Общепринятого определения газлайтинга не существует, есть основные элементы, которые являются общими почти для всех описаний этого явления. По сути, газлайтинг представляет собой ситуацию взаимодействия «манипулятора» и его «жертвы», в которой газлайтер утверждает, что жертва не способна должным образом осознавать реальность, т. е. является эпистемически некомпетентной.

Газлайтер добивается этого с помощью различных тактик, чаще всего с помощью прямых обвинений в эпистемической некомпетентности, например, объявляет жертву «сумасшедшей» или утверждает, что жертва воображает то, чего в реальности не происходит. Газлайтинг может принимать и другие (необязательно диадические) формы, например, когда газлайтер утверждает, что идентичность жертвы, связанная с его расовой, половой или профессиональной принадлежностью, не позволяет воспринимать всерьез ее взгляд на определенные объекты реальности или происходящие события. Эта форма газлайтинга чаще всего наблюдается в трудовых коллективах и характерна для авторитарного стиля управления.

Дискуссии о газлайтинге в научной литературе и первичные попытки его определения в британских психиатрических журналах в конце 1960-х годов заложили основу для его рассмотрения как сознательной манипулятивной попытки поместить психически здорового человека в психиатрическую лечебницу под ложным предлогом. В течение первых 10 лет научных исследований газлайтинга этот феномен рассматривался именно таким образом, при этом практически не уделялось внимания ни эпистемическим, ни эмоционально травматичным особенностям газлайтинга, которые лишь постепенно начали занимать центральное место в работах ученых.

В ряде последующих публикаций о газлайтинге описание, впервые сделанное Бартоном и Уайтхедом (1969), было тематически расширено и ставило своей основной целью предупредить медицинских работников о возможных случаях, когда члены семьи пытаются поместить родственников в психиатрические больницы под ложным предлогом для достижения определенной цели (например развод, завладение имуществом). Описание психологического состояния жертвы и самого газлайтера в этих работах либо незначительны, либо вовсе отсутствуют.

Эти ранние работы задали курс для общего определения газлайтинга, сохраняющегося до настоящего времени, хотя его описание в современных исследованиях отличаются от опубликованных ранее. Например, институционализация (помещение в психиатрические клиники) больше не рассматривается как необходимый компонент газлайтинга. Кроме того, было установлено, что газлайтеры могут быть мотивированы эмоциональным подавлением жертвы, а не только материальной выгодой


<...>

Были выявлены две основные темы, касающиеся мотивации газлайтеров. Первая — это желание избежать ответственности за свои неблаговидные поступки. Вторая — потребность в тотальном контроле партнера.

Центральной чертой газлайтинга является попытка манипулятора убедить жертву в том, что она эпистемически некомпетентна. Это означает, что жертва не способна охватить некоторые (или все) аспекты реальности (потенциально включая некоторые аспекты самого себя).

Вторая ключевая особенность газлайтинга заключается в том, что жертва сама считает, что газлайтер заслуживает эпистемического доверия, что позволяет ему усиливать эпистемические рычаги, необходимые для дальнейшего манипулирования объектом. На эпистемический рычаг может влиять целый ряд факторов, включая (1) дифференциацию властных позиций в отношениях, финансовую, структурную и/или эмоциональную зависимость, (2) интенсивность эмоциональной связи и/или (3) интернализацию жертвой сложившихся в социуме стереотипов.

Этот эпистемический рычаг используется преступником, чтобы вызвать у жертвы сомнения в ее способности точно понимать реальность. По сути, это вера жертвы в то, что газлайтер является более точным интерпретатором реальности, что позволяет ей принять и усвоить взгляд газлайтера на себя как на эпистемически некомпетентную. Как только эта точка зрения будет усвоена жертвой, газлайтер может в дальнейшем легко контролировать ее. Последняя ключевая особенность газлайтинга заключается в том, что манипулирование поведением жертвы идет на пользу газлайтеру. Это может быть связано с материальной (присвоение собственности жертвы) или нематериальной выгодой, например, с желанием доминировать над объектом газлайтинга, избегать подотчетности или ответственности за свои действия.

<...>

Пересекающимися с газлайтингом явлениями ученые называют: разумное несогласие, ложь, принудительный контроль, жестокое обращение, насилие со стороны интимного партнера (НИП) и конформизм. Учитывая широкое использование термина «газлайтинг» сегодня, можно задаться вопросом, не являются ли некоторые случаи газлайтинга просто разумными разногласиями его участников. Ученые отрицательно отвечают на этот вопрос. В частности, Эван Старк утверждает, что люди, которые вовлечены в разумное разногласие, реагируют на доказательства, т. е. с ними можно спорить, а сами отношения спорящих остаются симметричными.

В дополнение к разумным разногласиям, еще одной областью пересечения с газлайтингом является взаимодействие, связанное с ложью. Примечательно, что, хотя газлайтинг часто включает в себя ложь, возможны случаи газлайтинга, которые не связаны с открытой ложью. Ложь — это утверждение, сделанное тем, кто в него не верит, с намерением, чтобы кто-то другой поверил в него. Тем не менее, газлайтинг не включает в себя строго лживое утверждение; он может включать в себя вопросы и невербальную коммуникацию, например, напряжение, которое возникает, когда метакоммуникации газлайтера вступают в конфликт с тем, чего он добивается.

Газлайтинг часто рассматривается как тактика и как форма принудительного контроля. Однако газлайтинг прежде всего связан с нарушением чувства реальности другого человека и, таким образом, является формой принуждения, но он не всегда связан с контролем, поэтому не может быть полностью описан в его терминах.

Жестокое обращение и насилие со стороны партнера безусловно присутствуют в газлайтинге. Его можно рассматривать как неправомерное использование эпистемически привилегированных отношений с жертвой. Однако, не все формы газлайтинга включают в себя насильственные действия, газлайтинг по-своему является жестоким, но преимущественно направлен на подрыв эпистемической субъектности жертвы, а не нанесение ей физического ущерба, в том числе и в интимных отношениях.


Ермолова Т.В., Литвинов А.В., Балыгина Е.А., Чернова О.Е.
Новые теоретические подходы к изучению феномена газлайтинга

Несмотря на то, что в ряде стран сексуализированное насилие имеет четкую правовую базу, само социальное недоверие к женщинам, заявляющим о насилии, по-прежнему воспроизводит структуру герменевтической несправедливости. Признание опыта оказывается условным и зависимым от статуса, репутации и соответствия ожиданиям «надежного» свидетеля. Травма демонстрирует предельный случай этого состояния. это тот тип опыта, который невозможно прожить в момент события и потому невозможно засвидетельствовать в привычных категориях знания.

Травма превосходит субъекта и подрывает саму возможность обладать опытом как таковым. Утрата статуса опыта означает не просто сомнение в достоверности произошедшего, но указывает на распад самой структуры, которая делает возможным опыт. это структура, в которой событие может быть понято, рассказано и признано как часть человеческого мира. Травматический опыт порождает убеждения о мире, которые трудно вписать в традиционные эпистемологические категории.

Женщина, пережившая насилие, в конце концов может прийти к убеждению, что она никогда не находится в безопасности; человек, переживший насилие в детстве, — что взрослым нельзя доверять. и хотя эти убеждения обладают определенным пропозициональным содержанием (то есть они могут быть артикулированы и использованы в рассуждении), они систематически обесцениваются или отбрасываются либо как не имеющие достаточного доказательного основания, либо как редуцируемые к эмоциональным реакциям (страхам, тревоге, панике).

В обоих случаях сам опыт подвергается сомнению: а было ли это на самом деле? В праве ли мы наделить субъекта статусом того, кто знает? Если мы допускаем, что травматический опыт разрушает мировоззрение (систему убеждений о мире), то эпистемологическая уязвимость является не исключением, а нормой для тех, чьи голоса систематически маргинализированы.

Субъект оказывается в ситуации эпистемологического бессилия, где невозможно подтвердить или защитить собственный опыт и знание, поскольку сама структура признания исключает его свидетельство. Карин Фридман отмечает, что здесь происходит двойное обесценивание. эмоции принимаются за иррациональные убеждения, а убеждения списываются на эмоциональные реакции. В результате субъект проигрывает дважды: и как носитель опыта, и как носитель знания.


Софья Порфирьева, Мария Стенина
«Вот я, мне же вопреки»: к феноменологии эпистемологического бессилия

Как мы уже видели, непосредственным коррелятом брака является проституция. «Гетеризм, – говорит Морган, – сопутствует человечеству на всем пути развития цивилизации как смутная тень, окутывающая семью». Предусмотрительности ради мужчина требует от жены нравственной чистоты, но его самого не удовлетворяют условия, выполнение которых он ей навязывает.

Одним из аргументов американских рабовладельцев в пользу сохранения рабовладения было то, что белые южане, избавленные от работ, выполняемых рабами, могут поддерживать между собой самые демократические, самые утонченные отношения; точно так же существование касты «гулящих девок» позволяет с рыцарским уважением относиться к «честной женщине». Проститутка – это козел отпущения; мужчина выплескивает на нее свою мерзость, с ее помощью как бы освобождается от своей гнусности, низости, она прикрывает его подлость, и при этом он ее не признает. Работает ли она на законном основании, с ведения полиции, или подпольно, с ней все равно обращаются как с парией.

Если подходить с экономической точки зрения, то положение проститутки ничем не отличается от положения замужней женщины. «Между теми, которые торгуют собой посредством проституции, и теми, которые продаются способом замужества, есть единственная разница – она в цене и длительности соглашения», – говорит Марро в «Половой зрелости». И для той, и для другой половой акт означает услугу; вторую нанимает на всю жизнь один мужчина; у первой много клиентов, которые платят ей сдельно. Вторую один мужчина оберегает от любых других, первую все мужчины оберегают от тирании одного-единственного.

И в том, и в другом случае прибыль, извлекаемая обеими за счет своего тела, ограничена конкуренцией; муж всегда помнит о своей возможности в случае чего взять в жены другую женщину: выполнение «супружеских обязанностей» – это не одолжение, не любезность, не милость, это соблюдение условий соглашения, это подразумевается заключением супружеского акта. В случае проституции мужское желание, не столько единичное, сколько специфическое, удовлетворяется любым телом. И супруге и гетере только тогда удается заставить мужчину служить своим интересам, когда они каким-то образом обретают превосходство над ним, получают власть и влияние.

Однако между ними есть и большая разница, она состоит в том, что законная жена, будучи существом угнетенным, в качестве замужней женщины пользуется при этом уважением как человеческая личность; и это уважение – серьезная преграда притеснению. А у проститутки нет прав личности, в ее положении фокусируются все проявления женского рабства.


Симона де Бовуар
Второй пол

Медикализация и коммерциализация душевных болезней представляют собой, по Фишеру, одновременно их деполитизацию. То, что мы считаем своим собственным несчастьем, является на деле общей бедой. Но это труднее всего признать, потому что в депрессии человек как бы заперт в своем «я». Как пишет Бюн-чхоль Хан, депрессия — это боль одиночества, невозможность быть с другим, любить, выйти за пределы своего нарциссического круга. Другое имя для нее — отчуждение. Оставьте меня в покое, мне не нужны ваши советы, мои страдания не сравнятся с вашими. Между тем даже призывы не обесценивать наш депрессивный опыт сформулированы на языке рынка: получается, что опыт имеет цену и подлежит обесцениванию, как и любой товар.

Медикализацию душевных расстройств Фуко называл «психиатрической властью». Сегодня, в противоположность возникшим в 1960–1970-е антипсихиатрическим тенденциям, мы оказались в ее распоряжении. «История безумия» Фуко — такая книга, к которой следовало бы написать продолжение. Раньше лечили принудительно, а теперь мы сами послушно идем к терапевту и едва ли не с гордостью сообщаем, что у нашего биполярного расстройства депрессивный эпизод. Почему мы это делаем? Потому что надо с чем-то отождествить себя — но с чем? С работой, которую не любишь? С родиной, которая пытает и бьет? Вместо этого я отождествляю себя с собой, со своей болью, со своим диагнозом, таким образом пытаясь создать замкнутую тавтологическую структуру А=А, то есть Я=Я.

Преодолеть депрессию на индивидуальном уровне можно только сломав эту замкнутую структуру: забыть о себе, выйти навстречу внешнему, позволить себе быть захваченным чем-то гораздо более значительным и интересным, чем я. «Я» на самом деле вообще не предмет даже, а пустая категория — ничего интересного там нет; все интересное начинается с другого. Вкус хлеба, глоток воздуха — все это больше и важнее, чем я.

Настоящая терапия — это радикализация нашего не-согласия, коллективное действие, совместные практики преодоления отчуждения: не лицемерная принудительная социализация сверху или сбоку, а выход на улицу, борьба за город, за лес, за других людей, оказавшихся в беде. Это такой опыт выхода из себя, который невозможно обесценить, потому что он не индивидуальный, а общий, и он бесценен: наша общая и легко переводимая на любой язык радость от того, что мы смогли — или хотя бы попытались.


Оксана Тимофеева
Это не то

В 2024 г. вышла в свет монография «Пересматривая патриархат: гендер, агентность и бангладешский парадокс» Н. Кабир, профессора Лондонской школы экономики и политических наук, в которой она исследует «бангладешский парадокс», отвечая на вопрос, как более отсталая экономика сумела обогнать страны региона в социальной сфере

В своей новой книге Н. Кабир обращается к предложенной экономистами Ж. Дрезом и А. Сеном концепции «бангладешского парадокса». Суть этой концепции заключается в экономическом «чуде» Бангладеш, обогнавшей в социальной сфере более развитые экономики региона (такие как Индия и Пакистан) в конце ХХ –начале XXI вв. В 1990-х гг. Бангладеш отставала по показателям социального развития от Индии, а в ряде случаев и от Пакистана, но за двадцать лет сумела их догнать, а чаще – перегнать.

Так, Бангладеш стала лидером в борьбе с младенческой смертностью — в 2011 г. она составила 37 на 1000 живорождений, а в Индии и Пакистане — 45 и 69 соответственно. Изменения коснулись и ожидаемой продолжительности жизни населения Бангладеш. В 1990 г. она была меньше, чем в других странах, что особенно ярко видно на примере показателя для женщин – 55 лет против 60 и 61 лет в Индии и Пакистане. К 2011 г. он вырос на 15 лет до 70, обогнав остальные страны, где продолжительность жизни женщин достигла 67 и 66 лет.

<...>

Н. Кабир доказывает, что объяснение «бангладешского парадокса» следует искать не в трансформации институтов общества, как полагали ее предшественники. Она прослеживает вклад женщин и женских организаций в социальное развитие, а также обращает внимание на его специфику – оно сопровождалось расширением возможностей женщин. По целому ряду показателей, таких как доступ женщин к образованию, рынку труда, преодоление бедности, у женщин наблюдаются более высокие темпы роста в сравнении с Индией или Пакистаном. Например, с 1970 г. в Бангладеш доля девочек, обучающихся в начальной школе, увеличилась в 3,5 раза, а в Индии и Пакистане – в 2 и 3 раза. Быстрее чем в Индии в Бангладеш сократилась доля женщин, живущих ниже международной черты бедности. В Пакистане за данный промежуток времени она даже возросла.

<...>

Основной вывод автора относительно причин слома парадигмы патриархального общества в умах людей Бангладеш – растущая агентность женщин. Она называет это их «тихой революцией», на которую женщин, с одной стороны, подталкивает положение крайней бедности, а с другой, наличие новых возможностей. Понятие «агентность» означает способность агента свободно выбирать желаемую цель и способ достижения цели и, наконец, достигать ее. Примером «революции» является противодействие жительниц Бангладеш расширению ортодоксального ислама в стране, прежде всего протестное голосование на выборах против исламистских партий. Исламистские партии начинают вести борьбу с НПО, что вызывает реакцию со стороны когорты наименее обеспеченных женщин, зависящих от программ развития организаций.

Формулирует Кабир и основные изменения положения женщин в трех институтах – семье, образовании и на рынке труда. Она отмечает стремительное падение суммарного коэффициента рождаемости, сопровождающееся ростом человеческого капитала. Этому способствовуют три фактора: распространение у женщин практики планирования семьи, снижение уровня младенческой и детской смертности, становление более инклюзивной системы образования. Ключевую роль в распространении школьного образования среди девочек, возможности для получения которого были предоставлены государством и НПО, играют именно мамы, отправлявшие дочерей на учебу с надеждой дать им лучшую жизнь, чем была у них самих.

Если говорить о рынке труда, то ранее главным препятствием на пути к оплачиваемой трудовой деятельности женщин являлась практика пурда, поэтому поначалу женщины искали возможности работать дома. Это стало реальным благодаря распространению среди этой категории населения микрокредитования, которое позволяет женщинам основывать малый бизнес и тем самым повышать уровень своей экономической независимости. Незамужним девушкам из беднейших слоев населения, которых в семье воспринимают как бремя, приходится искать работу и вне дома – на текстильных фабриках. Получение собственного дохода оказывает на их сознание значительное влияние и меняет взгляды на свое место в семье и обществе.

Разрушение патриархальных установок в обществе отражает тенденция предпочтения дочерей (а не сыновей), благодаря чему в стране не распространилась практика селективных абортов, как это произошло в Индии. Соотношение полов при рождении в Бангладеш с 2000-х соответствует среднемировому показателю в 105 мальчиков на 100 девочек. Правда, основным фактором, способствующим росту значимости дочерей для обоих родителей, является исчезновение причин, которые традиционно делали сыновей желаннее. Мальчики в Бангладеш склонны к ранней сепарации от родителей и миграции, из-за чего пожилые люди могут рассчитывать лишь на помощь, в том числе финансовую, от своих дочерей.


Ребрей С.М.
Александрова А.С.
Рецензия на книгу Наилы Кабир «Пересматривая патриархат: гендер, агентность и бангладешский парадокс»

Наконец-то обновила бусти, выложила кусочек "Пускай едят Прозак" Хили (приближаемся к середине) и вторую часть третьей главы Бреггина и Коэна "Возможно, ваша проблема - в вашем препарате". Ее положила в открытый доступ, тк там содержится важная информация, в частности, про анозогнозию, которая может возникать при приеме психиатрических препаратов и затрагивать эффекты от них. И традиционно - спасибо огромное всем, кто меня читает и поддерживает. #бусти #эффектыпрепаратов #бреггин_и_коэн

Жанровые особенности школьной повести позволяют рассмотреть «гендерную дидактику» авторов наиболее пристально: авторы школьной повести стремятся к фикциональности, узнаваемо воссоздающей школьную повседневность, для чего широко используют разнообразные клише, стереотипы, устоявшиеся сюжетные схемы и образы. Ориентация на максимальную достоверность весьма условна, т. к. авторы ограничены не только предпочтением реалистической манеры письма, но и внутренними и внешними цензурными рамками, представлениями о субъектности читателя-ребенка и т. д. В то же время в своих текстах они концептуализируют расхожие представления, превращая их в художественные клише.

Это касается и бинарной гендерной дихотомии: стереотипными образами советской школьной повести послевоенного периода становятся «неугомонные мальчишки» и «любопытные и надоедливые девчонки» в форме многочисленных модификаций этого клише. Высокий уровень стереотипии изображения «типичных мальчишек» и «типичных девчонок» в школьной повести становится предметом саморефлексии и самоиронии авторов. В одной из своих ранних повестей («Бегство рогатых викингов», 1969) В. Крапивин начинает представление героини с клишированного зачина: «как все нормальные девчонки», продолжая его однако парадоксально-комичным для существующего на тот момент канонического образа «нормальной девочки» утверждением: «Вика гоняла с ребятами футбол, временами дралась, ныряла с полузатопленной баржи...». Однако тут же автор оставляет фигуру субверсии и возвращает героиню в четко очерченные рамки гендерной нормы: «...и никогда не забывала, что она девочка. Довольно часто Вика появлялась во дворе в модном сарафане или платье и вопросительно поглядывала на ребят. Мальчишки понимали девчоночью слабость и сдержанно хвалили обнову»

<...>


Говоря о гендерной норме и границах предписываемых гендер-ных ролей, авторы школьной повести редко прибегают к форме декларативного обращения к читателю от своего имени, как, например, это делает С. Соловейчик в повести «Ватага „Семь ветров"» (1979):

Девочки, если вы хотите, чтобы вас полюбил прекрасный юноша вроде Паши Медведева, не тратьте времени, обучаясь строить глазки. Научитесь вот так же, ни на кого не глядя, поднимать руки и поправлять волосы, — а сияние волос и сияние глаз возникнет само собой, не беспокойтесь насчет сияния.

Только надо твердо знать, что, когда ты поднимаешь руки, поправляешь волосы и устремляешься вверх, кто-то видит тебя и чьи-то глаза слепит это сияние.

Но уж будьте добры, девочки, и отвечать за свои столь легкомысленные поступки!

<...>

Авторские ремарки и комментарии могут быть как нейтрально-констатирующими (например, утверждение о «скрытности», присущей девочкам), так и содержащими определенную оценку тех или иных свойств, высказанную, как в данном случае, при помощи довольно прямолинейной метафоры: «Итак, она стояла у кустов и ждала. Нет, она, конечно, испытывала то волнение, которое испытывает всякая кошка при встрече с мышонком, а всякая девочка при встрече с интересующим ее мальчишкой». В тех случаях, когда от лица автора-повествователя говорится о свойствах, присущих «настоящим» мужчинам и женщинам, также уделяется больше внимания рамкам феминности. Декларируется эссенциалистский взгляд на такие свойства женщин, как сострадательность, интуиция («мгновенное женское чутье»), кокетство, желание привлекать внимание мужчин (мальчиков) и обслуживать их в быту, которые авторы считают врожденными, чье «пробуждение» и означает успешный процесс взросления и гендерной социализации.

Распаленная староста класса, полная решимости прочистить ему мозги, все выложить его родителям, вытащить его в школу, выставить перед учителями, ребятами в самом позорном виде, какой он увидел Лизку в первые минуты, превращалась в жалеющую, понимающую, услышавшую в злобных словах, от которых только бы повернуться и уйти, пронзительно-жалкую человеческую беспомощность, маленькую женщину, способную неожиданно прозреть, простить, отвести беду. Они оба, ошарашенные, молчали, не сводя друг с друга глаз.

Она с малых лет охотно принимала все знаки внимания мальчиков — от ударов портфелем по спине до записок с приглашением на каток. Все их ухаживания воспринимала как должное. Она словно бы сразу родилась девочкой-женщиной.

Определенная асимметрия в моделях гендерной социализации, описанных авторами школьных повестей, отражала гендерную ситуацию, сложившуюся в советском обществе в период «позднего социализма». Эта асимметрия становится более выраженной, когда речь идет о персонажах-взрослых. За редким исключением (таким, как проза В. Крапивина) взрослые героини, появляющиеся на страницах школьной повести, получают от автора не только описание внешности, но и ее оценку («сильно располнела», «очень женственна», «самой не больше сорока пяти, а принарядится, подгримируется, и того не дашь», «учительницы, блондинка и брюнетка, искусно завитые», «немолодая огрузневшая женщина», характеризуется их семейное положение, часто не являющееся необходимым для развития сюжета и дальнейшего раскрытия образа:

Была она полноватая одинокая женщина лет сорока пяти. Ходила в тренировочных брюках, в пионерском галстуке, что вовсе не требуется от воспитателя, и в старомодных очках без оправы.

или излагаются иные подробности, переключающие повествование в регистр текста, адресованного скорее взрослой аудитории, чем читателю-ребенку или подростку:

У нее слабость к нарядам и косметике, она еще не теряла надежд на любовь и семью. Или хотя бы поклонника, с которым можно бы показаться на каком-нибудь мероприятии в Доме учителя. Сходить в кино не с кем! Год назад старшего инспектора Надежду Романовну оставил муж. Разрыв произошел грубо, скандально. Все роно знало о случившемся. Обсуждали подробности, женщины шумно выражали сочувствие. Стараясь казаться равнодушной, она отвечала, что сама бросила мужа: пьяница, опостылел!

Все знали, что это выдумка, и еще оживленнее шептались, пересудам не было конца

Подобная фиксация на темах, считающихся традиционными и видообразующими для женской литературы в жанре школьной повести характерна не только для авторов-женщин (М. Прилежаевой, Г.Галаховой, А.Драбкиной, Г.Щербаковой), но и для авторов-мужчин. Взрослые герои-мужчины описываются в тексте от автора по иной модели: чаще всего характеризуется их род занятий, социальный статус, во внешности подчеркиваются черты мужественности, суровости или слабости, важным параметром становится оценка агрессивности (насколько взрослый персонаж-мужчина может быть опасен для героя-ребенка) или уязвимости. Упоминание матримониальных обстоятельств не игнорируется, но в большей степени фиксируется на том, что у персонажа есть дети, чем на том, что он является супругом, женихом или возлюбленным.

Более выраженная гендерная поляризация героев-взрослых по сравнении с героями-детьми, возможно, связана с тем, что гендерные роли взрослыми персонажами уже освоены, и, будучи изображены в рамках поэтики школьной повести, они так же, как и «детские типы», представляют собой клишированные образы «женственных женщин» и «мужественных мужчин».


Сергиенко Инна Анатольевна
«Гендерная дидактика»: голос автора в советской школьной повести 1960-х–1980-х гг

Никакие старые или самые новые лекарства на легальном или черном рынке не вызывают естественный сон. Поймите меня правильно: никто не утверждает, что вы бодрствуете после того, как приняли прописанное вам снотворное. Но и утверждать, что вы спите естественным сном, было бы столь же неверно.

Более старые снотворные из группы седативно-гипнотических средств были грубыми инструментами. Они скорее успокаивали вас, нежели помогали уснуть. Понятно, что многие люди ошибочно принимают одно за другое. Большинство более современных снотворных на рынке обладают аналогичным эффектом, хотя чуть менее тяжелым седативным воздействием. Снотворные, старые и новые, нацелены на ту же систему в мозге, что и алкоголь, – на рецепторы, которые подавляют возбуждение в клетках мозга – и таким образом являются частью того же общего класса успокоительных лекарств. Снотворные пилюли эффективно отправляют в нокаут более высокие отделы коры головного мозга.

Если вы сравните активность мозговых волн во время естественного глубокого сна с активностью, вызываемой современными снотворными, то качество электрических импульсов во втором случае неполноценно. Электрический тип сна, который продуцируют эти лекарства, испытывает нехватку в самых больших, самых глубоких мозговых волнах[105]. Прибавьте к этому ряд нежелательных побочных эффектов, включая проявляющиеся на следующий день разбитость, забывчивость, неосознанные ночные действия (о которых утром вы в лучшем случае вспомните лишь частично) и замедленную временами реакцию в течение дня, которая влияет на двигательные навыки, такие как вождение.

Этим грешат даже новейшие снотворные на нашем рынке, имеющие менее продолжительное время действия; и эти побочные эффекты запускают порочный круг. Ощущение разбитости во время бодрствования заставляет людей выпивать больше чашек кофе или чая, чтобы подзарядить себя кофеином в течение дня и вечера. Но кофеин, в свою очередь, затрудняет засыпание ночью, усугубляя бессонницу. В результате человек часто принимает ночью дополнительную половинку таблетки или даже целую, чтобы победить кофеин, но это лишь усиливает на следующий день слабость от лекарственного похмелья. Человек потребляет еще больше кофеина и движется вниз по спирали.

Другая весьма неприятная характеристика снотворного – возобновленная бессонница. Когда человек перестает принимать эти лекарства, его сон часто еще сильнее ухудшается, иногда даже становится хуже, чем тот, который заставил его обратиться за помощью к снотворному. Причина возобновляющейся бессонницы – это тип зависимости, при которой мозг меняет свой баланс рецепторов в качестве реакции на повышенную дозу лекарства, пытаясь стать менее чувствительным. Это как своего рода противодействие чужеродному химическому веществу в мозге, известное также как толерантность к лекарственному средству. Но когда действие лекарства заканчивается, происходит процесс отмены, частью которого становится неприятное усиление интенсивности бессонницы.

Нас это не должно удивлять. Большинство отпускаемых по рецепту снотворных относятся к классу лекарств, вызывающих привыкание. Зависимость растет с непрерывным употреблением, а отказ вызывает абстинентный синдром. Разумеется, когда пациент на одну ночь отказывается от снотворного и ужасно спит в результате возобновленной бессонницы, он возвращается к приему лекарства на следующую же ночь. Немногие понимают, что эта ночь тяжелой бессонницы и необходимость вновь начать принимать лекарство частично или полностью вызвана постоянным применением снотворного.

Ирония заключается в том, что многие испытывают лишь легкое улучшение сна от этих лекарств, и польза от их употребления скорее субъективная, чем объективная. Недавно команда ведущих докторов и исследователей изучила все опубликованные до настоящего времени работы, посвященные новейшим разработкам седативных снотворных препаратов, которые принимает большинство людей[106]. Они изучили шестьдесят пять отдельных исследований, в которых использовали лекарство и плацебо и которые охватили почти 4500 человек. В целом участники субъективно ощущали, что они засыпали быстрее и спали крепче с меньшим количеством пробуждений. Но это совсем не то, что показали реальные записи сна. Качество сна участников эксперимента было одинаковым. И плацебо, и снотворное снизили время засыпания (от десяти до тридцати минут), но между ними не было статистической разницы. Другими словами, объективно снотворное не оказывало никакой пользы по сравнению с плацебо.

Суммируя результаты, комиссия заявила, что снотворное оказывало «незначительное улучшение в субъективном и полисомнографическом времени ожидания сна» – то есть во времени, требуемом для засыпания. Комиссия завершила отчет утверждением о том, что эффект от современных лекарственных препаратов для улучшения сна «имеет незначительную и спорную клиническую значимость». Будущие разработки таких лекарств, возможно, будут более качественными, но на данный момент научные данные по рецептурному снотворному позволяют сделать вывод, что оно не помогает вернуться к здоровому крепкому сну тем, кто старается генерировать его самостоятельно.


Мэттью Уолкер
Зачем мы спим. Новая наука о сне и сновидениях

Существующие виды снотворных препаратов, отпускаемые по рецепту, оказывают лишь минимальную помощь, но не наносят ли они вреда – возможно, даже смертельного? Многочисленные исследования могут внести свою лепту в этот вопрос, но публика в основном остается в неведении относительно их результатов.

Естественный глубокий сон, как мы узнали раньше, помогает цементировать новые следы памяти в мозге, часть из которых требует активного укрепления связей между синапсами, образующими цепочку памяти. Последние исследования на животных были сфокусированы на том, как вызванный лекарствами сон влияет на эту важную ночную функцию хранения. После периода интенсивного обучения исследователи в Пенсильванском университете давали животным рассчитанную в соответствии с их весом дозу лекарства или плацебо и затем, после сна, изучали в обеих группах изменения в работе мозга.

Как и ожидалось, у животных, получивших плацебо, естественный сон укреплял связи памяти в мозге, сформированные на начальной стадии изучения. А вот сон, вызванный приемом препарата, не только не смог принести такой пользы (несмотря на то что животные спали столько же), но и вызвал 50 %-ный разлад связей клеток мозга, изначально сформированных во время обучения. Таким образом, сон со снотворным стал стирателем памяти, а не скульптором.

Если подобные результаты исследований с участием людей продолжат появляться, то, возможно, фармацевтическим компаниям придется признать: люди, применяющие снотворное, номинально вечером действительно засыпают быстрее, но они должны быть готовы к тому, что после пробуждения у них сохранится меньше воспоминаний о вчерашнем дне. Это вызывает особое беспокойство, учитывая, что средний возраст тех, кто получает рецепт на снотворное, снижается и растет число жалоб на сон у детей и случаи детской бессонницы. Если то, о чем мы говорили выше, верно, то докторам и родителям стоит проявлять бдительность и не поддаваться соблазну выписать рецепт на снотворное. Иначе мозг, в котором вплоть до двадцати лет продолжают налаживаться связи, будет пытаться осуществить и без того сложную задачу нейронного развития и обучения под разрушающим влиянием снотворных препаратов.

Еще более тревожными, чем такие изменения в работе мозга, представляются медицинские воздействия на весь организм, происходящие в результате применения снотворного. Они не являются широко известными, а должны бы. Наиболее дискуссионные и тревожные – это воздействия, отмеченные доктором Даниэлем Крипке из Калифорнийского университета в Сан-Диего. Крипке обнаружил, что у людей, применявших рецептурные препараты для сна, гораздо выше вероятность развития рака, чем у тех, кто их не применял[108]. Следует отметить, что Крипке (как и я) не имеет особой ангажированности по отношению к какой-либо конкретной лекарственной компании, поэтому финансово ничего не выиграет и ничего не потеряет от определения влияния снотворного на здоровье, будь оно положительным или отрицательным.

В начале 2000-х уровень бессонницы сильно увеличился, и выписка рецептов на снотворное поразительно участилась. Это также означало, что появилось гораздо больше информации. Крипке начал изучать эти обширные эпидемиологические базы данных. Он хотел выяснить, существует ли связь между употреблением снотворного и изменением протекания заболевания или риском смерти. Она существует. Вновь и вновь это изучение давало определенное послание: у людей, употребляющих снотворное, вероятность умереть в течение периода исследования (обычно это несколько лет) значительно возрастала, чем у тех, кто его не употреблял, по причинам, которые мы обсудим ниже.

Однако часто затруднительно было провести корректное сравнение с этими ранними базами данных, поскольку не имелось в достаточном количестве ни участников, ни оценочных факторов, которые ученый мог бы контролировать, чтобы определить чистый эффект от применения снотворного. Однако к 2012 году такие данные появились. Крипке и его коллеги провели строго контролируемые сравнения более чем 10 000 пациентов, принимающих снотворное. Он сравнил их с 20 000 тщательно подобранных людей сходного возраста, расы, пола и анамнеза, но не принимавших снотворное. Кроме того, Крипке смог контролировать и многие другие факторы, которые также могли повлиять на смертность, такие как индекс массы тела, занятия спортом, курение и употребление алкоголя. Он рассмотрел вероятность заболеваемости и смерти в пределах временного окна в два с половиной года.

Те, кто принимал снотворное, имели в 4,6 раза больше шансов умереть в течение этого короткого периода, чем те, кто не принимал. Крипке также обнаружил, что риск смерти зависел от частоты употребления снотворного. Интенсивные потребители, принимавшие более 132 таблеток в год, имели в 5,3 раза больше риска умереть в течение изучаемого периода, чем участники в контрольной группе, которые не принимали снотворное.

Более тревожащим был риск смерти для людей, которые принимали снотворное время от времени. Даже самые случайные потребители, которых определяют как принимающих всего лишь 18 таблеток в год, все-таки в 3,6 раза вероятнее могли умереть в какой-то момент в период оцениваемого временного окна, чем те, кто вообще не принимал снотворное. Крипке не единственный ученый, отмечающий такую связь. На данный момент имеется более пятнадцати исследований из разных групп по всему миру, показывающих более высокий уровень смертности среди тех, кто принимает снотворное.

Что же убивало тех, кто принимал снотворное? На этот вопрос ответить труднее на основании имеющихся данных, хотя ясно, что причин много. В стремлении найти ответы команда Крипке и другие независимые группы ученых оценили данные исследований, где рассматривались почти все распространенные снотворные.

Одной частой причиной смерти, по-видимому, становится высокий уровень инфекционных заболеваний. Как уже обсуждалось в предыдущих главах, естественный сон – один из самых мощных активаторов иммунной системы, который помогает предотвращать инфекции. Почему же в таком случае люди, принимающие снотворное, которое предположительно должно улучшить сон, чаще страдают от различных инфекций, притом что прогнозируется прямо противоположное? Возможно, лекарственный сон не оказывает такого же восстановительного воздействия на иммунную систему, как естественный сон.

Это наиболее тревожный факт для пожилых людей, которые гораздо более подвержены инфекциям. Наряду с новорожденными они наиболее иммунологически уязвимые представители нашего общества. Пожилые также чаще всех принимают снотворное, составляя более 50 % людей, которым выдают рецепт на такие лекарства. Принимая во внимание совокупность этих фактов, докторам, возможно, стоило бы пересмотреть частоту выдачи рецептов на снотворное пожилым людям.

Другой причиной смерти, связанной с применением снотворного, является повышенный риск дорожно-транспортных происшествий со смертельным исходом. Это наиболее вероятно связано с вызванным лекарствами некачественным сном и/или ощущением разбитости у некоторых людей на следующий день. Обе эти причины вызывают у человека сонливое состояние за рулем. Больший риск ночного падения был еще одним фактором смертности, особенно у пожилых людей. Дополнительными неблагоприятными последствиями приема снотворного были более высокая частотность сердечных заболеваний и инсультов.

Тут начинается история про онкологию. Более ранние исследования свидетельствовали о взаимосвязи между лекарственным сном и риском смерти от рака, но эти данные не имели хорошо проконтролированных сравнений. Исследование Крипке далеко продвинулось в этом отношении с учетом новейшего лекарства. У людей, принимающих снотворное, вероятность развития рака в течение двух с половиной лет исследования была на 30–40 % выше. Более старые лекарства выявили более сильную связь: у пациентов, принимавших слабые или умеренные дозы, вероятность развития рака повышалась на 60 %. Те же, кто принимал самые большие дозы новейшего снотворного, были еще более уязвимы, и в этих случаях в течение двух с половиной лет исследования вероятность развития рака составляла на 30 % больше.

Интересно, что исследования на животных, проведенные самими фармацевтическими компаниями, наводят на мысль о такой же канцерогенной опасности. В то время как данные от фармацевтических компаний, представленные на сайте Управления по санитарному надзору за качеством пищевых продуктов и медикаментов, не дают ясной картины, все же, по-видимому, более высокий уровень заболеваемости раком отмечался у крыс и мышей, получавших дозы обычных снотворных препаратов.

Доказывают ли результаты этих исследований, что снотворное вызывает рак? Нет. По крайней мере, не снотворное само по себе. Есть также и другие варианты объяснений. К примеру, возможно, что именно плохой сон, от которого страдали эти люди до того, как начали употреблять снотворное, а не сами лекарства, провоцировал проблемы со здоровьем. Более того, чем сильнее нарушался сон человека, тем больше снотворного он, возможно, принимал, и выявлялась зависимость смертности и заболеваемости раком от доз снотворного, что отмечали Крипке и другие исследователи.

Но столь же велика вероятность, что снотворное все-таки действительно вызывает смерть и рак. Чтобы получить окончательный ответ, необходимо провести специальное клиническое испытание, сфокусированное именно на этих вопросах. Ирония заключается в том, что вряд ли такое исследование возможно, поскольку комитет этики может посчитать слишком высокими и без того очевидные риски смертности и заболеваемости раком. Возможно, фармацевтическим компаниям следует сделать более прозрачными имеющиеся доказательства и риски, связанные с применением снотворных препаратов?

К сожалению, фармацевтические гиганты могут быть непреклонными в том, что касается исправления уже имеющихся критериев и показаний, когда лекарство одобрено после проверки основных параметров безопасности, и уж тем более когда речь идет о заоблачных прибылях. Возьмем, к примеру, «Звездные войны». Самому кассовому фильму всех времен потребовалось более сорока лет, чтобы собрать 3 миллиарда долларов дохода. Производителю новейшего снотворного потребовалось всего двадцать четыре месяца, чтобы получить 4 миллиарда долларов прибыли от продаж, и это без учета черного рынка. Очень крупная сумма, и могу лишь вообразить то влияние, которое крупнейшие фармкомпании оказывают на принятие решений на всех уровнях.

Возможно, самым консервативным и наименее спорным заключением, которое можно вынести по данному вопросу, будет то, что еще никакое исследование не показало, что таблетки снотворного спасают жизни. А разве не в этом состоит цель медицины и медикаментозного лечения? По моему научному, хотя и не врачебному, мнению, существующие свидетельства говорят о необходимости по крайней мере более подробной и открытой информированности любого пациента, который задумался о приеме снотворного. Таким образом люди смогут оценить риск и сделать осознанный выбор. Не повлияла ли, например, полученная сейчас информация на ваше решение начать принимать или продолжать принимать снотворное?


Мэттью Уолкер
Зачем мы спим. Новая наука о сне и сновидениях

#однафеминисткасказала

Давайте подставим вторичные выгоды в следующее предложение:

«Вторичные выгоды узников концлагеря! Их кормили иногда, и газ включали не всем, некоторым давали помыться!»

Ну это же дико звучит? Потому это и есть дико! А ещё вторичные выгоды есть у слона на привязи в цирке — во-первых, его кормят! А во-вторых, он же знаменит благодаря этому дрессировщику — столько людей ходят на представление посмотреть! Сейчас пошевелим мозгами и до третичных выгод дойдём! Третичная выгода в том, что у слона есть хозяин! Не всем слонам так повезло! А какая же тогда первичная выгода? Конечно, вот она первичная выгода: его не убили на бивни! ("А мог бы и ножичком!")

Если вам говорят «ну её насилуют за деньги» в контексте «да она выгодополучательница», а то и «да вообще мужик там жертва — вытрясла из него за пять минут делов такие деньжищи», то вас уводят от темы и подменяют понятия.

Например, кормить и одевать своего ребёнка — это обязанность родителя. Это не «вторичные выгоды» ребёнка. Если я завела цветок и поливаю его — это не вторичные выгоды цветка. А то, что я цветок не выкинула в окно — это, наверное, первичные выгоды))

И я не согласна с тем, что это подачка. Это даже так не называется. Когда рабовладельцы кормят рабов, они не подачки дают, они преследуют свои выгоды: не корми рабов — они все передохнут, без рабсилы останешься. Когда раба кормят и бьют не до смерти, а так, до полусмерти — это не выгода, не привилегия, не подачка, не заработок, не оплата — это исключительно эксплуатация, использование.

Всё, что получает жертва, не направлено на неё саму, это направлено лишь на поддержание состояния, при котором эксплуататор сможет извлекать выгоду, а поэтому говорить об этом в разрезе субъектности жертвы не имеет смысла. Эта транзакция происходит между эксплуататором и выгодами, на которые он рассчитывает таким образом, соответственно, рассматривать жертву как участницу сделки неправильно и невозможно.

При описании алкогольной зависимости у женщин основной стратегией его определения является сравнение с ее течением у мужчин. Большинство текстов прямо обращается к сравнению как к методу исследования, некоторые цитируют упомянутые исследования-сравнения, некоторые косвенно указывает на факт сравнения, употребляя такие обороты, как «сравнительно», «более», «менее», опуская «образец» сравнения. Для примера: «Алкоголизм у женщин имеет свои особенности». Сравнивается симптоматика, клиника, тяжесть течения, прогнозы, курабельность, качества личности. «Лживость у алкоголичек более выражена, чем у мужчин»; «Алкоголизм у женщин протекает более злокачественно, чем у мужчин». По моему мнению, это указывает на вторичность дискурса относительно алкоголизма вообще — в котором уже определены стадия, клиническая картина, закономерности течения и т. д. — той схеме, с которой подходили для «вычленения» алкоголизма у мужчин по отношению к дискурсу о женском алкоголизме. Акцент ставится на отличиях, которые в данном случае смещаются в сторону катастрофичности и утяжеления.

Интересно отметить то, что в дальнейшем литература по данному вопросу неоднократно возвращается к теме «более» или «менее», находя все новые доводы в пользу своих теорий. «Вопрошающий субъект вопрошает в соответствии с определенной решеткой исследования», и в данном случае такой «решеткой» является модель алкоголизма мужского.

Таким образом, дискурс женского алкоголизма вторичен по отношению к «нормативной» модели алкогольной зависимости, обозначающей эту проблему у мужчин. Схема, применяемая к данной проблеме у мужчин, перестает работать при попытке применения ее к женщинам. При конструировании модели женского алкоголизма акцент ставится на отличиях, которые в данном случае смещаются в сторону катастрофичности и утяжеления.

<...>

Субъекты, воспроизводящиеся в дискурсе: женщина, мужчина, и взгляд врача, который отражается и материализуется в литературных источниках. Женщина, помещенная в контекст психиатрического, наркологического дискурсов, объективирована, молчалива. Ее слова могут приводиться лишь в качестве доказательства патологичности ее опыта (например, описание галлюцинаций). В качестве наказания выступает патологизация. В судебном дискурсе она может быть наказана уголовно и административно за нарушение порядка — лишением свободы или «лечебно-профилактической» работой. В социальном обозначается ее роль как матери и трудящейся и, соответственно, как наказание, — увольнение, лишение родительских прав. Чтение статей оставляет у меня тягостное впечатление. И дело даже не в том, что они немногочисленны, малоизученны, на что сетуют авторы статей. Авторы этих статей, пытаясь обратится к женскому опыту, встраивают его в существующую модель, и в основном воспроизводят традиционный медико-психиатрический дискурс со всеми присущими ему чертами (выстраивание нормы / патологии, авторитарность, биологизация, стремление классифицировать и структурировать многогранность жизни, основанные на властном, «мужском» взгляде). Отсутствует адекватный альтернативный «язык», применимый к данной тематике.

<...>

Характерным для языка СМИ является употребление термина «алкоголичка», хотя в наркологическом дискурсе от него официально отказались. Употребление алкоголя в больших количествах обозначается как поведение, неприемлемое для женщины, что проявляется в отрицаниях: «каждая десятая "квасит" совсем не по-женски».

Для обозначения зависимой от алкоголя женщины, имеющей детей, применяется слово «мамаша», зависимые называются «опустившимися», часто употребляется слово «дамы», которое в данном контексте имеет иронический оттенок. Зависимые от алкоголя женщины рассматриваются как источник демографической опасности и опасности «для всего нашего будущего»: с ними связывается снижение рождаемости или чрезмерная рождаемость среди них.

Таким образом, субъекты, представленные в статье — мужчины, женщины, дети, эксперты и «мы» — общество, власть, представленная участковым. Женщины в норме должны рожать детей и заботиться о них, заботиться о семье и семейном очаге. Мужчины в текстах выступают как «эталон» для сравнения по вопросам, связанным с алкоголизмом, причем и алкоголизм, и простое употребление алкоголя оказывается приемлемым и обычным для мужчин и совершенно недопустимым для женщин. Дети выступают в роли жертв, которых необходимо защищать, а также они символизируют будущее и надежды на него.

<...>

Медиа-дискурс не только формирует образ «алкоголички» и определяет нормы пития, различные для мужчин и женщин, он также поддерживает гендерную стратификацию общества и закрепление роли женщины как матери, жены, хранительницы семьи, обращаясь к «природным» качествам и предназначению женщины. Употребление женщинами алкоголя описывается как опасность для будущего и настоящего. Женщина, зависимая от алкоголя, выделяется из «нормальных» членов общества, которые, соответственно, наделяются правом регулировать ее жизнь.

«Алкоголизм» в современном его варианте существует на стыке медицины (психиатрии) и судебной системы. При этом обнажается регулятивная, контролирующая функция медицины. Обращаясь к вопросу употребления алкоголя женщинами, медицина «добавляет» физиологическую информацию, существующую для женщин к модели алкоголизма, построенной для мужчин. Проблема женского алкоголизма при дифференциации от мужского рассматривается как более тяжелая, злокачественная. При этом если образ «мужчины-алкоголика» выстраивается в некотором роде как маргинала по отношению обществу, можно говорить о тройной депривации «зависимой женщины»: как алкоголика; как женщины (например, сексуальная эксплуатация женщины с последующим ее осуждением, акцентирование на материнских функциях); как нарушительница гендерного канона, а значит, и устоев общества.

Нарушение норм создает тревогу и необходимость наказать. Наказание происходит путем исключения из категории нормальных, патологизации, порицания и осуждения в случае попадания в медико-психиатрический дискурс и принудительного труда и ограничения свободы — в судебный. Судебный и психиатрический дискурс становятся взаимосвязанными, и, в соответствии с идеей М. Фуко, служат реализации власти, надзора и контроля, производя при этом «зависимую от алкоголя женщину» и различные ее категории. Попытка встраивания женского опыта в дискурс заканчивается «перетеканием» психиатрии в наркологию и наоборот, без необходимого обновления языка. Еще в более ярких формах эта патологизация воспроизводится в СМИ, где «алкоголичка» рассматривается как угроза для настоящего и будущего общества.


Жук Алена Николаевна
Производство женского алкоголизма в медико психиатрическом дискурсе

Особая чувствительность женщин к вопросам гигиены оказала существенное влияние на формирование современных медицинских стандартов. Ярким примером служит деятельность Ф. Найтингейл, которая во время Крымской войны значительно улучшила санитарные условия в военных госпиталях. Благодаря ее усилиям с февраля по июль 1855 года удалось снизить смертность среди раненых с 42,7 % до 2,2 %. Э. Блэкуэлл, сотрудничавшая с Ф. Найтингейл и разделявшая ее идеи, предложила включить в медицинское образование самый важный, как она говорила, предмет — профилактику болезней

<...>

В первой половине XIX века в Великобритании женщины могли быть акушерками и медсестрами, однако эти профессии считались неквалифицированными, низкооплачиваемыми и предназначались преимущественно для представительниц низших сословий. Репутация таких работниц была невысокой. Когда Найтингейл приняла решение заняться сестринским делом, ее родители не поддержали этот выбор не из-за тяжести работы, а из-за негативного образа медсестер того времени, их грубости, невежества и «распутных привычек». Однако это не остановило молодую аристократку на пути к своей цели. После Крымской войны, осознавая важность профессиональной подготовки медицинского персонала, Найтингейл основала в Лондоне первую в мире школу медсестёр. Свои принципы и методы сестринского дела она систематизировала в книге «Записки об уходе за больными» (1859), которая стала фундаментальным учебником для подготовки медсестер. Примечательно, что изначально книга была адресована женщинам, ухаживающим за больными на дому, поскольку автор считала, что каждая женщина в определённый период своей жизни сталкивается с необходимостью заботиться о здоровье близких.

Отправной точкой в борьбе женщин за право стать врачами стал Закон о медицине 1858 года. Согласно этому закону, все практикующие врачи, имевшие лицензию или диплом одной из 19 экзаменационных комиссий, были обязаны зарегистрироваться в государственном реестре. Ограничений по тендерному принципу не было, что позволило Блэкуэлл, получившей образование в США, в 1859 году записаться в реестре. Однако уже в следующем году право на регистрацию для обладательниц иностранных дипломов было отменено. Хотя закон формально не содержал дискриминационных положений по половому признаку, он фактически стал непреодолимым барьером для женщин, поскольку британские медицинские школы принимали исключительно мужчин.

После Э. Блэкуэлл следующая запись женщины в реестре появится только через 6 лет. Элизабет Гаррет Андерсон (1836—1917), попавшая в этот список, была незаурядной личностью. Она первой получила лицензию аптекаря, степень врача и хирурга, в 1873—1892 годах являлась единственной женщиной в Британской медицинской ассоциации, как мэр Олдебурга, стала первой женщиной-мэром в своей стране.

После неудачных попыток поступить в несколько медицинских школ, Элизабет записалась на курсы медсестер Миддлсекской больницы. Администрация разрешила ей посещать амбулатурию, анатомический кабинет, лекции по химии, несмотря на протесты мужчин-сокурсников, но многие дисциплины ей пришлось изучать в частном порядке. Она получила в больнице сертификат с отличием по химии и фармакологии, дававший ей право поступать в Общество аптекарей. Подготовившись в частном порядке, в 1865 году она успешно сдала экзамен. Общество аптекарей немедленно внесло поправки в свои правила, чтобы помешать другим женщинам пойти тем же путем.

Оформив запись в реестре, Элизабет занялась лечебной практикой. Сначала пациентов было мало, но в 1865 году началась эпидемия холеры, и в панике как богатые, так и бедные забыли все свои предубеждения по отношению к женщинам-врачам. Гаррет к тому времени уже открыла диспансер Св. Марии для женщин и детей. В первый год было принято 3000 новых пациентов. В 1870 году ее выбрали в Лондонский школьный совет, она получила 48 848 голосов; для сравнения: у Хаксли, следующего в списке, — 13 494. В тот же год она стала приглашенным врачом детской больницы.

Несмотря на успехи, порочные традиции и бюрократия не позволяли ей получить диплом врача на родине. Выучив французский язык, она успешно сдала экзамены и получила докторскую степень в университете Сорбонны. В 1872 году ее диспансер был преобразован в Новую больницу для женщин и детей. Карьера Гаррет Андерсон является ярким примером того, как во второй половине XIX века менялось положение англичанок в обществе.


Яблонская Ольга Васильевна
«Леди-доктор»: борьба англичанок за высшее медицинское образование и профессию врача во второй половине XIX века

Вышедшее в 1980 году руководство DSM‐III в значительной мере сократило психологический компонент. Обширный перечень расстройств напоминал игру по принципу «выбери себе приключение», с симптомами наподобие «любые три из следующих семи», с оговорками о начале, прогнозе и течении болезни. Некоторые из признаков едва ли напоминали симптомы. Скажем, усиленная сосредоточенность на достижении цели, отнесенная к гипомании. Другие касались социальных установок и форм поведения, и рассматривать их как болезнь можно было, лишь обладая знанием, выходящим далеко за рамки чек‐листа. Мне остается только гадать, насколько пригодным оказывался такой критерий, как убежденность в измене супруга, предложенный для диагностики шизофрении, если учитывать, сколь многих женщин насильственно отправляли на лечение собственные деспотичные мужья.

Читая DSM, я не могу представить ни одного человека, кого нельзя было бы «уличить» в каком‐нибудь серьезном расстройстве и тут же посадить на антипсихотики. Описания протекания болезни придают душевным недугам видимость медицинской закономерности. Но они прямо противоречат результатам исследований, которые демонстрируют гораздо более разнообразные исходы, чем зафиксировано в руководстве. Более того, они противоречат бесконечному многообразию душевных различий, о которых Томас Бок говорил как об одной из радостей своих семинаров, посвященных психозу.

В 1984 году неокрепелинианка Нэнси Андреасен опубликовала книгу The Broken Brain: The Biological Revolution in Psychiatry («Сломанный мозг: биологическая революция в психиатрии»). «Нейропсихиатр», занимавшаяся исследованием работы мозга, Андреасен постепенно стала своего рода лицом этого движения. «Сломанный мозг» был написан для широкой аудитории и пользовался спросом, несмотря на название, одновременно стигматизирующее и слегка истерическое. В книге утверждалось, будто душевные болезни имеют, главным образом, биологическую природу и проистекают из нарушений в строении и процессах мозга, особенно в работе нейромедиаторов. Нейромедиаторы – это химические вещества, которые выделяются нейронами и взаимодействуют с другими клетками. Именно с этого акцента начались десятилетия теорий о «химическом дисбалансе», из которых наиболее известна та, что связала депрессию с серотонином. Исходя из этого, по мнению Андреасен, расстроенный ум можно лечить так же, как любой иной больной орган.

Эта книга – смесь подлинных рассуждений о стигме и тезисов, напоминающих Крепелина без его суховатого лексикона. Андреасен полагает, что преступность и «диссоциальное расстройство личности» являются результатом сбоя работы мозга.

Пишет она и о том, что душевное страдание, пусть иногда и «провоцируется печальными жизненными обстоятельствами», в основе своей обусловлено биологией мозга. Если практиковать в русле новой биологической модели, обещала Андреасен, время до постановки диагноза резко сократится – «пятнадцатиминутный прием заменит пятидесятиминутную сессию». Это система, в которой возможен тот самый врач, упомянутый ранее в книге, с пятью или шестью сотнями подопечных пациентов.

Такое количество пациентов у специалиста сопоставимо с населением маленького острова, скажем, острова Ламми, что в десяти минутах переправы на пароме от моего прежнего дома. Прогуливаясь по Ламми, я видела машины, пляжи, улицы и тропинки, полные людей. И это без учета тех, кто решил остаться дома. Пытаюсь представить: каждого из них я встречаю так часто, что могу легко влиять на работу их мозга, формирование их сознания. Забрасываю таблетками водителей, которые машут рукой и едут неторопливо, как того требует островной этикет.

Роберт Спитцер, возглавлявший рабочую группу DSM‐III, признавался, что чужие эмоции заставляли его чувствовать себя неловко. Он пытался создать компьютерную программу для психиатрической оценки под названием DIAGNO, но проект в итоге провалился. Зато ему удалось создать – и, думается, он бы это признал – нечто более убедительное. DSM‐III стремился к почти машинной согласованности. Эту третью редакцию активно продвигали для частной практики, и вскоре она стала стандартом в каждом кабинете психиатра, да и любого врача, который работает с психиатрическими пациентами. В США именно обычные терапевты выписывают большую часть антидепрессантов. Страховые компании быстро уловили финансовую выгоду коротких приемов, итогом которых, главным образом, становился диагноз. Они начали требовать коды диагнозов согласно DSM для возмещения расходов.

Стремление неокрепелинианцев «вывести человека» из процесса диагностики привело к гораздо более широкому использованию диагностических шкал в самых разных медицинских практиках – чек‐листов симптомов с числовыми или словесными градациями (от «всегда» до «никогда»).

Многие опросники, как, скажем, шкала Гамильтона[47], снабжены списками вопросов для интервью, которыми клиницист пользуется при оценке состояния. Pearson Clinical Assessment, крупнейший производитель подобных шкал, в 2023 году заработал 4,5 миллиарда долларов. Точных данных о том, сколько диагнозов ставится на основании анкет, заполняемых пациентами, нет, но подавляющее большинство назначений делается после той или иной формы скрининга. Среди популярных инструментов: шкала Гамильтона для оценки депрессии (HDRS/Ham-D), опросник расстройства настроения (MDQ) и краткая шкала психиатрической оценки (BPRS). Во многих случаях психиатрические шкалы используются на приеме, как это было и в моем случае. Усиливается и давление на врачей общей практики: их обязывают включать опросники для оценки депрессии и тревоги в рутину ежегодных осмотров. Психиатрические исследования различных лекарств и методов лечения вроде кетамина и электросудорожной терапии для оценки успешности (или ее отсутствия) опираются на такие шкалы, как HAM‐D.

Создание DSM‐III привлекло такое внимание, что оно, казалось, должно даже тяготить неуклюжего Спитцера, внешне похожего на актера Микки Руни. И это внимание показывало, насколько остро в профессии жаждали чего‐то подобного. Жанет, супруга Спитцера, вспоминала, что к Роберту относились «как к рок‐звезде»: он получал крупные гонорары за выступления и наряжал их маленького сына Ноа в футболку с аббревиатурой DSM.

Одним из доводов в пользу применения модели DSM‐III было обещанное снижение стигмы благодаря той самой формулировке «такая же болезнь, как и любая другая». Пациентов убеждали, что прием психиатрических лекарств столь же естественен, как использование инсулина или антикоагулянтов. Но беда в том, что, объявив человека больным, мы утверждаем: здоровым ему уже не стать. В ход идет все что угодно, чтобы «починить» вышедший из строя орган, а если не удается – его списывают.


Антонетта Сюзанна Паола
Убийство по назначению врача
Как лучшие намерения психиатрии обернулись нацистской программой уничтожения: от «морального лечения» Пинеля к газовым камерам Зонненштайна

Из смешного - на реддите точно также ноют о том, что "твою подружку забрала машина техногосударства", запевая песню о том, что старые функции мужа забрала наружа.

Вольный пересказ: а вот нонеча не то, что давеча. Вот раньше женщина хотела от мужчины базовый минимум, ей базовый минимум предоставлялся и было все по божьему порядку.
Затем пришло снижение преступности, камеры на каждом шагу, контрацепция и трудовой кодекс, и стали женщины довольны. Что называется, дайте хоть глазком посмотреть, как-то не просматривается картинка через множественные социальные язвы, ну да ладно.
Женщинам теперь от мужчины ничего не надо, кроме роскошного люкса - чтобы был гуманоидом, эмпатом, мылся и работал. Еще эти ужасные женщины хотят красоты и внимания, а еще сытости и стабильности (совсем охуели!)

"Телевизер мне природу заменил!" - трагически поет кот Матроскин.

За этот пост я зацепилась, потому что там высвечена пара интересных поинтов - они начинают догадываться.

"Я часто думаю, что мужчины думают, что женщины желают быть в отношениях любой ценой, поэтому они неизбежно снизят свои ожидания, чтобы в эти отношения попасть.
СПОРНО! Походу они не хотят в отношения любой ценой"
Майн готт, до них начинают доходить азбучные истины, восхвалим же.

Дальше идет история о том, что навыки физического труда обесценились, а навыки социального труда выросли в цене.
Я бы поспорила, показав прайс на генеральную уборку квартиры от агентства, насколько обесценился навык мытья полов и унитазов. Отдельно люблю нытинг о том, что синеворотничковая физическая работа исчезает - товарищи, унитазы не мыты, поезда ждут машинистов, трактора ждут водителей. Но нет, о вымирании синеворотничковых вакансий ноет сейлз-менеджер в айтишке. Менеджер, ты все еще можешь купить керхеровскую пауэрмойку и мыть ей сады и квартиры, это бессмертная работа, открой ее для себя. Установка септиков, прокладка проводов и труб - работы на сотни лет вперед.

Навыки социального труда якобы не даются мужчинам. Не забываем, пишут это все сейлз-менеджеры из айтишки, которые продают продукты клиентам на зум сессиях! Етить их налево, никаких диссонансов. То есть продать подписку бизнесу он может, за деньги - да! мы общаемся как люди, а вот без денег мы социально неловкие (с галерки орут: не сравнивайте работу и дейтинг! нет, сравню, хочу и сравню).

Может быть я несправедлива и выдумала этого беднягу-менеджера? Нет, у них была перекличка (поискать можно там же), большинство из них считают себя почти единственным белым офисным воротничком в сообществе, какая случайность))

Они приходят к выводу, что женщинам здесь проще, потому что женщина выполняет тот же труд, что и раньше, ей даже легче, ведь теперь не приходится обслуживать мужчину за базовый минимум.
Здесь случается прозрение, что растить детей это чуть проще, чем обслуживать базового минимального мужчину и растить детей (похоже даже в США, стране без социалки декрета, вот настолько все плохо).

"Поэтому женщина красивого, эмоционально доступного компаньона, который обеспечивает сексуальное удовольствие".
К двадцать первому веку они начали догадываться, что нам нравится хорошая жизнь. Быстро соображают.
Дальше небольшие ламентации, что это все, что осталось не охваченным государственно-технической машиной первого мира. Я бы поспорила, ну да к черту мою вздорную натуру, едем вперед.

"Чтобы женщина вас рассмотрела, вы должны превзойти и государство, и технологию. И эту битву большинство мужчин не может выиграть".

Сложно, да, сделать то, что не может сделать государство и технология?

Из таких невозможных вещей, которые не может техностэйт, я сегодня сделала: замену кошачьего лотка, домашнюю еду, ментальный труд менеджмента, протирку труднодоступных плинтусов. Еще я написала любимым людям, что я их люблю. Сложно, блять, превзойти феодальную техно дистопию, Джипити, Дипсик и КлаудКод отпихивают меня от кухни, наперегонки предлагая сделать за меня шарлотку и разобрать посудомойку, показывая мне смешные мемы и обсуждая вселенную Гарри Поттера.
Редчайшие навыки, докторская диссертация, медаль на шею.

"И вот почему женщины в мире с тем, чтобы быть синглами, а мужчины от этого несчастны".

Я поняла, он тоже хочет приготовить пирог и суп, но не может. Плита бьет током, соцсети его блокируют, посудомойка закрылась намертво. Крокодил не ловится, не растет кокос.

Какой вывод? Мужчины несчастны и мужчины должны винить в этом техностейт. Ложечку вины за плоечку пятую, ложечку вины за счетчики, которые сами подают показания. Ложечку за доставку еды, которая работает для всех. Ложечку вины за снизившуюся преступность среди все тех же мужчин. Ложечку за статины и ложечку за парацетамол.
Ложечку вины за стиралку и мультиварку, ведь техностейт обихаживает только женщин, обходя мужчин по дуге, нет-нет, они с него не выигрывают. Сейлз-менеджер пускает слезу, не выпуская изо рта вейп с ароматом химозной вишни.

Там еще упоминается, что женщины нужны мужчинам ради детей. СПОРНО. Если бы этот тезис был реален, тогда бы очереди на сурматеринство (осуждаем, но важно для иллюстрации) были бы полны одинокими мужчинами. В реальности в очередь на сурматеринство стоят возрастные пары, взрослые женщины, гей пары. Никаких одиноких найсгаев из подвала, и это неслучайно.
Ребенок не может просто родиться из яйца, как Лунтик, и уйти на самовыпас. Ребенок - это непрерывный труд двух десятилетий, и этот труд ни один найсгай не готов выполнять в одну каску. Земплекоп не готов стать отцом одиночкой, если труд на себя не возьмет его община, мать, сестра, новая жена, или коллектив нянь. Это говорит нам все, что нам нужно знать - они не ставят себя в слабую позицию провайдера заботы без властного рычага.
Дети нужны им как знак того, что женщина больше не сможет уйти - она не сможет легко съехать ведь ее рабочая ценность снизилась, она не сможет уйти в другие отношения ведь ее "ценность" снизилась, она не сможет вычеркнуть его из жизни ведь тогда ее социальный балл снизится. Дети - символическая жертва, если она его выбирает, она выбирает жертвовать ради него.

Если бы дело было в супе, драма была бы решена доставкой супа.
Если бы дело было в детях, драма была бы решена через суррогатное материнство.
Если бы дело было в оргазме, - у них не сломаны обе руки.
Техностейт закрыл и их нужды тоже - тепло, вода, электричество и еда в наличии, а денег статистически даже больше. Проходные баллы где-то даже ниже женских.
У них точно такая же свобода готовить здоровую еду и не бухать, очередь к врачам одна на всех.

Но именно в пёрплпиллс я нашла ответ, который меня поразил, наконец-то мне было озарение.
"Мы хотим быть выбранными живой женщиной для секса, чтобы наш социальный балл среди мужчин повысился".

*авторка падает на пол в корчах кринжа*

Классное место, да? На полке со статусный игрушками - плоечка, брендовые кроссовки и женщина, дырку на обоях собой закрывает. Интерьер минимального базового мужчины завершен. Нужно, чтобы прислуга сама захотела хозяина, минимального базового.
Он скучный, он в среднем плохой любовник, он в среднем не романтичный, в среднем он дерьмов в бесплатном труде, говно как отец, разочарование на триста шестьдесят градусов. Аттестат из одних троек и невыразительных четверок с минусом, почему же его не свайпают с восторгом, почему женщина не оплачивает счет в рестике за себя и за то, какой он никакой.

Почему же женщина выбирает сингл лайф, доставку шашлыка и лав ин дип спейс \ клуб романтики. Давайте обвиним техностейт.
Это как спрашивать, почему отечественное кино представлено аудиторией глумящихся мемов. Ну потому что одна из древнейших эмоций, данных живым существам - здоровое отвращение, и это неслучайно))