Сто четвёртый день

Мариуполь, море у поля, синее и подсолнухи,
Цвет твой выкручен до упора, еда навсегда подсолена.
Это дети этого города, им много и мало лет
Их счастливая жизнь распорота, города больше нет.

Мариуполь, в море упала солнца рубашка рваная,
Вот лежит на руках у папы девочка годовалая,
На ребёнке мамино платье - в пять раз для тепла сложить.
Она разучилась плакать, он разучился жить.

Мариуполь, меры у боли нет и предела нет её,
Лишь смотреть вперёд, в голубое, за руинами незаметное.
- Расскажите, куда вас вывезти, где милей прорастать вам заново?
- Всё равно, нам уже не вынести, если можно - куда-то зА море.

Вереницы, вагоны - сколько их? Целый город - примерно столько.
Изувеченные осколками, превратившиеся в осколки.
- Мама долго не шла, мы ждали её, но потом соседей спросили.
Если можно, то нас в Италию, там на улицах апельсины.

Мариуполь, мама ей пела и нещадно врала мелодию,
Ей не нравилось, но терпела, а потом понравилось вроде бы.
Заплетала волосы длинные.
Рана ещё кровит.
Не хилися, червона калино, маєш білий цвіт.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #усебудеукраїна

Если вы хотите помочь людям из разрушенных городов добраться до Европы и до безопасности: PayPal организации Rubikus e.V. paypal@rubikus.de

Почему именно женщины в текстах женщин изображаются как самые ревностные охранители уродующих женщину патриархатных норм и стереотипов.

Можно предположить, что здесь писательницы обозначают (насколько осознанно, другой вопрос) "болевые" моменты положения своих сестер в патриархатном социуме.

Сфера возможной самореализации женщины и набор предлагаемых ей санкционированных, легитимных ролей настолько ограничены, что это с необходимостью вызывает проблему конкуренции, соперничества, борьбы за место, за статус, который зависит чаще всего от мужчины, при котором женщина "пристроена".

Второй момент, который акцентируется, тесно связан с первым. Принятие на себя функций контроля за поведением "заблудшей", публичное осуждение ее в форме молвы, общественного мнения, позволяет членам "женского ареопага" идентифицировать себя как нормальных, добродетельных женщин, статус которых вполне узаконен.
Страх оказаться в маргинальной ситуации, в роли "чудовища", естественный для любого члена социума, для женщины много острее, чем для мужчины.

Однако, с другой стороны, (и это, может быть, самое важное) — принадлежность к числу тех, кто надзирает и судит, дает "цензорам в чепцах и шалях" ощущение власти: недаром возникают метафоры суда, тайной канцелярии, "слова и дела", цензуры — институтов, реализующих механизм государственной власти над личностью. Не имеющие в патриархатном обществе свободы самореализации члены "женского круга" сублимируют чувство неполноценности, присваивая себе функции контроля за соблюдением приличий.

Охраняя заветные стереотипы женственности, женщины ("тетушки") как бы перемещаются из маргинального положения в ряды первых, обладающих правом голоса, недаром в этих ситуациях они перенимают атрибуты, связанные обычно с образами мужчин и мужской власти: получают возможность говорить и судить, обладают "пристальным взглядом (gase), что, как правило трактуется как мотив "вуеризма". Джо Эндрю обращает внимание на то, что женщины-сплетницы в начале "Суда света" маскулинизируются: они вооружаются умственными лорнетами, — то есть получают мужские атрибуты и изображаются с помощью милитарных метафор.

...

Функция власти женщин связана именно с мотивом молвы, слухов, то есть речи. Один из главных признаков женщины внутри патриархатной культуры — ее немота, отсутствие у нее собственного языка, дискурса, внутри которого она могла бы выразить свои желания.
Как субъекты молвы женщины кажется получают свою речь, но трагическая парадоксальность ситуации в том, что с помощью молвы они, как мы уже говорили, охраняют и укрепляют патриархатный дискурс, их же порабощающий.

Механизм молвы помогает сделать жизнь женщины более публичной, подконтрольной, не принадлежащей ей самой. Молва оказывается женской речью продлевающей ситуацию женской немоты.


Ирина Савкина
Провинциалки русской литературы (женская проза 30-40-х годов XIX века)

БЫЛИЧКА


рассказывала тетка в том дому
никто не ночевал по одному
не мудрено когда такие страсти
творились заполночь
не обладая властью
всю эту бесовщину на корню
пресечь на раз дед свел её к нулю
продать избу решившись в одночасье

вещала тётка были мы детьми
все как один побитые плетьми
и голода и страха и разрухи
но про такое разве что старухи
беззубым ртом мочаля снедь и речь
твердили нам затем чтоб уберечь
от всяческих соблазнов и пороков

мы растопили жарко в доме печь
втроём собравшись
чтоб гостей стеречь
незваных и топорик у порога
был припасён и двери на крючок
забрались на полати и молчок
оставив на столе коптить коптилку

а заполночь они вошли как есть
темны лицом по счету ровно шесть
и холодок осел у нас в затылках
они же стали пить себе да есть
стол засиял как скатерть самобранка
а мы глядели словно три подранка
не смея даже слова произнесть

и гости молча трапезу вели
беззвучно над столом сводя стаканы
их лица и размыты и туманны
зияли как зияет пустота
снедь исчезала не достигнув рта
и вдруг пропала будто канув в воду
пустили гости 'по кругу колоду
и долго били картами об стол
пока не вышел между ними спор
а после спора стал быть вышла драка
они достали помнится ножи
и вкруг стола друг друга положив
опали пылью

взлаяла собака
и спохватившись кочет прокричал
и темнота раздвинула границы
впустила свет
чтоб после повториться
и снова стать началом всех начал


Алёна Рычкова-Закаблуковская

К СИЛЬВИИ ПЛАТ

о Сильвия, поставил на меня силок
на ситцевых полях в мелкую клетку

да, поставил на меня силок,
на льняных полях в рубчик

хочет меня поймать
окольцевать, о Сильвия, хочет
на хлопковых полях, мягких как забытье,

обозначить меня, занести в какой-то реестр,
как отмирающий вид, Сильвия

привязать меня, как за ногу, за пару-тройку детей,
чтобы никогда не смогла оставить его, а только:

– мять эти поля в клетку,

– орошать потом эти поля в рубчик,

– обессиливаться и седеть
на хлопковых этих полях, мягких как забытье

о Сильвия, отчего женщина должна платить за свободу
больше, чем Америка?


Галина Крук

Сто пятый день: статистика

Двадцать тысяч людей читают в фейсбучике
Слова, которые не остановят войн.
Много ли это, мало?
Двадцать тысяч людей пострадали в Буче.
Каждый второй из них остался живой.
Каждая третья мама.

Двадцать тысяч людей идут в Лужники
Старательно зигуют там за футболки.
Камера наезжает.
Двадцать тысяч людей сидят за стихи,
За ленточку, за плакатик. Возможно, больше.
Многих уничтожают.

Двадцать тысяч историй звенят по чатам.
Куда везти ребёнка с тяжким ранением?
Где могут принять приют?
Им некуда возвращаться, что сообщать им?
У нас тут девятый месяц, на сохранении,
А въезд опять не дают.

Двадцать тысяч секунд - это пять с половиной
Часов, то есть столько сна и влезает в сутки.
Песок на зубах хрустит.
Когда наконец-то мир и придут с повинной
Все эти подонки, все эти суки,
Вряд ли их кто простит.

Двадцать тысяч букв на немецком, чешском
И вот ребёнок едет, больница примет,
Следующая заявка.
Двадцать тысяч имён, что звучат так честно,
Что не узнав лица, ты запомнишь имя.
Рита. Фируза. Янка.

Двадцать тысяч людей читают фейсбук.
Двадцать тысяч людей. Сорок тысяч рук.
Двадцать тысяч историй.
Это уже не сон, а привычный фон.
Это не спринт, говорят, это марафон,
Плакать не стоит.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #победадобра

Война. День 105


Берлин, посольство Украины, очередь из людей,
паспорта, лица, немецкая тишина,
лица Украины, как флаги ее, везде.
В Берлине лето, в Украине - война.
Хочется подойти и обнять вон ту девочку, вот этого подтянутого старика,
хочется кричать, топать ногами, разбить стекло.
Они еще не знают, что с ними будет, но пока
они стоят в очереди из живых, и это значит - им повезло.


Людмила Херсонская

Судьба пифии


Старуха сидит в углу, прядет шерсть и бормочет
эта нить - для начала мира
смотри, кровь еще стекает по нитке
рыба кладет икру на стенках мягкой утробы
в далеком море
смотри, как головы созревают
время собирает их, бокалы наполняются и опустошаются
часы бьют на стене
Мухи оставляют следы
искусство добавлять желтые пятна на стеклянную стену и вещи
Она плохо видит, но ее взор проникает на другую сторону
она говорит быстро и долго на ухо миру,
не желающему взрослеть и учиться самостоятельно
он полон инфантильных стариков с пергаментной кожей
и воспаленными глазами
таймерням,
которые плавают по поверхности вод,
наивно думая, что темно в мрачных глубинах,
и освещая поверхность,
Пока фальшивые ясновидицы задирают юбки,
уткнувшись в свеженапечатанные газеты
Пока лжепророки надевают облачение
и проповедуют воздержание от незрелых плодов
и материальных благ,
их набитые карманы касаются пола
(тяжело, слишком тяжело служить Тебе, Господи),
пока дети мечтают о лучшем мире,
ломая ноги о слишком высокие пороги,
которые установили для них отцы,
пока всё идет по загадочному плану,
старуха разговаривает с пряжей, притворяясь безумной, и говорит правду,
потому что только безумцы могут себе позволить
впасть в немилость, говоря тщетную правду
об этом мире,
где люди мягко скользят в свою пустоту,
убирая комнаты и отбеливая зубы кстати,
улыбаясь тускло мягкой вате новых времен,
засовывая шарики воска в уши, чтобы не слышать
чтобы их дневной сон не нарушало
скучное ворчание старухи,
подобное телевизору, который не можешь выключить
никто не обращает внимания на ужасную пифию,
не желающую заткнуться
Ты - глупая старушка в девичьем платье, висящем на морщинистом теле,
у старух больше нет никаких обязанностей,
никому не нужны твои пророчества и видения,
отвергнутые пророки
сидят на каждом углу,
неприлично в твоем возрасте принимать опиаты,
ливень презрения
Правители не склоняют головы, приходя к ней,
теперь они просят о милости другого бога, думая, что могут его подкупить,
как его чиновники
кто-то достаточно дерзок, чтобы столкнуть ее со стула,
который она носит с собой повсюду
Пифия встает и сметает пыль
Сияние ее глаз пугает всех, кроме детей
Они путаются в ее платье, радуются ее яркой одежде, счастливы
ужасному тону ее пророчества,
каждому из них она дает нить пряжи
и шепчет им на ухо,
что дети спасают мир
от тухлых жадных стариков


Таня Ступар-Трифунович
Перевод Ольги Брагиной

Раньше она боялась,
что превратится в старуху,
кормящую дворовых кошек.
Теперь она боится,
что у неё не хватит денег их прокормить.
Впрочем, имеются некоторые сбережения.

Людмила Херсонская

Реальность угнетенных такова, что само их существование означает, что они до определенной степени принимают свой низший-колонизированный-второстепенный статус. Воспитанные в ненависти к себе, они идентифицируются с угнетателями, а не со своими. Отсюда возникают такие феномены как черные, отбеливающие кожу и выпрямляющие волосы, или женщины, впадающие в ужас при мысли о женском президентстве.

Женщины Советского Союза боролись и поддерживали революцию. Однако, вследствие искренней надежды на то, что революция автоматически избавит их от подчинения и эксплуатации в той же мере, что и мужчин, или, что еще хуже, вследствие полного непонимания женщинами собственных интересов, Октябрьская революция осталась актом мужской власти, хотя женщинам и перепали некоторые послабления. По сей день Советским Союзом правят мужчины; интеграция женщин в ряды рабочих означает просто перемещение их вспомогательного, обслуживающего положения в трудовую сферу. Советские женщины – это учительницы, врачи, ассистентки, работницы общепита. А когда они возвращаются домой, от них ожидают, что они будут продолжать подчиняться мужчине, выполняя всю домашнюю работу, готовя пищу и отвечая за воспитание детей.

Для радикальных женщин важно извлечь уроки из этих прецедентов. Отношения доминирования-подчинения между мужчинами и женщинами никогда не отменялись и не оспаривались. Вместо этого от нас требовалось отождествлять свое освобождение с их свободой… или обвинять в нашем униженном положении экономическую структуру вместо того чтобы противостоять очевидной заинтересованности мужчин не выпускать нас с «нашего места». Мы никогда не настаивали на включении в программу женского освобождения так же откровенно, как это делали мужчины, требуя своего освобождения от эксплуатации. Мы никогда не спорили и не требовали от мужчин отказаться от своего господствующего положения, иначе мы не будем работать на их революцию. Мы никогда не боролись за главное, надеясь, что решение второстепенных задач принесет нам свободу. И мы пришли к тому, что революция просто перенесла мужское господство, патернализм и мужскую власть в новую экономику.

Энн Коэдт из сборника «Записки первого года» 1968

В один из дождливых майских дней 1988 года в Центральном Доме Литераторов на первой конференции, посвященной экологии, я встретила прозаика Ларису Ванееву. После московского совещания молодых писателей мы не виделись с ней пять лет. Тогда, пять лет назад, она поразила всех своей сияющей гордой красотой, длинной русской косой до пят и своей блестящей резкой прозой. Сейчас же она сидела где-то сбоку, стесняясь и как будто чего-то боясь, поникшая, без косы, бедно одетая. Я испуганно смотрела на нее и тот же испуг я прочла в ее глазах — я была ее зеркальным отражением: тот же поникший ободранный вид, тот же потухший взгляд. «Что с тобой случилось?» — спросили мы друг друга одновременно.

Так что же с нами случилось? Что же случилось со мной?

Пять лет назад я закончила Литературный институт, закончила с отличием, мой институтский рассказ «За сайгаками» был напечатан в «Литературной учебе» и сразу принес мне известность и даже славу в литературных кругах, критики назвали его лучшим рассказом года — казалось, литературная и профессиональная будущность мне обеспечена. Но после института я столкнулась с довольно стойким и мощным сопротивлением. Меня не брали на работу в редакции журналов; главные редакторы, в основном мужчины, оглядывали, говорили: «Вы молодая женщина. Вдруг уйдете в декрет? Мы вас понимаем, но поймите и нас!» Я понимала и уходила все дальше и дальше, все ниже и ниже. В результате с отличным дипломом, который давал мне право поступить в аспирантуру, но куда меня не взяли из тех же соображений, что я молодая женщина и могу вдруг родить, я оказалась на самом низу социальной лестницы: я устроилась на такую экстравагантную работу, как заливать зимой катки во дворах для детей. В страшные морозы я стояла со шлангом в руках, из которого била струя и сочиняла очередной рассказ. Но это не главное. Мы были фанатиками литературы, фанатиками прозы, для многих из нашего поколения писательский труд — свят, он похож на почти религиозное служение Слову. И поэтому работать можно было где угодно и кем угодно, лишь бы было время и небольшие средства для писательства, для служения. Но тут меня поджидали неожиданности. Редакции, куда я относила свои рассказы, мне стали отказывать. Редакторы-мужчины говорили мне: «Это бабья проза! Пойми, мы не можем печатать все эти ваши бабьи вопли-сопли!» Или: «Ты пишешь о женщинах. Но ваши чисто женские проблемы никому не интересны». Иногда просто нарывалась на грубости: «Ты пишешь, как будто вечно беременная!» Или: «Нас не интересует женская психопаталогия».

Это было похоже на травлю. От этого можно было впасть в уныние и сойти с ума. Потому что все эти слова говорили мне не чужие люди, а мои же бывшие однокурсники, с которыми мы только что учились в Литинституте на одном семинаре прозы, и они писали похуже, были троечниками, и всегда очень высоко отзывались на этих же семинарах о моей прозе, но, получив властное место в редакции, говорили уже не свои слова, а слова общепринятые: «Женщина не может написать полноценную художественную вещь. Это доказала мировая история литературы. Все имена женщин, оставшихся в истории литературы, — исключения. Исключения и Цветаева, и Ахматова».

Уже началась перестройка, а наши мужчины продолжали вести эту политику дискриминации. Уже напечатали Татьяну Толстую и Людмилу Петрушевскую, прорвавшихся на страницы благодаря не только своему таланту, но и своему бурному темпераменту, но это были именно те исключения, подтверждающие правило, — по словам тех же редакторов-мужчин, которые в это время даже сплотились в нежелании пропустить на страницы еще кого-нибудь из женщин.


Светлана Василенко
Новые амазонки
Об истории первой литературной женской писательской группы

Всё хорошее в мире досталось за так:
солнце светит – я радуюсь яркому свету,
а когда загрущу, то иду в старый парк
и смотрю на людей среди шумного лета.
Чернокожий гимнаст учит сальто крутить
и ходить на руках трех зелёных подростков,
рядом женщина тянет вязальную нить –
тут ли время грустить, если день нежно-розов?
Жить бы жить, оставаться бы век молодой,
тоже сальто крутить на зелёной поляне
и наматывать нить нашей жизни простой –
посмотри, у меня ведь простые желанья.
Наблюдение этих картин в пустоте
позволяет почувствовать место и время,
и деревья стоят по колени в воде,
отражение мира, судьбы отраженье.


Катя Капович

в соцсетях, как и в соцмирах -
радость и смерть, счастье и страх,
кто-то сидит, плачет,
кто-то только начинает быть, значит,
он увидит глазами розы цветы,
канал, скульптуры, дуомо, мосты,
а в моей стране - знаешь только ты -
столько беды, невстреченной красоты,
выпачканных дверей, невыпеченных пирогов,
в красивых музеях мира скульптуры богов,
один без рук, у другого стесано пол лица,
камни - не люди, их можно разрушать без конца,
в некрасивых музеях войны -
трупы без лиц, танки, которые сожжены,
внутренности домов выпотрошены как кишки,
в ресторанах мира гурманы заказывают потрошки,
а мою страну варвары уничтожают дотла,
прикатили в нее волчий мир, пока я спала,
в европе шляпки, биеннале, кто-то новый фильм посмотрел,
в моей стране - выпускной в разрушенной школе и обстрел..


Людмила Херсонская

Сто седьмой день

Раньше в кошмарах изредка наплывало,
Нынче в любой деревне и городке:
Люди, сидевшие много недель в подвалах,
Смотрят толпой квартирку на чердаке.

Кухонька, ванная, спаленка, но без лифта.
Не подойдёт старушкам и старикам.
Тот, кому это достанется, тот счастливчик,
Лес за окном, площадка, киоск, река.

Можно даже с собачкой мелкой породы,
Школа под боком, детям почти что рай.

Да, говорят, а дома вот были розы,
Столик в саду, горячий и крепкий чай.

Вам повезло - убеждают их волонтёры,
Нам повезло - как эхо звучит в ответ,
Знаете, по вечерам приходил котёнок,
А вот однажды взял и пришёл в обед.

Наглый такой, нахальный - и сбросил блюдце,
Дети его любили, назвали Кот.

Это не дом, куда мы хотим вернуться,
Это январь, декабрь, прошедший год.

Лето с вишнёвым вареньем в стеклянных банках,
Знойный троллейбус, ползущий с утра на пляж.
Да, мы уже оформились в вашем банке,
То есть о чём я. Теперь он ещё и наш.

Лес за окном. Повезло, уберёг всевышний.
Я подпишу. Простите, дрожит рука.

Мама, у них тут тоже бывают вишни?
Кухонька, спальня. Площадка. Тоска. Река.
#русскийвоенныйкорабльидинахуй

ПОДРОСТОК


Себя — в подростковом возрасте?
Если бы встретила сегодня,
приняла ли бы за близкую,
хотя она кажется чужой и странной?
Прослезилась ли бы, поцеловав в лоб,
лишь оттого, что у нас
один на двоих день рожденья?
Сколько отличий между нами. Одинаковые
разве что кости, свод черепа и глазницы.
Её глаза кажутся больше моих,
ресницы длиннее, рост выше,
а тело аккуратно одето
в безупречную, гладкую кожу.
Да, нас объединяют родственники и знакомые,
но в её мире практически все живы,
а в моём — из общего круга
почти никого не осталось.
Мы с ней отличаемся кардинально.
Говорим и думаем о совершенно разных вещах.
Она знает мало, но спорит
с настойчивостью, заслуживающей лучшего повода,
я знаю больше гораздо,
однако не точно.
Мне протягивает стихи — рукописи
аккуратным, прилежным почерком,
каким не пишу уже много лет.
Читаю их, читаю.
Возможно, вот этот,
если сократить и в каких-то моментах подправить.
Остальное — ничего дельного
не представляет.
Беседа не клеится.
На её грошовых часиках
время ещё дешево и неточно.
На моих — оно гораздо дороже
и достоверней.
Ничего на прощание, кроме банальной улыбки.
Без сентиментов.
Она мигом исчезает, но в спешке
забывает шарфик.
Шарфик из натуральной шерсти,
в цветную полоску,
связанный для неё крючком
нашей мамой.
Я храню его до сих пор.


Вислава Шимборска
Перевод: Лена Зински

Начнем с высказывания одной из ведущих исследовательниц женских проблем французского философа Симоны де Бовуар. Она выразила свое отношение к нашей теме так: "Женщинами не рождаются, женщинами становятся" - очень лапидарная, точная формулировка.

Мы говорили о том, что общество формирует разные стили бытия, а в итоге обнаруживается довольно очевидная мужская целеустремленность и сила, с одной стороны, и те слабости, которые присущи женщинам "по природе", с другой.

Но ведь это предполагает, что все-таки есть определенные каналы, через которые общество достигает этих целей, например, конкретно определяет господствующее положение мужчины. И эти каналы можно в первом приближении назвать.

...

Маскулинизированный индивид, вознаграждаемый и оплачиваемый, существует на некотором уровне культурного бытия в особом удобном для него режиме. В этом смысле некоторые исследователи (например, Э. Мольтманн-Вендель) говорят о культурно воссоздаваемом нарциссизме. Нарциссизм этот должен быть заложен еще с детства в момент отрыва мальчика от матери, точнее, не только от матери, но и от всей сферы Другого - от сферы женского, которая становится для него опасной, потому что общество ориентировало его на маскулинистские ценности, которые не только отличны от женских и противоположны им, но и просто несовместимы с ними.

Получается, что только любя и защищая себя, мальчик имеет шанс в этой структуре себя сохранить. В результате на протяжении всей своей жизни он оказывается в двусмысленном положении. Эту двусмысленность он смутно сознает, но привык вытеснять ее в себе, хотя об этом и не принято говорить вслух, но, тем не менее, на самом-то деле эта ситуация весьма серьезна.

...

Не случайно один из самых последовательных представителей традиционной системы воззрений Фридрих Ницше писал в связи с этим: "Счастье мужчины зовется "Я хочу!". Оборотная же сторона медали для счастья женщины должна выглядеть так: "Он хочет"", то есть получается, что счастье женщины должно быть сведено к счастью мужчины

Татьяна Клименкова
Женщина как феномен культуры. Взгляд из России

Я помню соседку, которая убегала от пьяного мужа
босиком по грязному снегу,
в ночной рубашке, надетой на полное тело;
Отца, убегающего к любовнице
в открытое окно первого этажа ведомственной квартиры
в тапочках,
потому что мама прятала его ботинки за экраном ванной;
Брата, прятавшегося в холодильнике
от наряда белорусской милиции,
изо дня в день приходившей для ареста.
Прошло много лет.
Я похоронила отца.
Я дождалась брата.
Я купила кроссовки Reebok и термобельё.
Но я так и не научилась бегать.


Сара Зельцер

Мерсели Дженкинс. Проверочный лист для включающего обучения

ТЕКСТЫ, ЛЕКЦИИ И СОДЕРЖАНИЕ КУРСОВ
Говорите ли Вы на гендерно нейтральном языке и используете ли его в текстах, применяете ли слова с отношением к обоим полам, не взирая на интенции автора текста? Если Ваши тексты содержат маскулинные формы грамматического рода [3], отмечаете ли Вы это в аудитории?

Одинаковым ли образом относится содержание Ваших лекций к мужчинам, женщинам, людям разных рас?

Показываете ли Вы и Ваши тексты в равной степени деятельность, достижения, проблемы и опыт женщин и мужчин, а также представителей разных рас? Если в текстах этого нет, предоставляете ли Вы дополнительный материал? Обращаете ли Вы внимание студентов на пробелы такого рода в тексте?

Представляете ли Вы и Ваши тексты карьеру, роли, интересы, способности женщин, представителей разных рас, не стереотипизируя их? Если в Ваших текстах есть стереотипы, указываете ли Вы на них?

Представляете ли Вы на примерах и иллюстрациях (вербальные и графические в Ваших текстах) баланс в отношении гендера и расы? Если в текстах этого нет, Вы это отмечаете?

Отражаете ли Вы и Ваши лекции ценности, свободные от предубеждений на основании пола и расы, и если нет, обсуждаете ли Вы это со студентами?

Включают ли Ваши тексты результаты новых исследований и современные теории феминизма и расы? Если нет, рассказываете ли Вы о тех сферах, где феминизм и изучение расы и этничности модифицируют существующие представления?

Предоставляете ли Вы дополнительные библиографические указания для студентов, которые желали бы изучать эти вопросы? Рекомендуете ли Вы студентам книги, в которых освещаются эти вопросы?

Позволяют ли и поощряют ли студентов Ваши экзамены и задания по самостоятельной работе на анализ характера, ролей, статуса, значимости и опыта женщин и людей другой расы?

Становится ли ясным из Ваших текстов и материалов, что не все люди гетеросексуальны?

ИНТЕРАКЦИИ В УЧЕБНОЙ АУДИТОРИИ

Осознаете ли Вы, что у Вас могут быть гендерные и расовые предрассудки в отношении успеваемости студентов?

Как Вы реагируете на особенности языка / речи (акцент, диалект), которые отличаются от стандарта или от Вашего собственного произношения? Не принижаете ли Вы интеллектуальные способности и информацию говорящего?

Сколько женщин, по сравнению с мужчинами, сколько представителей разных этнических групп Вы вызываете для ответа на вопрос? Кого из студентов Вы зовете по имени? Почему?

Какие из этих категорий студентов участвуют в занятиях наиболее часто, задавая вопросы или делая комментарии? Не является ли это диспропорциональным и не приходится ли Вам специально поощрять других студентов на выступления?

Перебивают ли выступающего? Если да, то кто? Если одна группа студентов доминирует в интеракции, что Вы делаете по этому поводу?

Позитивны ли Ваши вербальные реакции на студентов? Бывают ли реакции презрительные? Поощрительные? Одинаковы ли они в отношении всех студентов? Если нет, то по какой причине?

Нет ли у Вас тенденции обращаться к одной части аудитории чаще, чем к другой? Устанавливаете ли Вы контакт глазами с одними студентами больше, чем с другими? Какие жесты, позы, выражения лица Вы используете в обращении к мужчинам в отличие от обращений к женщинам? К людям разной расы / этничности?


Елена Ярская-Смирнова
Истоки и методы гендерных исследований

Мария или может быть Анна приезжает из командировки домой
выходит из поезда все та же непроснувшаяся трава
у переезда голубое небо но дома нет
удивительным образом нет ничего не осталось
не осталось ничего от деревни и города больше не cуществует
даже страны кажется нет да и страны уже не видно
и планеты нет все погибло и она одна у переезда
смотрит на жухлую траву вернулась из командировки
зачем лучше было не возвращаться.


Лариса Йоонас

когда я буду такая, как мама,
такая же красивая и молодая,
мне исполнится девяносто лет,
я захочу на день рождения французские духи сальвадор дали и губную помаду цвета чили.
чили пишется с маленькой буквы,
это цвет, а не страна на берегу океана,
раньше писали на почтовых открытках желаю
тебе море счастья и океан любви. никого
не захлестнули волны ни того, ни другого.

у мамы добрая улыбка и гладкая девичья кожа,
у меня тоже будет такая,
когда мне исполнится девяносто.


Людмила Херсонская

пам'ять стає сухою як трава в саду літа

(повітряна тривога в більшості областей україни)

я провертаю ключ у поламаному замку
і двері в минуле зачиняються

простір десь там на сході всередині мене
заростає бур’яном небезпеки десь тут і ніде

провалитися в терикон – улюблена лякалка з дитинства

(увага всі в укриття)

що ви зараз відчуваєте
питають чи не в кожному інтерв’ю

кригу krieg
розочкою донбасу порізане горло
скло вкраденої молодості в руках і ногах

ці красиві метафори – криве дзеркало літератури

я не можу згадати
що відчуваю

(увага відбій повітряної тривоги)

і виношу себе за дужки

11.06.2022

я не знаю, как к этому относиться —
прекрасное решение любой непонятной жизненной ситуации
философское в некотором плане
пока незнание длится
ты ей смотришь в глаза
полные птиц
видишь тревожные искры
волну подступающего страха
внахлест перекрывая
что делать? кем быть?
я сегодня слегка раненый аксолотль
недоросль человека
нам не уберменш выход из нео-тени
а хотя бы просто обычный ответственный добрый заботливый взрослый
пока длится незнание
можно выпить, позавтракать, сходить на работу, вернуться в себя
попасть на перформанс
прочесть книгу и краткие восторженные отзывы на обороте
пока можно не относиться никак
всё становится как-то не связано
с тем, к чему не нашел отношения
и можно какое-то время не быть
вместе с тем, чего нет
пока не придется себя обнаружить


Екатерина Ким