Обсессия | Obsession
Карри Баркер
США, Великобритания
2025

Беар — симпатичный, добрый парень. Немножко лох, но с кем не бывает. Он безнадёжно влюблён в Никки и безнадёжно застрял в болотце из собственной нерешительности и трусливости. Когда приходит время действовать, всё, на что он оказывается способен — это совершить, казалось бы, наименее эффективный из всех возможных поступков: загадать желание, сломав купленную в эзотерическом магазине за 7 долларов безделушку. «Пусть Никки любит меня больше всех на свете!» — говорит он.

Начну с самого яркого впечатления. Инди Наварретти выносит на своих хрупких плечах это изначально неплохое, но довольно однонотное, выжимающее все соки из простой идеи и однотипных ситуаций кино на какой-то совершенно иной уровень — до фильма, в определённые моменты которого хочется вжаться в кресло от сшибающего волной дискомфорта и исчезнуть. То, что она творит с помощью своего голоса, не поддаётся никакому описанию, это просто надо слышать.

Второе по яркости, но первое по отвратительности впечатление — это Беар. Клубок из ярости и презрения к этому персонажу, бесконечно и сознательно совершающему акты насилия всех сортов, прикрываясь личиной славного, неловкого парнишки, за ту пару дней, которые я думаю о фильме, разросся до планетарных масштабов и скоро дорастёт до вселенских. Спасибо Полининому киноклубу за возможность хорошенько поорать на него вслух в течение часа и хотя бы немножко выдохнуть.

Ещё хочется отметить то, как мастерски Баркер прячет Никки в густой, зловещей тени, и то, насколько демонстративно погружён во тьму и болезненный свет вообще весь фильм. Если вдруг вы не сразу осознали, что в фильме будет происходить некоторое чрезвычайно мрачное дерьмо, фильм будет тыкать вам этим в лицо буквально каждым, даже на первый взгляд безобидным кадром.

Ну и, конечно же, надо сказать про ужас. Он обитает здесь вовсе не в криповых сценах с участием Никки (хотя они, несомненно, криповые). Он — в том, что Никки приходится переживать, в посягательстве не только на тело, но и на всю личность и жизнь целиком, в правдоподобности персонажа Беара и в том, как в конце, после всего, что Беар увидел и услышал, он желает не отпустить Никки, а запереть её в новой клетке — не романтической, но дружеской любви. То, каким холодным, тошнотворным комком этот ужас застревает в горле во время просмотра — второе, что приподняло для меня этот фильм до уровня самых врезающихся в память хорроров.

Оценка:

8/10 — за Инди и целый котёл из разнообразных, бурлящих, обжигающих эмоций.

после просмотра Обсессии осталась в очень интересных чувствах. я не считаю себя Еленой Гилберт и обычно я знаю, что я чувствую, а тут случился микс, слияние очень противоречивых эмоций. это вот ни разу не Ведьма любви и даже не Together, сразу говорю. немножко Стивена Кинга.

в двух словах сюжет: Беару очень нравится его подруга Никки, и он мечтает с ней встречаться. но у него не хватает яиц, дабы испросить, а не хочет ли она. поэтому он покупает волшебную деревяшку, разломав которую, нужно загадать желание. старое доброе «бойтесь своих желаний» отыгрывается тут на полную катушку - давайте со спойлерами, потому что без них никак - на полную катушку за счет чего? конечно же, судьбы женщины и их общего окружения.

начну с сильных сторон. во-первых, это Инде Наварретт. замечательная актриса, у которой впереди большое будущее, и явно будет мелькать у нас на экранах все чаще.
а во-вторых, и это поразило меня сильнее всего - как показано насилие. наблюдать за этим жутко. хоррор не в скримерах, не в кровище, и не даже в прости господи отвратительных моментах с бедным котом. хоррор прячется в этих миленьких парнишках, которые хлопают глазами, все из себя такие одуванчики, обдуваемые всеми ветрами и которые стараются для всех как лучше. но мы же помним поговорку про тихий омут и чертей, да? ну так вот, он загадывает желание, чтобы его любила Никки больше, чем кого-либо на планете, потому что он такой пуп земли. такие как он не умеют любить, у них всегда только желание обладать красивой вещицей, и чтобы все завидовали. как с красивой машиной, которую каждый день моют под окнами соседей, чтобы те слюнки пускали и думали, как бы так ночью шины проколоть. Никки - это объект, и к сожалению, наблюдать, как вторая личность, исполняющая желание, захватывает ее изнутри, это очень страшно. мы в какой-то момент даже видим, что она пытается прорваться наружу, сквозь помехи в трубке телефона, сквозь шепот в темноте, пока та сущность спит, но ее крики боли остаются незамеченными. герой игнорирует все вокруг, он банально забывает о том, что она не ест, ведь у нее цель только любить его. он занимается с ней сексом, игнорирует панические атаки, он захлебывается в том, что достиг так легко и просто. а мы по маленькому эпизоду в самом начале понимаем, что он херовый не только в плане любви, но и в дружбе с другими людьми, а также в заботе о животных. страдания Никки - это мурашки по коже. она заперта в каком-то аду, который мне представляется подобием того, что мы могли бы увидеть в Hellraiser, только без визуала. я думаю, примерно так то желание и работает.

тут и не может быть никаких рассуждений о любви, потому что любви нет ни от кого ни к кому. жаль Никки, жаль кошку, жаль их подругу, жаль вообще всех, кто попадает под горячую руку, направляемую мужским эгоизмом.

теперь из того, что не понравилось. ощущение пустоты. как правильно подмечают уже посмотревшие, есть некое ощущение вакуума. и хотя мне верно указали, что любой фильм - это вакуум сам по себе, почему-то в большинстве своем, мы не попадаем в такую ловушку и верим происходящему. хорошая, сильная история увлекает так, что ты забываешь, что это не жизнь. здесь меня очень смутило ощущение пустоты, как будто жизнь проистекает только сейчас и только в заданных условиях. увлечь меня не удалось и потому я и осталась в смятении, потому что чувства я испытывала, но в целом мне как будто бы и все равно, за исключением горячего сопереживания Никки. для меня это даже не хоррор, трагедия о тех, у кого отняли нормальное будущее, потому что любовь можно купить и навязать, а потом использовать без жалости и человечности.

я не договорила!
пошла смотреть, что люди пишут в интернетах, и меня поражает, как они ищут - не знаю - возможность? оправдать Беара с «ну во то ему надо было просто переключиться на Сару, Сара бы то, Сара бы се». фокус почему вообще на этом - не знаю. почему надо опять искать женщину, чтобы она решила беды с головой у героя?
вопросов много.

Преподаватели мужчины и женщины по-разному выстраивали границы между рабочим и нерабочим временем и режимы доступа себя для коммуникации. Преподавательницы были более склонны отводить все свое время для онлайн-общения со студентами. При этом они рассматривали свою «доступность» как элемент профессионализма и признак хорошего выполнения преподавательских обязанностей. Таким образом, профессиональные идентификации оказываются гендерно специфицированными.

Я теперь нахожусь в бесконечном доступе, они мне пишут: «А можно мы с вами поговорим? А можно обсудить с вами главу?», и я не считаю возможным им в этом отказать, и вечером я очень много консультаций провожу сейчас со студентами, которые хотят этих консультаций, я их не ограничиваю. Естественно, времени у меня очень мало свободного.

Я стала доступнее студентам, эти студенты меня дергают, и я не отказываю им.

У меня нет такого регламента внутреннего. У меня нет такого, что мне нельзя звонить в мои выходные дни или после одиннадцати писать. Я как раз наоборот даже с ними встречаюсь в Zoom в 9—10 вечера, когда я освобождаюсь от занятий, делаю небольшой перерыв после занятий, которые у меня заканчиваются где-то в 5—6 часов, и тогда я уже с ними обсуждаю. Поэтому они ночные существа, и я ночное существо, у меня нет таких регламентов.

(Ж., преподаватель филологии)

Тратишь больше времени на работу, не знаю почему. То ли, может, дети как-то больше вопросов задают в этом «ВКонтакте», начинаю все время всем отвечать, и ты как бы все время там с ними переписываешься, чтобы им не было ни одиноко, ни тоскливо. Нет вот этой грани, что ты вышел из университета — тебя нет, никто тебя не долбает. А тут ты включил телефон, а тебе там пять сообщений «ВКонтакте», и ты на них начинаешь отвечать в девять вечера. Может, в этом дело, не знаю. Но у меня было ощущение, что я трачу на работу больше времени.

(Ж., преподаватель визуальных искусств)

Очень много, я не могу оценить в часах, но мне студенты могут написать в 11 ночи, я им отвечаю, если я онлайн. У меня растягивается рабочий день таким образом, у него нет границ никаких. В любой момент по запросу студентов я доступна, я готова с ними работать. <...> Я, конечно, ориентирую их, говорю, что вы имейте в виду, что у меня тоже бывают выходные, поэтому не надо, если у вас дедлайн в воскресенье, не думайте, что я в субботу вам быстро отвечу.

Я их дисциплинирую в том плане, что у них есть дед-лайн, до него они должны все сделать, и это не значит, что я им за час до сдачи работы что-то порекомендую. Но при этом они знают, что они мне могут написать и в субботу, и в воскресенье, и я, может, не сразу, но в течение дня точно отвечу. У меня нет запрета писать мне в нерабочее время.

(Ж., преподаватель политических наук)

Мужчины-преподаватели редко упоминали в интервью формы коммуникации со студентами вне формальных занятий, что заставляет предположить низкую значимость такой коммуникации как формы профессиональной активности. В некоторых случаях респонденты мужского пола говорили о коммуникации со студентами, интерпретируя свой профессионализм через умение регламентировать и структурировать эту коммуникацию, четко разграничивать рабочее и нерабочее время, а также структурировать рабочее время с точки зрения выполнения разных видов задач.

У меня время организовано очень комфортно.
Принцип очень простой: я просыпаюсь в 6 часов и до 9 я про работу ничего не знаю. До 9 часов я абсолютно никак не контактирую с рабочим пространством, ничто меня не интересует в этот момент. Три часа у меня абсолютно на себя, на завтраки, на физическую активность, на восстановление сил.

И только в 9 часов я открываю корпоративную почту, начинаю сортировать задачи. Проверяю работы, поступившие от студентов. Это занимает порядка двух часов ориентировочно. С 11 у меня есть онлайн-занятия, встречи, семинары. Это все до обеда — с 11 до 13. В 13 обед. После часа, если нет занятий онлайн, у меня свободное саморазвитие. Я проверяю вечером почту, новости у меня утром и вечером просматриваются. С шести часов вечера я никак не контактирую с работой абсолютно, ничего о ней не знаю, если нет никаких срочных мероприятий. В 6 часов уже работы никакой нет, в 10 часов спать.

Несмотря на все ухищрения администрации, я никак не реагирую ни на какие письма, ни на какую студенческую активность. Не может быть срочных дел, которые нельзя решить потом.

(М., преподаватель биологии)

Жанна Владимировна Чернова
Лариса Леонидовна Шпаковская
Преподавательский труд в условиях пандемии: академический неолиберализм и эмоционализация

Нормативные изображения пола, как в настоящее время, так и в прошлом, противопоставляют волосатого мужчину гладкокожей женщине, и это представление столь глубоко укоренено в культуре, что его сконструированность остается практически невидимой. Для нас настолько очевидно, что мужчины бородатые и щетинистые, а женщины — с гладкой и мягкой кожей, что, как ни парадоксально, мы остаемся слепы к очевидной истине: все люди на самом деле волосатые. Очень небольшая часть женщин и мужчин страдает от очень редкой патологии, которая называется «общий гипертрихоз». В этих случаях волосы на лице и теле больного становятся настолько густыми и длинными, что делаются более похожими на мех. Известные исторические случаи включают семью Гонсалес, члены которой вращались в придворных кругах Европы XVI и XVII веков; мексиканку Хулию Пастрану (ил. 4.29), которую выставляли на всеобщее обозрение в викторианской Англии как при жизни, так и после смерти — ее тело было забальзамировано; а также Крао, родом из Таиланда, которая демонстрировалась в качестве «недостающего звена» эволюции с 1883 года до своей смерти от гриппа в 1926 году. Такие случаи, однако, исключительно редки — c XVI века насчитывается менее пятидесяти таких людей. Для этой главы актуальна более общая физиологическая истина о том, что у всех мужчин и женщин есть волосы на лице, и их количество, качество и внешний вид определяются возрастом человека, этнической принадлежностью, уровнем гормонов и генетической наследственностью.

Однако волосы на лице у женщин стали считаться «неестественными», их физически удаляли с тела и метафорически удалили из сферы наших представлений. Как гласил подзаголовок в одной газете, одновременно подтверждая физическое существование и культурное отсутствие волос на женском лице: «Миллионы женщин страдают от них — но никто не любит о них говорить. Так каков же самый эффективный способ решить эту неловкую проблему?»

Природа, если позволить ей действовать по своему усмотрению, украсит женщин волосами различной плотности и оттенков, от практически незаметного легкого пушка, до женских усиков и темной поросли на подбородке. Но удаление этого декора — это цель, которая традиционно преследовалась с огромной энергией, от древнего искусства выщипывания, применения отбеливателей и депиляторов, до воска, бритья, электролиза и, в относительно недавнее время, лазеров. Конечным результатом этого стало то, что любые волосы женщины, растущие ниже ресниц, стали рассматриваться как проблема.


Сьюзан Дж. Винсент
Волосы: иллюстрированная история

Хотя в течение 1920-х годов женщины постепенно возвращались в ряды рабочей силы, в большинстве отраслей промышленности процент работающих женщин едва превышал довоенный уровень. Количество яслей и детских садов было по-прежнему ничтожно мало. В 1926–1927 годах насчитывалось всего 1629 дошкольных учреждений, в которых воспитывалось 85 349 детей. Если даже включить в это число сезонные и сельские учреждения, то получалось, что государство обслуживало всего 150 000 детей при населении в 10 миллионов. Вольфсон объяснял: «Это значит, что государство пока берет на себя лишь самый незначительный процент забот по воспитанию детей данного возраста, остальной падает на семью».

Более того, хотя некоторые положения нового кодекса предоставляли женщинам дополнительную защиту, другие усугубляли их проблемы. Передача разводов из судов в ЗАГСы упростила процедуру и облегчила нагрузку на суды, но одновременно удлинила и усложнила процесс подачи иска о взыскании алиментов или содержания ребенка. Согласно Кодексу 1918 года судья устанавливал размер денежного вознаграждения сразу после рассмотрения дела о разводе. Но начиная с 1927 года любой из супругов мог зарегистрировать развод в ЗАГСе без согласия или даже ведома партнера. Если при этом не делалось примечание об алиментах, нуждающийся супруг, чаще всего женщина, был вынужден подавать отдельный иск.

Таким образом, новый кодекс ввел временной интервал между разводом и присуждением алиментов, которого многие женщины не могли себе позволить. Эта процедура была особенно неблагоприятна для женщин, которые не имели образования, не знали своих прав или не были знакомы с судебными и административными процедурами.

Новый кодекс также ограничил срок выплаты алиментов, разрешив платить алименты нетрудоспособному супругу только в течение одного года, а безработному – шести месяцев. Это положение затронуло и алименты, назначенные до 1926 года: если мужчина уже выплачивал алименты более шести месяцев или года, судья имел право отменить его следующие выплаты.

Два комментатора критически заметили, что это положение, имеющее обратную силу, «игнорирует феномен нашей современной нестабильной жизни: женщин, которые остаются в отчаянном положении». Они отметили: «Женщина в течение долгой супружеской жизни помогала мужу, окружала его своей „заботой“. Но за годы супружеской жизни она заработала множество проблем со здоровьем (частые аборты, болезни, сифилис и т. д.). В каком положении находится эта женщина? Защищает ли ее интересы новый Кодекс? Конечно, нет»

<...>

Главным препятствием для взыскания алиментов был не громоздкий судебный процесс, а отказ ответчика платить. Вятское исследование показало, что более 90 % мужчин отказывались платить добровольно. Процедура взыскания алиментов с нежелающего платить ответчика была довольно простой, но коррупция, небрежность в работе и незнание закона зачастую приводили к бесконечным сложностям и задержкам. Если супруги заключали в ЗАГСе соглашение о назначении алиментов или содержания ребенка, а затем мужчина отказывался платить, женщина могла получить судебный приказ о взыскании. При отсутствии соглашения об уплате алиментов она могла подать иск в суд. В любом случае судебный исполнитель, получив список должников, был уполномочен взыскать деньги.

Но на деле судебные исполнители, перегруженные делами об алиментах, не спешили разыскивать пропавших или просрочивших платежи ответчиков. Мужчины меняли работу и адреса, пытаясь избежать выплат. Один парень в течение двух лет так часто менял работу, что ему пришлось получить новый паспорт: в старом больше некуда было ставить штамп о месте работы. Судебные исполнители иногда отправляли женщин на работу к бывшим мужьям, чтобы забрать их деньги. Работодателям или бухгалтерам, которые зачастую «теряли» судебные приказы и «забывали» вычитать присужденные суммы из зарплаты ответчиков, несложно было отделаться от женщин, не знающих своих прав и не привыкших иметь дело с бюрократией. В некоторых случаях судебный исполнитель лишь отправлял обычную повестку, предписывающую ответчику заплатить, и не предпринимал никаких дальнейших действий по делу. Некоторые исполнители просто посылали судебный приказ по почте по месту работы ответчика, что, как правило, не приносило никаких результатов. В любом случае тысячи женщин с нетерпением ждали выплат, которые так и не приходили.

Более того, карательные меры редко применялись к мужчинам, отказывавшимся платить алименты. Хотя Уголовный кодекс устанавливал, что «злостная» неуплата наказывалась шестью месяцами тюрьмы или штрафом до 300 рублей, Верховный суд в 1927 году постановил, что неуплата алиментов или содержания детей может считаться «злостной» только в том случае, если у ответчика были средства, но он отказался их выплатить. Учитывая вполне реальные трудности рабочих и крестьян с выплатами, женщины имели ограниченные возможности для судебного принуждения.

В результате задержек и трудностей, мешавших выплате алиментов и содержания детей, ВЦИК и СНК в 1928 году постановили, что лица, ответственные за выплату алиментов, должны сообщать судебному исполнителю и своему работодателю о любых изменениях в адресе, месте работы или заработке. Непредоставление информации об этих изменениях считалось уголовным преступлением. Несколько месяцев спустя Наркомат внутренних дел (НКВД) разослал в краевые, областные и губернские отделы циркуляр с требованием обратить более пристальное внимание на разводы и алименты на детей. Местным органам предписывалось автоматически передавать в суд все дела, в которых оспаривались алименты. НКВД поручал местным ЗАГСам информировать родителей об их материальной ответственности перед детьми и следить за тем, чтобы алименты были четко установлены в тех случаях, когда это необходимо. Эти инструкции, ранняя административная попытка усилить ответственность семьи, были прямым результатом проблем, возникшим в результате передачи разводов из судов в ЗАГСы.

Проблемы сохранялись – и даже усилились – к началу 1930-х годов. Хотя мужчины продолжали нарушать судебные предписания, в период с 1932 по 1934 год число приговоров за неуплату фактически сократилось. И даже в тех случаях, когда приговоры выносились, они были мягкими. Большинство мужчин приговаривались к принудительным работам, обычно сроком на шесть месяцев, которые они должны были отбывать на своем рабочем месте. На практике это было чуть больше, чем штраф. Значительный процент получал приговор в виде «условно-принудительного труда», что являлось практически синонимом оправдательного приговора


Венди Голдман
Женщины, государство и революция

В 1950 году венгерско-американский психоаналитик Франц Александер описал «святую семерку» — группу заболеваний, которые он считал психическими.

Несколько из них, которые чаще всего поражали женщин, оказались аутоиммунными: болезнь Грейвса, ревматоидный артрит и неспецифический язвенный колит (заболевание желудочно-кишечного тракта, вызывающее воспаление толстой кишки). Еще до того как биомедицинское происхождение этих болезней стало известно, их симптомы (боль, проблемы с пищеварением, нервное истощение и т. д.) имели репутацию психосоматических.

Поскольку перечисленные заболевания ассоциировались с эмоциональными, а не органическими причинами, пациентки часто сталкивались не только с пренебрежением и недоверием, но и с бесполезными варварскими психиатрическими вмешательствами, включавшими топэктомию, перенесенную безымянной пациенткой с волчанкой в 1951 году, и лоботомию, при которой хирурги просверливали отверстие в черепе и нарушали связи в префронтальной коре головного мозга.

В 1935 году португальский невролог Антониу Эгаш Мониш, лауреат Нобелевской премии 1949 года, сообщил о проведении 20 успешных лоботомий для лечения психических заболеваний, включая депрессию и меланхолию. Вскоре после этого американские неврологи Уолтер Фриман и Джеймс Уоттс объединили усилия в занятиях «психохирургией»: иногда они проводили до 25 операций в день, чтобы облегчить «душевную боль» пациентов. Одержимость лоботомией охватила клиники, лечебницы и больницы США, Великобритании и Европы в 1940-х и 1950-х годах.

Приблизительно 40–50 тысяч лоботомий было проведено в США и 17 тысяч — в Великобритании. Наиболее распространенными поводами для операции становились эмоциональное напряжение, депрессия, обсессивно-компульсивное расстройство, тревожность, ипохондрия и психоз. Неврологи утверждали, что «шизофренические состояния», в том числе «возбуждение» и «беспокойство», могли быть «поразительным образом модифицированы» после процедуры . Чрезмерная озабоченность своими «чувствами, ощущениями и реакциями» была симптомом всех вышеупомянутых заболеваний. Женщины, осмелившиеся выразить психическую и эмоциональную боль, которую врачи не могли объяснить, оказались идеальными кандидатками на лоботомию.

К 1942 году 75 % «пациентов», подвергнутых лоботомии Фриманом и Уотсом, были женщинами.

Их в то время в американских психиатрических больницах находилось меньше, чем мужчин, но симптомы, которые лоботомисты пытались устранить своими бесчеловечными процедурами, были в крайней степени феминизированы. В 1947 году Фриман и Уотс сообщили о 20 случаях лоботомии, проведенных с 1936 года: 16 из них — женщины, причем 11 — домохозяйки.

Подобно овариэктомии и клиторидэктомии, лоботомия позиционировалась как способ не дать нездоровым женщинам оказаться в приюте для душевнобольных, в которых на тот момент уже не хватало мест. В эпоху, когда психически здоровыми считались только спокойные жены и матери, практически любые эмоции, поступки и нарушения семейной гармонии воспринимались как повод для лоботомии.

Фриман и Уотс утверждали, что практически все пациентки-домохозяйки находятся в депрессии. Показателем успешности лоботомии было то, насколько покорно женщина возвращалась к своим домашним обязанностям. В 1940-х годах психические заболевания не понимали и стигматизировали. Для врачей, столкнувшихся с «возбужденными», «встревоженными» и «одержимыми» женщинами лоботомия казалась быстрым способом «вернуть пациентку на землю».

С помощью этой операции, длившейся около часа, неврологи обещали предотвратить «годы инвалидности». Они устраняли «эмоциональный компонент» психических расстройств. «Это проще, чем избавиться от зубной боли», — радостно заявляли газеты. Фриман и Уоттс считали лоботомию успешной, если пациентка возвращалась практически в детское состояние. Она могла смеяться, ругаться и впадать в истерику, но это была ничтожная плата за жизнь, свободную от вымышленных болезней и неприятных мыслей. Муж одной из таких женщин сказал, что после лоботомии его жена «стала исполнена беззаботности». Операция лишила ее понимания, что имеет значение, а что нет.

Несмотря на заявления Фримана и Уоттса об успехах, лоботомия часто заканчивалась смертью пациентки. И даже если этого не случалось, качество жизни нередко значительно ухудшалось. Несколько домохозяек скончались либо сразу после операции, либо в течение нескольких лет после нее. Кто-то даже совершал самоубийство.


Элинор Клегхорн
 Нездоровые женщины. Почему в прошлом врачи не хотели изучать женское тело и что заставило их передумать

#однафеминисткасказала

Социализируют не женщины, социализирует всё общество. Вся культура, все живущие вокруг ребёнка люди своими примерами того, как они живут, и какая жизнь и поведение считаются нормой.

И женщины вообще-то тоже выращены этим же самым патриархальным обществом, с чего бы им вдруг начать жить и учить других иначе, если они сами выросли и живут в патриархате? Не многовато ли опять требований к женщинам? Обычным, рядовым женщинам, пытающимся выжить в этом мире - и выживи как-то в патриархате, и осознай патриархат, и в себе его изживи, и еще и мир вокруг себя измени так, чтобы он был без патриархата. Чот дохуя требований-то для обычной женщины, причём требования патриархата никто не отменял, еще и их давление преодолей.

Чем дольше я читаю угрозы и оскорбления, получаемые женщинами, тем яснее вижу, что они укладываются в старые схемы, о которых я здесь говорю. Начнем с того, что если женщина вторгается на традиционно мужскую территорию, то неважно, какие взгляды она выражает, — травить ее будут все равно. Травлю провоцирует не то, что ты говоришь, а сам факт, что ты делаешь это. Об этом свидетельствует содержание угроз и оскорблений. Здесь легко предсказуемый набор из обещаний взорвать, изнасиловать, убить и прочих мерзостей (как бы легко я это сейчас ни перечисляла, не думайте, что получать такие сообщения поздним вечером не страшно). Но значительная их часть направлена на то, чтобы заставить женщину замолчать. «Заткнись, сука» — это обычный рефрен. Либо присутствует угроза лишить женщину способности говорить. В одном твите мне написали: «Я тебе отрежу голову и трахну ее». @Headlessfemalepig — такой ник в «Твиттере» выбрал человек, угрожавший американской журналистке. Еще одна женщина получила твит «Надо бы тебе вырвать язык».

Вся эта грубость и агрессия направлена лишь на то, чтобы не пустить женщину в мужской разговор или вытеснить из него. Трудно не увидеть связи между этими выпадами злопыхательства в «Твиттере» — в большинстве случаев это не более чем выпады — и поведением мужчин в палате общин, так громко перебивающих ораторов-женщин, что просто невозможно услышать, что те говорят. (Рассказывают, что в афганском парламенте просто отключают микрофон, когда не хотят слушать женщину.) Будто в насмешку, женщинам, которым адресована вся эта брань, часто дают благонамеренный совет, обеспечивающий именно тот результат, какого добиваются участники травли: чтобы женщина замолчала. «Не отвечайте на оскорбления. Не обращайте на них внимания: ведь этим людям только того и надо. Молча отправляйте “в бан”». Это очень похоже на старый «добрый» совет женщинам «смириться и помалкивать», и так мы рискуем без боя оставить нашу площадку во власти хулиганов.

Ладно, диагноз ясен. А есть ли действенное лекарство? Хотела бы я знать — как и большинство женщин. Нет такой компании подруг или коллег, в которой не обсуждали бы каждодневные проблемы, возникающие в связи с «вопросом мисс Триггс», будь то в офисе, зале заседаний, совещательной комнате, на семинарах или в палате общин. Как сделать, чтобы меня услышали? Чтобы восприняли мою мысль? Как мне стать полноправной участницей обсуждения? Не сомневаюсь, некоторых мужчин тоже занимают подобные вопросы, но если что и роднит женщин любого происхождения, политических взглядов, занятий и профессий, так это классический опыт неудавшегося вступления в беседу: вот вы присутствуете на совещании, высказываете свое мнение, повисает короткая пауза, а затем, через несколько тягостных секунд, кто-то из мужчин продолжает с того места, где остановился: «Так вот, я говорю, что…» Как будто вы вообще не раскрывали рта, и в итоге вы злитесь и на себя, и на мужчин, которым безраздельно принадлежит разговор.

Тем же, кто сумел заставить слушать себя, чаще всего приходилось прибегать к той или иной разновидности «андрогинной» стратегии, как Амезии на Форуме или Елизавете в Тилбери, сознательно копировавшим мужскую риторику. Так поступала и Маргарет Тэтчер: учась говорить публично, она намеренно осваивала нижний регистр, чтобы добавить властности, которой, по мнению имиджмейкеров, не хватало ее высокому голосу. Если это помогло, наверное, было бы неразумно от такой меры отказываться. Но все ухищрения подобного рода ведут к тому, что женщина все равно чувствует себя посторонней, играющей на публике роль, которая ей не свойственна. Проще говоря, притворяться мужчинами — это может быть временным выходом, но никак не помогает решить проблему.


Мэри Бирд

#однафеминисткасказала


Моя ассоциация по касательной, но уж очень свежая.

Разговариваю я с мамой. Она выстраивает такую цепочку: люди выбрасывают животных, иногда специально делают, чтобы те не выжили, что с людьми не так, неужели так было и раньше, а вот читаешь Гамсуна, там женщина родила, пошла в лесу закопала и дальше живет, и ничего, такая норма жизни.

Окей, если я правильно помню, не живого закопала, но смысл понятен, логика понятна. Я естественно без паузы говорю, мол что Гамсун мог знать и понимать о мире женщины? Что его герой мог знать и понимать о ее мире? Да ничего. Как автор, он показывает мир, увиденный героем. В рамках мира романа мы видим только то, что видит и понимает герой. Но и герой видит и понимает только то, на что в принципе способен автор. И если автор дальше своего мужского опыта не видит, то у героя шансов нет. Ладно уж отделять мир литературы от мира реальности. Но ничего не поделаешь — проникает одно в другое. Надо помнить, что мужик не знает и не понимает (и обычно не хочет, в смысле слепое пятно).

Ну я на святое покусилась, конечно. Сразу началось вот это все про кто ты такая вообще, чтобы великого писателя судить, да что ты вообще знаешь.

Проблема, конечно, не во мне. У мамы отсутствует презумпция моей информированности — это да. Но даже если бы я диссертацию именно по гамсуну защитила, это никак бы мне не помогло.

«Ты вообще кто?» — это голос патриархата, который использует тело женщины. Натурально демон. Вот все киношки про вселившихся в людей всяких там сущностей — буквально оно. Когда она говорит «ты вообще кто?», она говорит «мы все, женщины, вообще кто? Мы никто, мы функции. А функциям слова не давали».

#однафеминисткасказала


Никто при этом не ждет от мужика где его аргументы. А то зашёл с ноги, высказался и мы скачи вокруг него, да сфигали? Пусть докажет