Когда мне было чуть больше двадцати, я не задумывалась о том, что женщины, черпающие свою силу в красоте, на самом деле находились в долгу перед мужчинами, чье желание в первую очередь давало им эту силу. Именно эти мужчины все контролировали, а отнюдь не женщины, которыми восхищался весь мир. Столкнуться с этой реальностью значило признать, насколько в действительности ограничена моя власть – насколько ограничена власть любой женщины, когда она выживает или даже преуспевает в мире как вещь, на которую смотрят.


Эмили Ратаковски
Мое тело

Стирка была, пожалуй, самой ненавистной работой для всех викторианских женщин. Любая женщина, способная заплатить за то, чтобы стиркой вместо нее занимался кто-то другой, пользовалась этой возможностью. Стирка была сопряжена с тяжелым физическим трудом и полностью нарушала привычный распорядок дня.

В 1837 году котел для нагрева воды по-прежнему оставался редкой роскошью. В большинстве домов воду для стирки грели на огне или на кухонной жаровне, в чайниках или кастрюлях. Естественно, это мешало готовить еду в течение дня и, кроме того, заставляло экономно использовать ресурсы. Стирка была масштабным мероприятием, требовавшим очень много тепловой энергии, много свободного места и еще больше времени. Поэтому стирку необходимо было запланировать заранее, позаботившись о том, чтобы все поели, освободив нужное место и посуду и временно отложив все остальные дела.

Перед началом стирки женщина просматривала белье, проверяя, нет ли на ткани прорех и потертостей. Процесс стирки был настолько интенсивным, что любая маленькая дырочка могла быстро превратиться в огромную дыру, поэтому все, что требовало починки, немедленно чинили. Затем вещи сортировали по степени загрязнения и по типу ткани. Шерстяная одежда требовала более бережного отношения, чем хлопковая и льняная, а некоторые виды хлопка выдерживали более жесткую стирку и отжимание, чем другие. Ошибки на этом этапе могли дорого обойтись.

Рассортированное и заштопанное белье замачивали. Стирка хорошо замоченной одежды требовала намного меньше усилий: уличная грязь растворялась в воде, другие пятна в результате длительного замачивания становились слабее — насыщенные водой волокна ткани разбухали, сбрасывая с себя большую часть загрязнений. Во многих семьях замачиванием белья занимались по субботам. Корыта для стирки снимали и начисто протирали, затем ставили в углу кухни (или судомойни, если она была в доме), чтобы они не мешались под ногами, и наполняли водой, которую приносили в ведрах из колонки, колодца или местного ручья. Прежде чем класть белье, в воде могли развести горсть стиральной соды.

К утру понедельника белье достаточно отмокало, и можно было приступать непосредственно к стирке. В течение дня всей семье приходилось довольствоваться холодными остатками воскресного обеда, поскольку жаровню использовали для нагрева воды. Трудовой день и так начинался рано, а когда предстояло выполнить столько работы, многие женщины поднимались на несколько часов раньше обычного (еще одна причина, по которой стирка была непопулярна). В жаровне разводили огонь, все имеющиеся в хозяйстве кастрюли и чайники наполняли водой и не без труда доставляли на кухню. Все предварительно замоченное белье как можно тщательнее отжимали. После этого нужно было избавиться от грязной воды. В большинстве домов ее снова переливали в ведра и выносили на улицу в канаву или сточную яму (участок земли, засыпанный щебнем или прикрытый решеткой, где вода могла впитаться в почву, не создавая грязных луж) — домов с внутренней канализацией было очень мало. К этому времени самый маленький чайник достаточно прогревался или даже начинал закипать, и воду из него можно было использовать, чтобы превратить мыло в пену (в холодной воде мыло не действовало). В теплой воде с небольшим количеством мыла застирывали воротники, манжеты и все то, что особенно пачкалось от жира и пота. Если в доме имелась достаточно большая кастрюля, после первичного застирывания одежду примерно полчаса кипятили на жаровне. Впрочем, обычно это было нецелесообразно — во всяком случае, для больших вещей, таких как простыни, — поэтому большие вещи чаще складывали в корыто и заливали горячей водой.

Затем белье начинали отбивать или встряхивать. Здесь действовал тот же принцип, что и в современной стиральной машине, — одежду очищали путем энергичного взбалтывания в воде. Современная стиральная машина делает это, вращая одежду в барабане, так что вещи непрерывно ударяются друг о друга и о стенки барабана, благодаря чему вода проходит сквозь волокна тканей. В результате грязь отстает от поверхности одежды. В средневековой Британии для этого колотили мокрое белье большой палкой, по форме очень похожей на крикетную биту. В викторианской Британии белье перемешивали и колотили в корыте с помощью мешалки (dolly), которая выглядела как маленький трехногий табурет на длинной ручке, или колотушки (posser), напоминавшей большой колокол, тоже на длинной ручке. И мешалка, и колотушка позволяли женщине бить и энергично перемешивать одежду стоя, не наклоняясь к ванне. Опираясь на собственный опыт, я могу подтвердить, что это тяжелая работа, но все же не такая тяжелая, как стоять на коленях на полу, уже мокром от разлитой воды, и стирать одежду руками.

Как правило, получаса такой усердной «стирки» хватало, чтобы избавиться от грязи. После каждую вещь отжимали. Обычно хозяйка делала это вручную, а затем аккуратно выносила всю грязную воду и вместо нее наливала в корыто чистую воду, чтобы прополоскать одежду. За этим следовало второе отжимание, и корыто снова наполняли чистой водой. Теперь в воду добавляли немного синьки, которая делала вещи ярче (аналогичный синий краситель можно найти в современных моющих средствах). В викторианские времена синька была особенно нужна при стирке, чтобы нейтрализовать желтоватые пятна, оставленные мылом. Однако если синьку недостаточно тщательно разводили в воде, на белье могли появиться голубые разводы.

Процесс отжимания значительно упрощался, если семья могла приобрести отжимный каток для белья. Он предназначался для выжимания воды из влажного белья на каждом этапе стирки: между замачиванием и собственно стиркой, между стиркой и полосканием, между полосканием и полосканием в синьке, между полосканием в синьке и развешиванием на веревки. Каток состоял из двух деревянных роликов, соединенных пружиной, которая позволяла им раздвигаться, когда между ними проходило белье. Благодаря пружине ролики могли пропускать ткань разной толщины. Каток, безусловно, значительно облегчал процесс стирки, поскольку с его помощью вещи можно было отжать намного тщательнее, чем вручную, и при их перемещении из одного корыта в другое выплескивалось намного меньше воды. Кроме того, при работе с катком меньше страдали руки. И наконец, каток нередко сокращал количество полосканий, поскольку намного эффективнее отжимал из ткани мыльную воду.

После того как партию белья пропускали через отжимный каток или каландр, дело было практически сделано — оставалось только развесить белье на просушку. Увы, в редком хозяйстве требовалось постирать за один раз только одну партию белья — в большинстве случаев их набиралось четыре или пять. Поэтому имело смысл начинать с самых деликатных и самых чистых вещей и постепенно переходить к более грубым и грязным. Это позволяло повторно использовать воду, вместо того чтобы четыре раза заново наполнять корыто для каждой новой партии. Женские чепчики, кружевные салфетки и другие тонкие и изящные вещи (если вам повезло их иметь) стирали в первую очередь, рубашки, панталоны и ночные сорочки — во вторую. За ними следовали скатерти, простыни и наволочки (как правило, по количеству партий) и наконец наступала очередь фартуков, кухонных полотенец, гигиенических салфеток и подгузников.

Я испытала на себе все радости и неудобства викторианской стирки, поскольку уделяла ей очень много времени в своей карьере, и могу с полной уверенностью заявить — это действительно очень тяжелая работа. День, потраченный на стирку, совершенно выматывает, и неудивительно, что многие женщины того времени упоминали в дневниках, что в день стирки чаще обычного возникали ссоры. Трудно сказать, что было более утомительным — перемешивать белье в корыте или ходить туда и обратно с ведрами воды, но в совокупности эти задачи оставляли женщину совершенно без сил. Лично мне не доставлял особенного неудобства густой пар, наполнявший кухню, словно туман, однако я тяжело переносила постоянные перепады температуры, когда после работы в помещении с кипящими кастрюлями приходилось выходить на холодную улицу с ведрами воды. (Даже в викторианские времена это считалось вредным для здоровья.) Чтобы управляться с тяжелыми корытами для стирки и с тяжелым мокрым бельем, требовалась большая физическая сила. По словам Кейт Мэри Эдвардс, «чтобы поднять большое деревянное корыто, нужно быть сильной, как мужчина… даже если в корыте нет мокрой одежды».

Трудно представить всю эту суматоху даже в обстановке просторной современной кухни, не говоря уже об однокомнатном викторианском доме. Испускающие пар кастрюли и чайники кипели весь день напролет, повсюду стояли корыта и тазы, мокрое белье, с которого капала вода, перекладывали туда и обратно, а о чистоте пола, по которому ходили взад-вперед с ведрами чистой и грязной воды и углем для жаровни, и речи не шло.

Согласно переписи 1861 года, 167 607 человек в это время работали в профессиональных прачечных. Из них 99 % составляли женщины. В 1901 году общая цифра возросла до 205 015 человек. В отличие от многих других предприятий, здесь число замужних женщин превышало число одиноких. Большинство работало в небольших прачечных, многие брали стирку на дом. Больше всего прачечных (около 50 тысяч) насчитывалось в Лондоне, хотя немало их было также в портовых городах, в Оксфорде, Кембридже и на популярных морских курортах. Везде, где находились крупные учреждения или наблюдался сезонный приток жителей, появлялось больше работы для коммерческих прачечных. Например, в Глазго проживало более 3500 прачек, а в деревне Хедингтон на окраине Оксфорда платной стиркой занималось почти все взрослое женское население. Работать приходилось сверхурочно, платили мало, но эту работу не нужно было долго искать, и она не требовала денежных вложений или дополнительного обучения. Кроме того, эта профессия позволяла совмещать работу с выполнением домашних обязанностей. Женщины, стиравшие на дому, могли одновременно заниматься другими делами и присматривать за детьми. Их, кстати, нередко привлекали к стирке.

Мой опыт исторической стирки убедил меня в том, что появление стиральной машины с приводом стало одним из главных условий освобождения женщин — благодаря изменениям, которые это изобретение повлекло, его можно поставить в один ряд с контрацепцией и избирательным правом.


Рут Гудман
Как жить в Викторианскую эпоху. Повседневная реальность в Англии XIX века

Так называемые «феминистки различия» тем временем начали утверждать, что стремление женщин быть «равными» мужчинам стало результатом введения их в заблуждение в той мере, в какой эти стремления были связаны с отказом от тех аспектов их гендера или пола, которые наделяли их опыт и субъективность уникальностью. Как быть с деторождением и материнством? Как быть с женской сексуальностью и женской субъективностью? Как быть с женским сознанием и даже самой женственностью?

Они утверждали, что добиваться андрогинного равенства в качестве бестелесных существ – значит принуждать самих себя к ассимиляции, то есть пытаться соответствовать (мужским) ценностям и стандартам, которые женщинам не свойственны. В ответ те, кто намеревался построить гендерно-нейтральное общество, предупреждали, что подобные рассуждения наивны: признать сущностные различия между женщинами и мужчинами – значит оставить открытой дверь именно для тех возмутительных разграничений, которые долгое время служили основанием для угнетения. Различие – это рычаг патриархата, следовательно, женщины должны продолжать стирать все половые и гендерные различия, чтобы к ним относились как к полностью равным, каковыми они были и остаются.

Дебаты, в рамках которых между «различием» и «равенством» создавался конфликт, бушевали в 1980-е и 1990-е годы по обе стороны Атлантики, порождая в процессе множество разнообразных размышлений о значениях и отношениях этих терминов. Вероятно, есть доля истины в общем наблюдении, что европейским феминисткам, особенно из Италии и Франции, было удобнее превозносить различие, в то время как их англо-американские коллеги более настойчиво выступали за равенство. Но такие четкие границы имеют тенденцию разрушаться в ходе прямого столкновения, когда мнения по обе стороны Атлантики растворяют любую простую или прямолинейную дихотомию. Историки феминистских движений указывают на то, что равенство и различие всегда были связаны друг с другом, и активистки делали акцент то на одном, то на другом.

Действительно, как утверждает историк и теоретик феминизма Джоан Скотт в своем важном исследовании, иначе и быть не могло. По ее мнению, «равенство» и «различие» не только связаны друг с другом, но и формируют смысл друг друга. В этом и заключается основополагающий «парадокс» феминизма. «Феминизм был протестом против исключения женщин из политической сферы», – заметила она. «Его цель заключалась в том, чтобы устранить “половые различия” в политике» и таким образом достичь равенства. Но для этого он выдвигал требования от имени отдельной группы, «женщин», которую он дискурсивно создавал через апелляцию к «половым различиям». «В той мере, в какой он действовал в интересах “женщин”, – отметила Скотт, – феминизм производил “сексуальные различия”, которые он был призван ликвидировать».

Ответом Скотт на этот парадокс, по сути, было его принятие вместе с отказом от того, что она считала вводящими в заблуждение альтернативами бинарности равенства и различия, которую она стремилась деконструировать. «Когда равенство и различие ставятся в дихотомическую пару, – отмечала она в другом тексте, – они образуют структуру невозможного выбора. Если выбрать равенство, то придется воспринимать различие как его антитезу. Если выбрать различие, то придется признать, что равенство недостижимо». Следствием подобного шантажа стало, с одной стороны, замалчивание того факта, что различие всегда присутствовало в конструкции равенства, и, с другой – предположение, что одинаковость является единственной основой, на которой может быть установлено равенство. Единственная альтернатива, по ее мнению, заключается в том, чтобы «отказаться от противопоставления равенства различию и непрерывно настаивать на различиях – различиях как условии индивидуальных и коллективных идентичностей, различиях как постоянном вызове фиксации этих идентичностей, истории как повторяющейся иллюстрации игры различий, различии как самом смысле равенства»


Дэррин Макмахон
Равенство. От охотников-собирателей до тоталитарных режимов

Одним из средств конструирования символических границ между Своими и Чужими и выступает стереотипизация. Инаковость есть знак "не-принадлежности", - пишет М. Пикеринг; по его образному выражению, наиболее важная функция стереотипа - четко определить, где проходит изгородь (the pale) и кто находится по ту сторону той изгороди.

Подчеркнем, далее, что стереотип проводит жесткую грань как между представителями Своих и Чужих, так и между их свойствами. Различия между свойствами представителей двух групп превращаются в противоположности; всякое сходство между ними отрицается.

Заметим, что, собственно, уже в самой оппозиции Свои-Чужие, Я-Другой (не-Я) заключены возможности "черно-белого" восприятия реальности, бинарной картины мира. Так, Врагу как крайнему случаю Чужого - в силу закономерностей бинарной логики - атрибутируются характеристики, противоположные тем, которые наиболее значимы для коллективной идентичности.

В известной работе С.Холла "Запад и Все Остальное" (The West and the Rest) показано, как подобные дискурсивные стратегии принимают участие в конструировании идентичности Запада. "Все Остальное" призвано обозначить все то, чем Запад не является; оно репрезентируется как абсолютное, вечное, неизменное Иное.

Следующее принципиальное положение подобной трактовки природы стереотипизации заключается в признании того, что эти противоположности являются неравнозначными: одни получают позитивную оценку, другие - негативную. Вместе с тем необходимо учитывать еще один оценочный аспект такой асимметрии - то, что С. Холл назвал "стереотипический дуализм": "расщепление" стереотипа на два противоположных элемента; образ Иного всегда амбивалентен, и "хороший" и "плохой" стереотипы взаимосвязаны. Принципиально же то, что и первый, и второй модусы стереотипа (позитивный и негативный) конструируют Другого в собственных интересах. Например, эта закономерность прослеживается в русофобском и русофильском модусах стереотипа русскости в западном дискурсе о России.

Наконец, важная характеристика стереотипов связана с понятием репрезентации, позволяющим ответить на резонный вопрос: почему объекты стереотипизации соглашаются со стереотипами, если те закрепляют их подчиненное положение? М.Пикеринг, отмечая, что один из центральных вопросов стереотипизации - кто и от имени кого говорит, использует выразительный образ: Другой является немым; он лишен права иметь собственный голос и быть самим собой, он может говорит только так, как это позволено господствующим дискурсом.


Т.Б. Рябова
Стереотипы и стереотипизация как проблема гендерных исследований

Существующие в обществе стереотипы, отражающие представление о том, что главными социальными ролями женщины являются семейные, а не профессиональные и что удел женщин - обслуживающий и исполнительский, а не творческий, созидательный труд, активно способствуют созданию ситуации доминирования мужчин в сфере профессиональной деятельности. Существующее в обществе явление профессиональной сегрегации по признаку пола выступает наглядным отражением действия стереотипов о приоритетности профессиональной деятельности для мужчин, а не для женщин.

Понятие "профессиональная сегрегация" связано с анализом ассиметричного размещения женщин в профессиональной структуре и вызванных этим неравенств в отношении оплаты труда мужчин и женщин и в отношении других профессиональных характеристик. Различают вертикальную и горизонтальную профессиональную сегрегацию.

Горизонтальная профессиональная сегрегация - это неравномерное распределение мужчин и женщин как работников в различных профессиональных отраслях. Существует много профессий, стереотипно воспринимаемых как "мужские" или "женские'', Например, профессии няни, мед-сестры, школьной учительницы, воспитателя, повара в детских учреждениях, библиотекаря, секретаря воспринимаются исключительно как женские, профессии водителя, военного, бизнесмена, финансиста признаны "мужскими". Женщины в нашей стране в основном работают в отраслях не-производственной сферы, труд в этой сфере малопрестижен и малооплачиваем. Это торговля и общественное питание, здравоохранение и социальное обеспечение, образование и культура. Мужчины концентрируются, как правило, в престижных и высокооплачиваемых профессиональных отраслях: управление, предпринимательство, сфера бизнеса, политика, финансовые структуры.

<...>

Исследовательница Гольдберг обнаружила предубежденность женщин против самих себя в сфере научной деятельности. В ее работе выяснилось, что студентки колледжей оценивают статьи, написанные мужчинами, выше, чем статьи, написанные женщинами. Причем успехи мужчин в профессиональной сфере чаще объясняются их способностями, в то время как успехи женщин - случайностями и другими "нестабильными причинами".

В реальном межличностном взаимодействии компетентность оказывается для женщин скорее отрицательным, чем положительным фактором: высококомпетентные женщины не пользуются расположением ни мужчин, ни женщин. Такой вывод логически следует из исследования, в котором было показано, что в целом и мужчины и женщины стремятся исключить из своей группы компетентных женщин, причем эта тенденция наблюдается в условиях и кооперативного и соревновательного взаимодействия.

Авторы интерпретируют полученные данные тем, что высокая компетентность женщин опровергает существующие стереотипы. В соответствии с неписаными нормами, существующими в традиционной западной культуре, "настоящий мужчина превосходит женщину и всегда должен ее обыграть". Возможны следующие способы отреагирования на возникающее противоречие: изменить стереотип, опровергнуть факт наличия компетентности, устранить противоречие путем фактического устранения, т.е. исключить компетентную женщину из группы. Два последних способа используются чаще всего как в экспериментальной, так и в реальной ситуации.


Клецина Ирина Сергеевна
Учебное пособие по гендерной социализаци

Фрейд утвердил идеологию культурального садизма и поднял её на более высокий уровень теоретической утончённости. Его теория бессознательного, провозглашённая крупным прорывом в понимании человеческой психики, стала чем-то большим, чем описанием психологических процессов. При сочетании с его представлениями о сексуальности и садизме она послужила формированию новой реальности, которую Фрейд назвал садомазохизмом.

Философия детерминизма не просто влияет на индивидуальное поведение — она создаёт социальную реальность. Психологическая теория не столько интерпретирует реальность, сколько участвует в её создании. Как отмечают Бергер и Лукманн, «психологи конструируют реальность, которая затем служит основанием для подтверждения их же концепции». Как только эти теории утверждаются, для определения социальной реальности больше не требуются ни логика, ни доказательства, ни согласованность.

Эта динамика, при которой бессознательное начинают воспринимать как объективно существующую силу, получила широкое распространение в массовой культуре и стала использоваться для интерпретации, а фактически и для переосмысления поведения. Формируются новые реалии, которые заслоняют лежащие в их основе фундаментальные социальные и политические условия.

Так, например, объяснение того, почему женщина остаётся с сутенёром или мужем, который её избивает, приписывается бессознательной мотивации. Поскольку эта мотивация бессознательна, женщина не имеет к ней доступа, не осознает её и не контролирует, и, в результате, оказывается в ловушке. Ей приходится принимать объяснения своего поведения, предлагаемые другими. Эти интерпретации обычно сводятся к тому, что женщина остаётся с сутенёром или мужем-агрессором в результате сублимированной потребности в наказании.

Такая интерпретация создаёт совершенно новую реальность — а именно «сублимированную потребность в наказании». Это объяснение и становится тем контекстом реальности, в котором понимаются женщина и её опыт. В результате сам факт регулярного насилия со стороны сутенёра или мужа перестаёт быть чем-то достойным внимания.


Кэтлин Бэрри
К истории садизма в культуре

Надо бы считать не Work-life balance, а дела, сделанные для себя и дела, сделанные для других. И где-то там рядом дела, сделанные для всех, включая себя. Вот то, что своими руками и головой, с непосредственным результатом.
И совершенно отдельно оплачиваемый труд. Тут надо считать деньги, потраченные на себя, деньги, потраченные на других и деньги, потраченные на всех, включая себя.

Бывшая стипендиатка Пикеринга Хелен Сойер Хогг восприняла новость о том, что стала лауреаткой премии Энни Джамп Кэннон, не так, как предполагалось. Удовлетворение смешалось с тревогой и апатией, накатившей на нее в последние несколько месяцев.

«Всю весну мне было очень грустно», – сообщала она Шепли в письме от 25 июля 1949 года. Незадолго до того она встречалась с ним на июньском собрании Американского астрономического общества в провинции Онтарио, где теперь проживала. «Я уходила с заседаний в Оттаве еще более расстроенной, чем приходила; а ночные наблюдения, которыми я занималась систематически с момента возвращения, лишь в очередной раз убеждали меня, что я не справлюсь с ночной работой из-за непростой семейной ситуации. Иными словами, мой поводок натянулся дальше некуда».

Хелен с мужем Фрэнком, канадцем по происхождению, в 1931 году переехали в город Виктория, Британская Колумбия, чтобы работать в Астрофизической обсерватории доминиона. Официально трудоустроился там только Фрэнк, но Хелен также трудилась полный рабочий день на добровольных началах. Она стала первой женщиной, допущенной к 72-дюймовому рефлектору. Когда в 1932 году у Хоггов родилась дочь Салли, Хелен продолжала сеансы наблюдений, держа Салли рядом в коляске. Сочувствовавший директор обсерватории Джон Стэнли Пласкетт дал миссис Хогг грант в размере $200, чтобы она смогла нанять домработницу для присмотра за младенцем.

В 1935 году Фрэнку предложили профессорскую должность в его альма-матер, Торонтском университете, и семья вернулась на восток. Хелен тоже получила работу в Торонто. Она стала научным сотрудником кафедры астрономии и аффилированной с университетом обсерватории Дэвида Данлэпа в 1936 году, в год рождения Дэвида Хогга. Еще один сын, Джеймс, родился у Хоггов в 1937 году, а в 1939 году Хелен опубликовала свой «Каталог 1116 переменных звезд в шаровых скоплениях». Начало войны принесло ей в 1941 году возможность вести занятия по астрономии в университете, и с тех пор она не прекращала преподавать. «Я просила Фрэнка дать мне бессрочный отпуск за свой счет от моих университетских обязанностей, но его очень огорчает даже мысль об этом».

Премия Энни Джамп Кэннон, казалось ей, навешивает на нее новый груз обязательств. «Мне представляется, что эта награда несет с собой определенную долю ответственности, когда ее вручают человеку моего возраста. (Ей было 44.) Иными словами, некрасиво взять премию и бросить работу!» В смятении она никак не могла собраться и ответить секретарю Американского астрономического общества Чарльзу Хафферу, принимает ли она премию. «Ему, вероятно, не приходит в голову, что в силу обстоятельств для меня может быть желательным отказ».

Приуныл и сам Шепли, отстраненный от активных исследовательских работ, но он по-прежнему мог утешить свою бывшую студентку, в особенности если она разделяла его долгую верность шаровым скоплениям.

<...>

Миссис Хогг приняла-таки премию Энни Джамп Кэннон на июньском заседании ААО 1950 года, проходившем в Индианском университете в Блумингтоне. Вскоре после этого, 1 января 1951 года, ее муж – в то время 46-летний директор обсерватории Дэвида Данлэпа – скончался от инфаркта. К ней перешли многие его профессиональные обязанности, в том числе преподавание на курсах и ведение еженедельной астрономической колонки в газете Toronto Star, но директорская должность досталась не ей.


Дава Собел
Стеклянный небосвод: Как женщины Гарвардской обсерватории измерили звезды

Сегодня про Марию Гимбутас - литовскую учёную-археолога, перевернувшую представления о происхождении индоевропейцев.

Мария (в девичестве Алсейкайте) родилась в 1921 году в семье литовской интеллигенции, которая оказала огромное влияние на её будущее. Её отец, Даниэлюс Алсейка, был врачом и собирателем фольклора, а мать, Вероника, стала первой литовской женщиной, получившей диплом врача.

Марию готовили к разностороннему развитию с детства. С шести лет она училась по системе Монтессори, а к поступлению в гимназию освоила игру на фортепиано и изучила немецкий с польским. Позже, работая в США, она использовала эти и другие языки (русский, украинский, румынский, чешский и др.) для работы с научной литературой по всей Европе.

Ещё в 17 лет, в 1937 году, Мария впервые отправилась в этнографическую экспедицию по Литве, чтобы записывать народные песни и обряды. Этот интерес к фольклору станет основой для всей её дальнейшей карьеры, соединив археологию с живой традицией.

В тяжелые годы Второй мировой войны, скрываясь от арестов в Каунасе, Мария познакомилась с архитектором Юргисом Гимбутасом и вскоре вышла за него замуж . Взятая фамилия мужа и стала известна всему миру, хотя правильное литовское звучание - Мария Гимбутене.

Весной 1944 года, опасаясь возвращения советских войск, Мария с мужем и годовалой дочерью Данутой совершила опасный побег, переправляясь на плоту через Неман. В скитаниях по Европе у неё родились ещё две дочери: Зевиле (1947) в Германии и Раса (1954) уже в США.

В США карьера Марии стремительно пошла в гору. В 1956 году она опубликовала работу "Предыстория Восточной Европы", где впервые сформулировала свою знаменитую "курганную гипотезу". Согласно ей, прародина индоевропейцев находилась в причерноморских степях, откуда они волнами заселяли Европу.

К 1960-м годам она стала ведущим специалистом по европейской археологии. В 1963 году, после распада брака, она переехала в Лос-Анджелес и стала профессором Калифорнийского университета (UCLA). В 1968 году газета “Los Angeles Times” назвала её "Женщиной года".

Разлучённая с матерью на долгие годы из-за "железного занавеса", Мария вела с ней активную переписку (более 400 писем). Она верила в их глубокую, почти телепатическую связь: однажды она почувствовала момент операции матери за тысячи километров, а в день её похорон "видела", как дух матери наконец посетил её дом в Калифорнии.

В своих поздних книгах ("Цивилизация Богини", 1991) она развила идею о том, что до прихода индоевропейцев в Европе существовала мирная, матриархальная "Старая Европа", поклонявшаяся Богине. Этот образ вдохновил феминистское и неоязыческое движения по всему миру.

Несмотря на популярность у широкой публики, её поздние теории о "матриархате" и "андрократии" (власти мужчин) не приняты академической наукой. Коллеги критикуют её за методологию: использование более поздних мифов для объяснения древних артефактов и излишнюю идеализацию прошлого.

Стоит добавить, что вокруг работ Гимбутас до сих пор не утихают споры. Её "курганная гипотеза" происхождения индоевропейцев, которую в 1950-х встретили в штыки, сегодня получает всё больше подтверждений со стороны генетиков.

Однако её реконструкция духовного мира "Старой Европы" как миролюбивого, женского рая остаётся поэтичной, но неподтверждённой гипотезой. Сама Гимбутас называла свой метод "археомифологией" и считала, что интуиция помогает ей понимать безмолвные статуэтки древних.

Мария умерла в Лос-Анджелесе в 1994 году. Её прах перезахоронен на Пятрашюнском кладбище в Каунасе.


Оля Ситник

Восстановление связи с хобби и увлечениями после пережитого насилия в отношениях — это зачастую сложный и медленный процесс. Долгосрочные последствия манипуляций, насмешек и изоляции мешают испытывать радость от прежде любимых занятий.

«Я выбралась шесть лет назад, но я все еще не смогла возродить интерес к тому, что раньше вызывало у меня энтузиазм. Было время, когда у меня было здоровье и энергия для таких занятий, но теперь у меня меньше сил и пальцы не такие подвижные. Моя мастерская и инструменты в упадке, а энергии хватает лишь на то, чтобы жить день за днем».

Для многих возрождение хобби — это важнейший шаг на пути к восстановлению после насилия. Возвращение занятий, которые раньше приносили счастье, может стать способом заново обрести контроль над своей жизнью.

Опыт выживших после насилия говорит о том, что абьюзивные отношения проникают очень глубоко и разрушают идентичность и чувство собственной автономии. Хобби, интересы и увлечения, которые приносили радость, часто становятся первыми жертвами в таких отношениях. Для людей, оказавшихся в ловушке подобных отношений, это не просто утраченный досуг, во многом это утрата себя самих и своей свободы.

В то же время для многих пострадавших именно возвращение хобби становится путем к исцелению от последствий насилия. Как сказала одна женщина, пережившая насилие: «Абьюзеры могут забрать очень многое, но они не могут забрать ваше право восстанавливать свою жизнь».

Украденная радость: как абьюзеры лишают пострадавших хобби и увлечений

В советской культуре отношение к детскому труду долгое время было амбивалентным. С одной стороны, советская идеология его осуждала, видя в нем продолжение классовой эксплуатации. Запрет на тяжелый физический труд советских детей объявлялся заслугой социализма и был закреплен во всех документах о труде. Надежда Крупская объясняла на страницах «Пионерской правды»:

«Трудовой кодекс устанавливает твердое правило, что не допускается работа по найму детей моложе 14 лет и лишь в особо легких отраслях сельскохозяйственного труда допускается труд детей с 12 лет. <…> Рабочий день детей моложе 16 лет не может превышать 4 часов».

С другой стороны, культ свободного созидательного труда во имя социализма был основой воспитания в СССР и призывал советских детей принимать активное участие во всех начинаниях взрослых. Трудовые коммуны Макаренко и программа трудовой политехнической школы, предложенная Хрущевым, казалось, свидетельствовали о том, что государство вовсе не спешило отказываться от детского труда. Историк образования Мария Майофис именно так интерпретирует школьную реформу 1958 г. По ее мнению, государство «закрепощало детей» в школах с производственным уклоном, стремясь таким образом решить проблему «трудовых резервов», возникшую после сокращения трудовых лагерей в стране после 1953 г.. Однако если взглянуть на предложенные Хрущевым преобразования с позиции сельского жителя 1950-х гг., то картина может оказаться другой. Для деревенских детей инициированный Хрущевым «всеобуч», ставший важной частью школьной реформы в сельской местности, и необходимость посещать школы были реальной альтернативой тяжелому крестьянскому труду, который в вологодских деревнях начинался задолго до совершеннолетия. В семьях вологодских колхозников еще в 1950-е гг. девочек с 7–9 лет отдавали в «няньки», а мальчиков привлекали к работам в колхозе.

Противоречивость в отношении к использованию детского труда в семьях колхозников стала предметом острой рефлексии у бывших сельских школьников. С одной стороны, казалось, они не видели ничего крамольного в том, что были вынуждены помогать родителям по дому. С другой стороны, они осознавали детский труд как чрезмерный и даже травматичный. Александр вспоминал об этом следующим образом:

«У нас вот был дома распорядок, у всех детей были свои обязанности, все знали, чтобы отец сказал два раза одно и то же — это просто нереально. Сказал — должно быть исполнено. И не должно быть никаких этих вопросов. Все. Все знали. После школы приходили — один одно делал, другой — другое, третий — третье. Это ж скотины полный двор, всего полно — кролики, овцы, коровы, телята, надо всем воды, все вручную».

Для Александра такой домашний распорядок казался естественным, как и непререкаемый авторитет отца. Более того, он полагал, что физическая нагрузка вследствие выполнения работы оказывается в конце концов полезной для здоровья. Именно этим он объяснял свои спортивные успехи во взрослой жизни. Он говорил:

«Косить с семи лет — ручной косой вот этой. Это тяжко, но тренировка для пресса — все. Поэтому я сохранил форму: с детства один вес — 70 килограмм. Абсолютно».

Другой респондент подчеркивал, что у хорошего работника в деревне был авторитет, доступный в том числе работающему ребенку. Он вспоминал, что его умение косить не осталось незамеченным соседями и было предметом его гордости:

«Ну вот мы эту низину-то и косили. А Алексей-то с Мысу шел в Ивицы. Вот он увидел говорит: “О! — с отцом были. — А кто у тебя там еще?” — “Так это вот…” — “У-у-у, помощник-то какой у тебя! Косит как мужик!”»

Позитивное отношение к детским трудовым обязанностям, характерное для социальной памяти деревенских жителей, в то же самое время вступало в противоречие с осуждающим его взглядом модерного человека. В интервью труд мог описываться как чрезмерный, непосильный и даже травматический. Для некоторых из информантов именно детский труд был главной характеристикой сельского детства. Так, Юрий вспоминал:

«Зимой вот мне надо было по дому — принести дров, принести воды, залить керосин в лампу, почистить стекло лампы… ну и еще и матери сходить на телятник — еще и там помочь поскоблить. <…> надо было ведер шесть, а то и больше принести. Только не донести — семилитровые, но все равно руки-то вытягивались. Иногда с мамой. Как-то я у нее спрашиваю: “Ты вот несешь эти, так тяжело?” Я через силу нес и наливал побольше, чтоб меньше бегать-то. Она говорит: “Конечно, тяжело”. Но я понял, что, наверно, не так тяжело, как мне. Так что так».

Воронина Т.
Несоветское детство в вологодской деревне: рассказы о прошлом и культурная география позднего социализма

Дочитываю "Пареллельные жизни" Филлис Роуз, рассказы о браках знаменитых викторианцев (чета Карлейль, Джон Рескин и Эффи Грей, Милль и миссис Тейлор, Чарльз Диккенс и Кэтрин Хогард, Джордж Эллиот и Джордж Генри Льюис).

Тема эта изучена отлично, но цеплять не перестаёт даже в самых заболтанных, самых беллетризованных и обэкраненных своих моментах. Тот же Диккенс, британский pater familias par excellence, насильно внедривший сусально-семейную тему не только в родную свою, но и в мировую литературу - ведь одной левой бьёт нашего Льва Николаевича по части мерзости отношения к многочадной мученице-супруге. Потому что многочадием свою Кэтрин Диккенс ещё и непрестанно попрекал, каждый раз как-то так оборачивая аргументы, что виноватой в очередной беременности всегда выходила жена, а он оказывался ни при чём. Кэтрин за шестнадцать лет родила десятерых, а ведь ещё были выкидыши. Перелом в отношении к пополнениям семейства у Диккенса произошёл после четырёх первых детей, тогда он понял, что попал в "мальтузианскую ловушку", в которой доходы растут, да, но в арифметической прогрессии, тогда как расходы растут в прогрессии геометрической, и "благодать богов" по части плодородия его союза стала вызывать в нём сначала досаду, а потом и нарастающую злобу. Дверь в супружескую спальню, однако, Диккенс решил замуровать (буквально замуровать, отгородившись от покоев Кэтрин искусственно возведённой стеной) лишь тогда, когда летаргичная от накопленной усталости, безобразно располневшая в бесконечных беременностях и кормлениях жена начала вызывать у него физическое отвращение - и да, на горизонте появился кое-кто другой.

После принятого им односторонне решения о "расставании" (о настоящем разводе дело тогда не шло, это было бы слишком сложно) Диккенс вылил на Кэтрин в частной переписке, дружеских, но заведомо подлежащих огласке разговорах и да, увы, в прессе столько грязи, что диву даёшься - всё-таки понятие джентльменской чести в те поры было в ходу, да и во главе страны стояла такая же располневшая от многочадия женщина. Филлис Роуз считает, что отношения с публикой были настоящим супружеством Диккенса, и тот пребывал в искренней уверенности, что эту, истинную свою супругу он сможет уболтать, охмурить и продавить в любой ситуации, выставив, например, свою законную чудовищем одновременно агрессивным и жалким, тянущим его, энергичного, одарённого, в мещанское болото - и угрожающим его драгоценной жизни во время припадков ревности, и его версию все проглотят. Никаких припадков за Кэтрин никто из домочадцев, разумеется, не замечал - она была флегматична, а потому совершенно спокойна и безобидна, но лепка на лбы неудобным женщинам ярлыков сумасшедших была обыденным по тем временам делом, "сумасшедшая жена на чердаке" превратилась в литературное клише - Кэтрин пришлось испить и из этой чаши. Детей ей Диккенс, кстати, тоже не отдал, и не стеснялся настраивать их против матери, стирать её из их памяти, причём делал это настолько эффективно, что дочери не приглашали мать на собственные свадьбы, не сообщали ей о смерти сыновей.

Подобного рода подлости Диккенс совершал не только по отношению к Кэтрин. Досталось и Марии Биднел, первой его возлюбленной (Диккенса отвергшей). Встретившись с Марией после перерыва в четверть века, Диккенс нашёл её толстой и - внезапно - глуповатой (хотя до того почти год поддерживал с ней вдохновенную переписку, в которой отмечал тонкость её ума). После "разочарования" в бывшей пассии Диккенс вывел её в образе Флоры Финчинг из "Крошки Доррит", радостно отвечал герцогу Девонширскому, высоко оценившему персонаж Флоры, что писал Флору с натуры, был готов раскрыть герцогу её имя - и раскрыл бы, если бы герцог не отказался его узнавать.

Самое страшное, что до Бернарда Шоу никто из великих по-настоящему этого поведения не осуждал, шаблон недостойной гения подруги жизни всегда был под рукой у нуждающихся в оправданиях действий Диккенса в отношении Кэтрин, и лишь женщины (жена Карлейля Джейн и, разумеется, Джордж Эллиот) дерзновели называть вещи своими именами (придумав, например, новый глагол для дурного обращения с супругой - to dickens one's wife). Ну и типовых ответов на охлаждение мужей к утратившим свежесть за десятки лет брака жёнам тоже как-то придумано не было.

Поклонение Прекрасной Даме представляло собой прежде всего социальную игру для знатных мужчин. Ж. Дюби отмечает особую пикантность этой игры, где объектом вожделения выступает замужняя знатная Дама, а фокусом внимания не столько цель (расположение Дамы), сколько процесс достижения цели и томительное ожидание.

Дюби также пишет: «Играя в эту игру, демонстрируя умение изысканно завлекать женщин, придворный подчеркивал свою принадлежность к миру избранных, свое отличие от "деревенщины". Куртуазная любовь была прежде всего знаком престижа в мужском обществе...».

Говоря о куртуазной игре, Й. Хейзинга обращает внимание на то, что в отличие от женской любви, так или иначе сопряженной с материнством, любовь мужская нуждалась в романтической сублимации, реализовавшейся в куртуазной литературе.

Таким образом, мы можем видеть, что, становясь участником куртуазной игры, состоящей из отважных поступков, проявлений жертвенности, изысканных ухаживаний и литературных отражений любовных переживаний, мужчина, с одной стороны, получал возможность выступать в новой престижной социальной роли, а с другой — удовлетворял потребность в романтической сублимации своей любви.

Что же касается роли женщины в этой игре, то в рамках культа Прекрасной Дамы мужчина, устанавливая правила куртуазности, не просто контролировал, но создавал женщину, чтобы затем сделать средством собственной самореализации. Это уже не было созданием литературного образа, как, например, в случае с идеальной женой из дидактических трактатов. Ведь жена существовала и за пределами мира, созданного авторами наставлений, а в его пределах по-прежнему оставалась реальной женщиной со своими природными качествами, которые следовало сделать уместными в браке.

Несоответствие идеалу не умаляло полностью социальной значимости супруги; несоответствие модели поведения, созданной для нее мужчинами, не отнимало у нее право на существование. В то время как Прекрасная Дама — женщина, «появившаяся» по воле мужчины, изнеженная красавица, отстраненная от власти, войны, экономики и вообще реальной жизни, созданная только для того, чтобы дарить мужчине наслаждение.

Поклонение Прекрасной Даме, безусловно, делало женщину объектом восхищения. Но прекрасной и достойной восхищения она становилась только по воле рыцаря, когда он желал сделать женщину объектом куртуазной любви. Только подчинение и соответствие правилам куртуазности, созданным мужчинами, превращало женщину в Прекрасную Даму, только мужская воля позволяла Прекрасной Даме «появиться».


Букатова Дарья Михайловна
Колесниченко Лариса Ивановна
Культ Прекрасной Дамы как отражение средневековой концепции несовершенства женской природы

В момент публикации двух коротких интервью с психиатрами, я не представляла, что они вызовут такой сильный отклик у моих читательниц, а также приведут к десяткам репостов, последующему обсуждению в нескольких соцсетях и 300 комментариям разгневанных женщин. Меня безусловно потрясла реакция женской аудитории, которая, вероятно, связана с высоким уровнем фем осознанности и измученности чрезвычайными обстоятельствами последних лет, которые вместе с повседневным насилием доминирующих особей утяжеляют жизнь подавляющему большинству моих читательниц.

Трехдневный мигренозный приступ не позволил мне своевременно поблагодарить моих подписчиц за реакции к моим спонтанным беседам о родовой боли. Между тем, должна сказать, что ваши комментарии в соцсетях имеют большую ценность для моей научной работы, кроме высвобождения женского праведного гнева.

Попробую ответить на часть возникших в переписке вопросов.

⚡️Когда я разговаривала с случайными психиатрами, у меня не было должного опыта интервьюирования, в том числе понимания масштаба экспертного менсплейнинга (мне кажется, что я даже такого слова тогда не знала). Я действовала интуитивно, в моменте ощутив экзистенциальное отрицание родовой боли как физиологического явления (за ширмой психоаналитической, гормональной и христианской объяснительных парадигм), а также доброжелательно (как ко всем своим информантам), удивившись лишь гормональным радостям рожающих коров.

⚡️Акушерскую дилемму мне удалось немного обсудить с физическим антропологом Станиславом Дробышевским, ибо наши преподаватели ЦТСФ дружили с ним, поэтому нас регулярно водили в естественно-научные музеи и мы слушали его саркастические лекции и комментарии к экспонатам. Но о дилемме наши психиатры не упомянули, ибо являлись носителями других рабочих парадигм.

⚡️Однако вы же почувствовали, что оба психиатра явились адептами психоаналитической объяснительной модели, которая, вероятно, предусматривает отрицание женского репродуктивного вклада и психо соматизирует любые физиологические проявления. Так ведь?

⚡️Увы, мне не представилась возможность уточнить, какие именно психоаналитические и прочие работы лежат в основе их разношерстных эпистем. Читали ли они, допустим, тексты британского акушера Грантли Дик-Рида (который критиковал религиозные догмы, заставляющие женщин ждать обязательных страданий в родах), французского врача Фердинанда Ламаза, харьковского Ильи Вельвовского, французского врача-акушера Мишеля Одена на тему родовой боли и ее психопрофилактики. Сомневаюсь, если честно, что в моменте я бы сообразила задать этот вопрос.

⚡️Первому персонажу было меньше 35 лет на момент интервью, он работал, судя по его статьям и курсам, в русле психоаналитической психотерапии (чтобы это не значило) и писал труды на темы сновидений, которые являются «источником несознательной патологии, переданной гиперопекающей матерью».

⚡️Второй психиатр (постарше, 45+) уже тогда лечил ПТСР в среде военнослужащих и их семей; был знаком с указанными мною авторами, как мне показалось, когда он говорил про невозможность физиологических процессов на сцене. И я бы продолжила наш диалог именно с ним, как с более опытным медиком и начитанным носителем разных эпистем.

Мужское восприятие родов - отдельная тема, на которую мне не хватило запала после магистерской. Между тем, должна отметить, что собранные и изученные мною экспертные тексты с мужским авторством, содержащие объяснения женской телесности и родовой боли, полны фантазмов и парадоксов. То, как врачи, в том числе реформаторы, описывают родовую боль (непереносимую для мужчин составляющую) заслуживает внимания. Иными словами, мужское письмо о родах как о предельном телесном опыте - это зачастую жанр фантастики. Это попытка спастись от пугающей реальности через рациональные, научные или религиозные абстракции. В их подходе, кмк, читается отказ признать за женщиной уникальный метафизический опыт и, возможно, (под)сознательный страх зависимости от женского тела и неуправляемой природы/случая.