Году в 2001-м, я вдруг подумала: а что изменилось бы, если бы мои стихи были подписаны мужским именем? Думаю, что подобные мысли приходят в голову многим пишущим. И я за неделю написала около десятка стихов, примерно по 2 стихотворения в день, от имени персонажа, который, возможно, мог бы понравиться мне самой.

Стихи никому не известного в реальной жизни Лайди оказались намного более востребованы, чем мои. Они вошли в десятку лучших конкурсных подборок (я в своем естественном виде в подобные списки не вошла).

Более того, я практически не получала личных сообщений и писем за время конкурса, наш же мОлодец был просто завален нежными записками; все хотели с ним дружить. Были закамуфлированные и довольно прямые проявления интереса к нему от читателей.

Уже позже, когда имя оказалось раскрыто, одна питерская авторка сказала мне, что он мог бы быть единственным мужчиной, которого она могла бы полюбить. Если бы он существовал, конечно. Писали ему не только читательницы. Многие просто хотели поболтать с ним в конкурсных тредах.

Лариса Йоонас
Зачем бывают нужны мужские псевдонимы

неділя

На місці вчорашнього самогубства
вранці виріс будинок.
Місто навчилося відроджувати свої
кінцівки,
ніби ящірка, якій діти щоночі
відривають хвіст.

Білий місяць ховається у шпарині
між тобою і цвинтарем.
На кухні тихо,
хоч ніхто вже не спить.

Робітники полишали свої обіди
просто на колії, але теплий пиріг ще
пам’ятає доторк жіночих рук.

Білий дим розпускає волосся над ринком.
Продавець овочів за звичкою
заплітає йому косу, як робив це своїй дочці.

На вечерю сьогодні ніхто не прийде.
Вистигле тіло дівчинки ховають

на потім.

Ксения Чикунова
Перевел с украинского: Владимир Коркунов

воскресенье

На месте вчерашнего самоубийства
наутро вырос дом.
Город научился возрождать свои
конечности,
словно ящерица, которой дети каждую ночь
отрывают хвост.

Белый месяц прячется в щели
между тобой и кладбищем.
На кухне тихо,
хотя уже никто не спит.

Рабочие оставляли свои обеды
на путях — но теплый пирог ещё
помнит прикосновение женских рук.

Белый дым распускает волосы над рынком.
Продавец овощей по привычке
заплетает ему косу, как делал это своей дочери.

На ужин сегодня никто не придет.
Остывшее тело девочки прячут

на потом.

Во все времена культурному оперированию подлежало только то, для чего были найдены способы фиксации.

В культуре патриархатного типа могло быть зафиксировано только то, что было повторено через рефлективную процедуру, воспроизведено в ней (этот важнейший факт был осознан и выражен в философской методологии).
Отношения личностной активности были культурно зафиксированы только в форме, которая отражала их воспроизводство в виде воспризнания.

Таким образом, запечатлевалось только отношение личностного усиления, а оно было организовано как отношение именно социального признания, то есть "место" личностного усиления было построено так, что оно располагалось только в русле публичной сферы, а сфера семейная, оставаясь приватной, оказалась нежелательной.
(Это во многом имеет место и по сей день, именно в этом смысле одна из феминисток сказала: институт семьи устроен с той целью, чтобы мужчина чувствовал себя в два раза сильнее, а женщина в два раза слабее.)

Семейная сфера как таковая энергетически явно невыгодна. Люди, проводящие свои жизни в рамках семьи, и сейчас не имеют доступа к трудно выразимому, но очень важному источнику - источнику энергетического усиления, связываемому только с условиями социального признания, то есть домашний долг определяется так, что он не обеспечивается соответствующим социальным вознаграждением. Лишенный общественного воздаяния, он оказывается непривлекательным, энергетически нежеланным.

Поэтому ясно, что его рационально не выберет мужчина, а для женщин он объявляется как бы "природным", оправданным их "естественной" идентичностью. Таким образом, символ социально признанного патриарха, "благодетельствующего" свою семью извне, оказался тут выражением самой мужской родовой идентичности. Нужно заметить, что такое понимание мужской роли в семье сохранилось надолго. Даже более, чем через полтора тысячелетия, эта посылка практически остается еще сильной.


Татьяна Клименкова
Лики подавления: дискриминация прямая и косвенная

Намерение приписывать женщине неумение, недостаточность, неспособность коренится в том, что именно маскулинизированное “мужское” центрирует наш мир как нормативное.
Поэтому мужчина, выступающий как его предполагаемый носитель “не должен” ошибаться.

Если мы находимся в обычной, привычной для нас позиции, то нам предписано видеть как бы некий “средний центр”, который должен быть одновременно и общезначимым и мужским. Вследствие этого многим женщинам до сих пор вполне искренне кажется, что, с одной стороны, “нарушение женских прав” выдуманная феминистками проблема, но, с другой стороны, причем одновременно, как-то даже возможно и понятно, что именно “мужское” выражает интересы всех как нормирующая инстанция. Такого рода нестыковки происходят отнюдь не от случая к случаю, а представляют собой результат культурных представлений, которые характеризуют со временный жизненный стиль.

Поэтому вопрос заключается отнюдь не в том, что о женских проблемах не знают, а в том, что их принципиально не хотят замечать в силу самой общей культурной установки. Поэтому задача заключается не в том, чтобы объяснить, что существует нечестная игра, а в том, чтобы вызвать мотивацию возражать против такого положения дел, когда обсуждение целого ряда важнейших для современного мира проблем остается принципиально закрытым.

Нет ничего удивительного в том, что “женская проблема” выглядит в обычном представлении весьма непривлекательной — ничего другого и быть не может, поскольку она, строго говоря, не может быть там сформулирована. Для обыденной установки это не просто одна из проблем, а та самая “обратная сторона луны”, которая в принципе не может быть обнаружена, потому что этому мешает сам тип видения.

Приблизительно в этом контексте Жак Лакан сказал: “Женщина не существует”. Не существует не физически, а как культурный агент. Вместо позиции женщины есть “маскулинная проекция”, которая совсем не всегда помечена печатью открытой враждебности и женоненавистничества (как, например, образ Наташи Ростовой у Льва Толстого), но все же, даже и доброжелательное отношение отнюдь не равно голосу самой женщины.

В это трудно поверить, но практически эта ситуация более реальна, чем кажется. Если мы обратимся, например, к истории, то увидим, что тот курс, который мы проходили в детстве, содержит в себе главным образом сведения о битвах (“битва при Линьяно”, “битва при Калке” и т.д.), о царствовании государей и других правителей и некоторые сведения, относящиеся к смене способов производства.

Мы полагаем, что это и есть наша история. Мы настолько привыкли доверять собственным способам представления, что нам трудно даже предположить, что мы могли упустить что-либо важное. На деле же здесь не присутствует очень многое, а именно — то, что связано с деятельностью женщин.

Даже, если мы представим себе, что женщины “хуже” мужчин, что они менее успешны, все равно нужно признать, что они все же “были”, существовали. Они же что-то делали на протяжении двух тысячелетий! Без сомнения, по факту это имело место в каком-то виде — так, где же это? Почему история того, что делали женщины практически отсутствует?

Это не случайно. Дело в том, что по самой своей методологии история может “увидеть” только то, что запечатлено через вполне определенные каналы, поэтому события, происходящие в мужском сообществе представлены как единственно значимые. (Когда меня спрашивают о том, почему женщины так мало представлены “в истории”, я отвечаю — что это происходит по определению самой истории).


Татьяна Клименкова
Насилие как основа культуры патриархатного типа. Гендерный подход к проблеме

я собираюсь на войну
каждое утро
чищу ботинки ― готовлю оружие
ПОТОМ
мы будем любить потом
а сейчас некогда
я собираюсь на войну
чищу ботинки ― готовлю оружие
хочешь ― целуй мои глаза
пока не болят они
от колючей проволоки
жабкой станет кто-то другой
а мне некогда
я собираюсь на войну
чищу ботинки ― готовлю оружие
завтра птицы сбросят крылышки ―
это обычный прогноз погоды
ну что ты пожимаешь плечами
я ― невозможна


Вольга Гапеева
Перевела с беларуского Ольга Брагина

Сотый день

Вот уже сто дней война.
Почему она?

Вот уже сто дней смертей
Взрослых и детей.

Вот уже сто дней ракет -
Дома больше нет.

Вот уже сто дней в пути -
Некуда идти.

Где мы были восемь лет?
Хочешь знать ответ?

Жили, плакали, росли.
Мира не спасли.

Тень на город наползла,
Ветер пыль подмёл,

Вот уже сто дней у зла
Тысячи имён.

Но гляди - и у добра
Много тысяч лиц,

И дежурят доктора
Ночью у больниц.

За сто дней легко забыть
Как дышать и быть,

Чтобы что-то понимать,
Надо вспоминать.

Сотню дней родной любой
Виден без труда:

За одним плечом любовь,
За другим беда.

Раскалённый телефон,
Беспокойный сон.

У добра который день
Тысячи имён.

Вот уже сто дней в дыму
Но средь этой тьмы:

Если встречу, обниму.
Встретишь - обними.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #победадобра

АННА ПЕТРОВА

Я говорю «нельзя убивать людей», мне отвечают, что они не мертвы, они притворяются.

Я говорю «нельзя убивать людей», мне отвечают, что я не политолог, чтобы говорить о политике.

Я говорю «нельзя убивать людей», мне отвечают, что они тоже не ангелы, они тоже виноваты.

Я говорю «нельзя убивать людей», мне отвечают, что всё относительно.

Я говорю «нельзя убивать людей», мне отвечают, что это для моей безопасности.

Я говорю «нельзя убивать людей», мне отвечают, что надо учить историю.

Я говорю «нельзя убивать людей», мне отвечают, что их всегда убивали.

Я говорю только «нельзя уби…», а кто-то мне уже отвечает, мол, Но!

(18+)

как ни спрашивай повсюду не встречали не встречали не встречали
ни в начале не встречали ни особенно в сегодняшнем конце
ни страны такой не ведали ни имени ее не промолчали
зажевали бутербродом выражение графини на лице

я хочу уехать в отпуск но обратный путь куда куда ты денешь
возвращение к истокам скрепоносную прохладу у виска
где найти такой от всех далекий берег мне не жалко этих денег
чтоб забыться отлежаться в белой комнате без окон и зеркал

чтобы раз и ты поверил я поверил он они она мы сами
все поверят в провидение надежный план и свежую струю
и вселенная нас слышит и жалеет и лелеет и часами
долготерпит и спасает а не скажем долго вертит на хую

но у ясеня спросили про любимую у тополя спросили
и про вологду спросили и про паспорт европейский запасной
я бессилен ты бессилен он она они усталые бессильны
я любуюсь ты любуешься поехали куда-нибудь страной

(2019)

И сказал Господь:
Я пошлю свое дитя на землю,
чтобы учить и утешать.
и будет оно мудро
и будет любить, питать
и спасать детей человеческих.
Да будет так, — сказал Господь.

И сошел Святой Дух
и дева родила дочку,
и она была дочерью Бога.


Дочка? — спросили люди,
в следующий раз повезет больше.

И она росла и резвилось на полях Галилеи
И рассказывала братьям истории о Боге.
Поначалу.

Приведи коз!
Поставь кашу!
Пришей заплату!
Что с тобой случилось? –
Спросили люди.

Это пришла зрелость.
И она обрадовалась
И семья обрадовалась,
Ибо настало время
сбыть ее с рук.

Но она сказала: я хочу наставить людей
На правду Божию.
Они ответили:
Ну, ты обнаглела!

Она сказала:
На мне Дух Господень.

А семья ответила:
Хватит сидеть в девках,
Ты что не хочешь замуж?
И побили ее,
И выдали ее быстро замуж
За отличного парня
С отарой овец,
Так что все обошлось.

И она, конечно, спала со своим мужем

И она родила ему сына, всем на радость,
и дочь, — что тут поделать,
и еще двух сыновей,
и вторую дочку
и еще сына
(не считая умерших)
И дух Господень
В ней был притушен
Больше пятнадцати лет.

Можно ли было обойтись без них?
Конечно, нет.

А когда дети выросли,
Она сказала мужу:
Дух Господень на мне.

А кто же будет делать мне ужин? —
спросил муж.

Он не побил ее – не понадобилось,
а сделал еще одного сына,
который умер.

И вот она пошла напоить коз
И поставить кашу
И Господь пришел к ней
в шатер.

Почему же ты не выходишь на проповедь,
дочь моя,
не встаешь, чтобы обойди Галилею
с двенадцать учениками.
как призывает тебя мой дух?

Ты знаешь, я пыталась, —
ответила дочь Божия,

Господь посмотрел на нее,
на ее шрамы от родов,
на ее руки в мозолях,
на сломанные зубы,
на то место,
куда ее ударил козел,
и Он знал, что это правда.

Они жестоковыйные люди,
сыны человеческие, — сказал Господь.

Ничего не поделать, —
сказала дочь Божия,

И Господь вздохнул.

Ты – сказал Он,
дочь моя, — идея,
которой еще не пришло время.

И через тысячу лет
будет рано.
А через две?
Пожалуй, что нет.

Как у тебя с плетеньем венков? —
спросил Господь.

Никогда не была в этом сильна, —
ответила дочь Божия.

И уставшая,
она закрыла глаза.
и была принесена на лоно Авраама,
А может быть Сарры,
где, может статься,
чуть лучше ее поймут.

Думаю попробовать
опять на следующий год, —
сказал Господь.
но на этот раз,
это будет мальчик.

И так оно и было.


Мойра Бёржес
Перевел с английского: Григорий Беневич

Сто четвёртый день

Мариуполь, море у поля, синее и подсолнухи,
Цвет твой выкручен до упора, еда навсегда подсолена.
Это дети этого города, им много и мало лет
Их счастливая жизнь распорота, города больше нет.

Мариуполь, в море упала солнца рубашка рваная,
Вот лежит на руках у папы девочка годовалая,
На ребёнке мамино платье - в пять раз для тепла сложить.
Она разучилась плакать, он разучился жить.

Мариуполь, меры у боли нет и предела нет её,
Лишь смотреть вперёд, в голубое, за руинами незаметное.
- Расскажите, куда вас вывезти, где милей прорастать вам заново?
- Всё равно, нам уже не вынести, если можно - куда-то зА море.

Вереницы, вагоны - сколько их? Целый город - примерно столько.
Изувеченные осколками, превратившиеся в осколки.
- Мама долго не шла, мы ждали её, но потом соседей спросили.
Если можно, то нас в Италию, там на улицах апельсины.

Мариуполь, мама ей пела и нещадно врала мелодию,
Ей не нравилось, но терпела, а потом понравилось вроде бы.
Заплетала волосы длинные.
Рана ещё кровит.
Не хилися, червона калино, маєш білий цвіт.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #усебудеукраїна

Если вы хотите помочь людям из разрушенных городов добраться до Европы и до безопасности: PayPal организации Rubikus e.V. paypal@rubikus.de

Почему именно женщины в текстах женщин изображаются как самые ревностные охранители уродующих женщину патриархатных норм и стереотипов.

Можно предположить, что здесь писательницы обозначают (насколько осознанно, другой вопрос) "болевые" моменты положения своих сестер в патриархатном социуме.

Сфера возможной самореализации женщины и набор предлагаемых ей санкционированных, легитимных ролей настолько ограничены, что это с необходимостью вызывает проблему конкуренции, соперничества, борьбы за место, за статус, который зависит чаще всего от мужчины, при котором женщина "пристроена".

Второй момент, который акцентируется, тесно связан с первым. Принятие на себя функций контроля за поведением "заблудшей", публичное осуждение ее в форме молвы, общественного мнения, позволяет членам "женского ареопага" идентифицировать себя как нормальных, добродетельных женщин, статус которых вполне узаконен.
Страх оказаться в маргинальной ситуации, в роли "чудовища", естественный для любого члена социума, для женщины много острее, чем для мужчины.

Однако, с другой стороны, (и это, может быть, самое важное) — принадлежность к числу тех, кто надзирает и судит, дает "цензорам в чепцах и шалях" ощущение власти: недаром возникают метафоры суда, тайной канцелярии, "слова и дела", цензуры — институтов, реализующих механизм государственной власти над личностью. Не имеющие в патриархатном обществе свободы самореализации члены "женского круга" сублимируют чувство неполноценности, присваивая себе функции контроля за соблюдением приличий.

Охраняя заветные стереотипы женственности, женщины ("тетушки") как бы перемещаются из маргинального положения в ряды первых, обладающих правом голоса, недаром в этих ситуациях они перенимают атрибуты, связанные обычно с образами мужчин и мужской власти: получают возможность говорить и судить, обладают "пристальным взглядом (gase), что, как правило трактуется как мотив "вуеризма". Джо Эндрю обращает внимание на то, что женщины-сплетницы в начале "Суда света" маскулинизируются: они вооружаются умственными лорнетами, — то есть получают мужские атрибуты и изображаются с помощью милитарных метафор.

...

Функция власти женщин связана именно с мотивом молвы, слухов, то есть речи. Один из главных признаков женщины внутри патриархатной культуры — ее немота, отсутствие у нее собственного языка, дискурса, внутри которого она могла бы выразить свои желания.
Как субъекты молвы женщины кажется получают свою речь, но трагическая парадоксальность ситуации в том, что с помощью молвы они, как мы уже говорили, охраняют и укрепляют патриархатный дискурс, их же порабощающий.

Механизм молвы помогает сделать жизнь женщины более публичной, подконтрольной, не принадлежащей ей самой. Молва оказывается женской речью продлевающей ситуацию женской немоты.


Ирина Савкина
Провинциалки русской литературы (женская проза 30-40-х годов XIX века)

БЫЛИЧКА


рассказывала тетка в том дому
никто не ночевал по одному
не мудрено когда такие страсти
творились заполночь
не обладая властью
всю эту бесовщину на корню
пресечь на раз дед свел её к нулю
продать избу решившись в одночасье

вещала тётка были мы детьми
все как один побитые плетьми
и голода и страха и разрухи
но про такое разве что старухи
беззубым ртом мочаля снедь и речь
твердили нам затем чтоб уберечь
от всяческих соблазнов и пороков

мы растопили жарко в доме печь
втроём собравшись
чтоб гостей стеречь
незваных и топорик у порога
был припасён и двери на крючок
забрались на полати и молчок
оставив на столе коптить коптилку

а заполночь они вошли как есть
темны лицом по счету ровно шесть
и холодок осел у нас в затылках
они же стали пить себе да есть
стол засиял как скатерть самобранка
а мы глядели словно три подранка
не смея даже слова произнесть

и гости молча трапезу вели
беззвучно над столом сводя стаканы
их лица и размыты и туманны
зияли как зияет пустота
снедь исчезала не достигнув рта
и вдруг пропала будто канув в воду
пустили гости 'по кругу колоду
и долго били картами об стол
пока не вышел между ними спор
а после спора стал быть вышла драка
они достали помнится ножи
и вкруг стола друг друга положив
опали пылью

взлаяла собака
и спохватившись кочет прокричал
и темнота раздвинула границы
впустила свет
чтоб после повториться
и снова стать началом всех начал


Алёна Рычкова-Закаблуковская

К СИЛЬВИИ ПЛАТ

о Сильвия, поставил на меня силок
на ситцевых полях в мелкую клетку

да, поставил на меня силок,
на льняных полях в рубчик

хочет меня поймать
окольцевать, о Сильвия, хочет
на хлопковых полях, мягких как забытье,

обозначить меня, занести в какой-то реестр,
как отмирающий вид, Сильвия

привязать меня, как за ногу, за пару-тройку детей,
чтобы никогда не смогла оставить его, а только:

– мять эти поля в клетку,

– орошать потом эти поля в рубчик,

– обессиливаться и седеть
на хлопковых этих полях, мягких как забытье

о Сильвия, отчего женщина должна платить за свободу
больше, чем Америка?


Галина Крук

Сто пятый день: статистика

Двадцать тысяч людей читают в фейсбучике
Слова, которые не остановят войн.
Много ли это, мало?
Двадцать тысяч людей пострадали в Буче.
Каждый второй из них остался живой.
Каждая третья мама.

Двадцать тысяч людей идут в Лужники
Старательно зигуют там за футболки.
Камера наезжает.
Двадцать тысяч людей сидят за стихи,
За ленточку, за плакатик. Возможно, больше.
Многих уничтожают.

Двадцать тысяч историй звенят по чатам.
Куда везти ребёнка с тяжким ранением?
Где могут принять приют?
Им некуда возвращаться, что сообщать им?
У нас тут девятый месяц, на сохранении,
А въезд опять не дают.

Двадцать тысяч секунд - это пять с половиной
Часов, то есть столько сна и влезает в сутки.
Песок на зубах хрустит.
Когда наконец-то мир и придут с повинной
Все эти подонки, все эти суки,
Вряд ли их кто простит.

Двадцать тысяч букв на немецком, чешском
И вот ребёнок едет, больница примет,
Следующая заявка.
Двадцать тысяч имён, что звучат так честно,
Что не узнав лица, ты запомнишь имя.
Рита. Фируза. Янка.

Двадцать тысяч людей читают фейсбук.
Двадцать тысяч людей. Сорок тысяч рук.
Двадцать тысяч историй.
Это уже не сон, а привычный фон.
Это не спринт, говорят, это марафон,
Плакать не стоит.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #победадобра

Война. День 105


Берлин, посольство Украины, очередь из людей,
паспорта, лица, немецкая тишина,
лица Украины, как флаги ее, везде.
В Берлине лето, в Украине - война.
Хочется подойти и обнять вон ту девочку, вот этого подтянутого старика,
хочется кричать, топать ногами, разбить стекло.
Они еще не знают, что с ними будет, но пока
они стоят в очереди из живых, и это значит - им повезло.


Людмила Херсонская

Судьба пифии


Старуха сидит в углу, прядет шерсть и бормочет
эта нить - для начала мира
смотри, кровь еще стекает по нитке
рыба кладет икру на стенках мягкой утробы
в далеком море
смотри, как головы созревают
время собирает их, бокалы наполняются и опустошаются
часы бьют на стене
Мухи оставляют следы
искусство добавлять желтые пятна на стеклянную стену и вещи
Она плохо видит, но ее взор проникает на другую сторону
она говорит быстро и долго на ухо миру,
не желающему взрослеть и учиться самостоятельно
он полон инфантильных стариков с пергаментной кожей
и воспаленными глазами
таймерням,
которые плавают по поверхности вод,
наивно думая, что темно в мрачных глубинах,
и освещая поверхность,
Пока фальшивые ясновидицы задирают юбки,
уткнувшись в свеженапечатанные газеты
Пока лжепророки надевают облачение
и проповедуют воздержание от незрелых плодов
и материальных благ,
их набитые карманы касаются пола
(тяжело, слишком тяжело служить Тебе, Господи),
пока дети мечтают о лучшем мире,
ломая ноги о слишком высокие пороги,
которые установили для них отцы,
пока всё идет по загадочному плану,
старуха разговаривает с пряжей, притворяясь безумной, и говорит правду,
потому что только безумцы могут себе позволить
впасть в немилость, говоря тщетную правду
об этом мире,
где люди мягко скользят в свою пустоту,
убирая комнаты и отбеливая зубы кстати,
улыбаясь тускло мягкой вате новых времен,
засовывая шарики воска в уши, чтобы не слышать
чтобы их дневной сон не нарушало
скучное ворчание старухи,
подобное телевизору, который не можешь выключить
никто не обращает внимания на ужасную пифию,
не желающую заткнуться
Ты - глупая старушка в девичьем платье, висящем на морщинистом теле,
у старух больше нет никаких обязанностей,
никому не нужны твои пророчества и видения,
отвергнутые пророки
сидят на каждом углу,
неприлично в твоем возрасте принимать опиаты,
ливень презрения
Правители не склоняют головы, приходя к ней,
теперь они просят о милости другого бога, думая, что могут его подкупить,
как его чиновники
кто-то достаточно дерзок, чтобы столкнуть ее со стула,
который она носит с собой повсюду
Пифия встает и сметает пыль
Сияние ее глаз пугает всех, кроме детей
Они путаются в ее платье, радуются ее яркой одежде, счастливы
ужасному тону ее пророчества,
каждому из них она дает нить пряжи
и шепчет им на ухо,
что дети спасают мир
от тухлых жадных стариков


Таня Ступар-Трифунович
Перевод Ольги Брагиной

Раньше она боялась,
что превратится в старуху,
кормящую дворовых кошек.
Теперь она боится,
что у неё не хватит денег их прокормить.
Впрочем, имеются некоторые сбережения.

Людмила Херсонская

Реальность угнетенных такова, что само их существование означает, что они до определенной степени принимают свой низший-колонизированный-второстепенный статус. Воспитанные в ненависти к себе, они идентифицируются с угнетателями, а не со своими. Отсюда возникают такие феномены как черные, отбеливающие кожу и выпрямляющие волосы, или женщины, впадающие в ужас при мысли о женском президентстве.

Женщины Советского Союза боролись и поддерживали революцию. Однако, вследствие искренней надежды на то, что революция автоматически избавит их от подчинения и эксплуатации в той же мере, что и мужчин, или, что еще хуже, вследствие полного непонимания женщинами собственных интересов, Октябрьская революция осталась актом мужской власти, хотя женщинам и перепали некоторые послабления. По сей день Советским Союзом правят мужчины; интеграция женщин в ряды рабочих означает просто перемещение их вспомогательного, обслуживающего положения в трудовую сферу. Советские женщины – это учительницы, врачи, ассистентки, работницы общепита. А когда они возвращаются домой, от них ожидают, что они будут продолжать подчиняться мужчине, выполняя всю домашнюю работу, готовя пищу и отвечая за воспитание детей.

Для радикальных женщин важно извлечь уроки из этих прецедентов. Отношения доминирования-подчинения между мужчинами и женщинами никогда не отменялись и не оспаривались. Вместо этого от нас требовалось отождествлять свое освобождение с их свободой… или обвинять в нашем униженном положении экономическую структуру вместо того чтобы противостоять очевидной заинтересованности мужчин не выпускать нас с «нашего места». Мы никогда не настаивали на включении в программу женского освобождения так же откровенно, как это делали мужчины, требуя своего освобождения от эксплуатации. Мы никогда не спорили и не требовали от мужчин отказаться от своего господствующего положения, иначе мы не будем работать на их революцию. Мы никогда не боролись за главное, надеясь, что решение второстепенных задач принесет нам свободу. И мы пришли к тому, что революция просто перенесла мужское господство, патернализм и мужскую власть в новую экономику.

Энн Коэдт из сборника «Записки первого года» 1968

В один из дождливых майских дней 1988 года в Центральном Доме Литераторов на первой конференции, посвященной экологии, я встретила прозаика Ларису Ванееву. После московского совещания молодых писателей мы не виделись с ней пять лет. Тогда, пять лет назад, она поразила всех своей сияющей гордой красотой, длинной русской косой до пят и своей блестящей резкой прозой. Сейчас же она сидела где-то сбоку, стесняясь и как будто чего-то боясь, поникшая, без косы, бедно одетая. Я испуганно смотрела на нее и тот же испуг я прочла в ее глазах — я была ее зеркальным отражением: тот же поникший ободранный вид, тот же потухший взгляд. «Что с тобой случилось?» — спросили мы друг друга одновременно.

Так что же с нами случилось? Что же случилось со мной?

Пять лет назад я закончила Литературный институт, закончила с отличием, мой институтский рассказ «За сайгаками» был напечатан в «Литературной учебе» и сразу принес мне известность и даже славу в литературных кругах, критики назвали его лучшим рассказом года — казалось, литературная и профессиональная будущность мне обеспечена. Но после института я столкнулась с довольно стойким и мощным сопротивлением. Меня не брали на работу в редакции журналов; главные редакторы, в основном мужчины, оглядывали, говорили: «Вы молодая женщина. Вдруг уйдете в декрет? Мы вас понимаем, но поймите и нас!» Я понимала и уходила все дальше и дальше, все ниже и ниже. В результате с отличным дипломом, который давал мне право поступить в аспирантуру, но куда меня не взяли из тех же соображений, что я молодая женщина и могу вдруг родить, я оказалась на самом низу социальной лестницы: я устроилась на такую экстравагантную работу, как заливать зимой катки во дворах для детей. В страшные морозы я стояла со шлангом в руках, из которого била струя и сочиняла очередной рассказ. Но это не главное. Мы были фанатиками литературы, фанатиками прозы, для многих из нашего поколения писательский труд — свят, он похож на почти религиозное служение Слову. И поэтому работать можно было где угодно и кем угодно, лишь бы было время и небольшие средства для писательства, для служения. Но тут меня поджидали неожиданности. Редакции, куда я относила свои рассказы, мне стали отказывать. Редакторы-мужчины говорили мне: «Это бабья проза! Пойми, мы не можем печатать все эти ваши бабьи вопли-сопли!» Или: «Ты пишешь о женщинах. Но ваши чисто женские проблемы никому не интересны». Иногда просто нарывалась на грубости: «Ты пишешь, как будто вечно беременная!» Или: «Нас не интересует женская психопаталогия».

Это было похоже на травлю. От этого можно было впасть в уныние и сойти с ума. Потому что все эти слова говорили мне не чужие люди, а мои же бывшие однокурсники, с которыми мы только что учились в Литинституте на одном семинаре прозы, и они писали похуже, были троечниками, и всегда очень высоко отзывались на этих же семинарах о моей прозе, но, получив властное место в редакции, говорили уже не свои слова, а слова общепринятые: «Женщина не может написать полноценную художественную вещь. Это доказала мировая история литературы. Все имена женщин, оставшихся в истории литературы, — исключения. Исключения и Цветаева, и Ахматова».

Уже началась перестройка, а наши мужчины продолжали вести эту политику дискриминации. Уже напечатали Татьяну Толстую и Людмилу Петрушевскую, прорвавшихся на страницы благодаря не только своему таланту, но и своему бурному темпераменту, но это были именно те исключения, подтверждающие правило, — по словам тех же редакторов-мужчин, которые в это время даже сплотились в нежелании пропустить на страницы еще кого-нибудь из женщин.


Светлана Василенко
Новые амазонки
Об истории первой литературной женской писательской группы

Всё хорошее в мире досталось за так:
солнце светит – я радуюсь яркому свету,
а когда загрущу, то иду в старый парк
и смотрю на людей среди шумного лета.
Чернокожий гимнаст учит сальто крутить
и ходить на руках трех зелёных подростков,
рядом женщина тянет вязальную нить –
тут ли время грустить, если день нежно-розов?
Жить бы жить, оставаться бы век молодой,
тоже сальто крутить на зелёной поляне
и наматывать нить нашей жизни простой –
посмотри, у меня ведь простые желанья.
Наблюдение этих картин в пустоте
позволяет почувствовать место и время,
и деревья стоят по колени в воде,
отражение мира, судьбы отраженье.


Катя Капович

в соцсетях, как и в соцмирах -
радость и смерть, счастье и страх,
кто-то сидит, плачет,
кто-то только начинает быть, значит,
он увидит глазами розы цветы,
канал, скульптуры, дуомо, мосты,
а в моей стране - знаешь только ты -
столько беды, невстреченной красоты,
выпачканных дверей, невыпеченных пирогов,
в красивых музеях мира скульптуры богов,
один без рук, у другого стесано пол лица,
камни - не люди, их можно разрушать без конца,
в некрасивых музеях войны -
трупы без лиц, танки, которые сожжены,
внутренности домов выпотрошены как кишки,
в ресторанах мира гурманы заказывают потрошки,
а мою страну варвары уничтожают дотла,
прикатили в нее волчий мир, пока я спала,
в европе шляпки, биеннале, кто-то новый фильм посмотрел,
в моей стране - выпускной в разрушенной школе и обстрел..


Людмила Херсонская