечивая социальное (вос)произвоство образованного городского среднего класса.

Одновременно появляются «школы-лузеры», расположенные на периферии городского образовательного пространства. Они характеризуются невысокими академическими достижениями учащихся, смешанным социальным и этническим составом учеников и не занимают высокие места в образовательных рейтингах. Такие школы не рассматриваются родителями как элемент престижного потребления, отвечающего критериям респектабельности. Таким образом, школа выполняет функцию социальной селекции, она не только закрепляет, но и увеличивает социальное неравенство.

Ориентируясь в образовательном пространстве города, родители среднего класса делают все возможное, чтобы помочь ребенку поступить в «лучшую» и наиболее соответствующую их представлениям о хорошем образовании школу.


Чернова Ж. В., Шпаковская Л. Л.
Путевка в жизнь: Социологические эссе об образовании, классовом неравенстве и социальном исключении в России

#однафеминисткасказала


всё ещё дурею как у нас всё повернулось в «мальчики бедни становятся маньяками и скулшутерами и серийными убийцами птшт мама в детстве не любила» КОГДА БЛЯТЬ ЖЕНЩИН ВСЯ ИСТОРИЧЕСКАЯ ПЛАНЕТА ВСЁ СУКА ОБЩЕСТВО КАЖДЫЙ ЧЁРТОВ МОМЕНТ БЫТИЯ НЕ ЛЮБИТ