В своем желании заниматься квалифицированными видами профессиональной деятельности на железнодорожном транспорте в 193 0-е гг. женщинам порой приходилось сталкиваться с открытыми дискриминационными практиками со стороны части руководителей-мужчин. В железнодорожной среде в конце 1930-х годов привычной реальностью было то, что в семьях железнодорожников, как правило, женщины занимались исключительно домашним хозяйством. Примером служила и семья начальника Белгородского отделения Александра Григорьевича Ракитянского, чья супруга, Александра Семеновна, также официально носила статус домохозяйки (однако имевшая при этом, как и муж, средне-техническое образование, являвшаяся членом партии). Отсюда в сознании железнодорожников-мужчин стремление молодых женщин войти в состав «командиров» службы движения сталкивалось с неприятием этой идеи.

Показательной (и драматичной по своим проявлениям) в этой связи выглядит история белгородской железнодорожницы Веры Кайдаловой. В июне 1938 года она обратилась с заявлением в партийный комитет Белгородского отделения с просьбой разобраться в ее «истории» и оказать поддержку в том, чтобы она получила возможность «... своим трудом заработать ... свою трудовую копейку».

В заявлении Вера Кайдалова специально подчеркивала свое социальное происхождение: она была дочерью рабочего железнодорожника - с 1900 г. осмотрщика вагонов. Представляется очевидным, что автор использовала фактор «наследственности» профессии железнодорожников в их семье как, пожалуй, один из последних аргументов в убеждении руководства Белгородского отделения принять ее на работу в службу движения.

По признанию В. Кайдаловой, ее профессиональный путь железнодорожницы начался с обучения на курсах ДСП в Белгородском отделении. Однако, проучившись на них три месяца и два дня (не получив в итоге документального подтверждения окончания обучения и приобретения искомой квалификации), она, как и троих других курсистов, была направлена на работу в учетно-контрольное бюро железнодорожным агентом. Официальным лицом, мотивировавшим В.Л. Кайдалову принять решение об оставлении занятий, был начальник кадров отделения Мелихов. Впоследствии именно с ним она вела борьбу за реализацию своих трудовых прав.

Через три месяца после начала работы В. Кайдалова была уволена по сокращению штатов из-за ликвидации бюро. Ей предложили новую вакансию - стать подменным оператором при ДСП на станции Ржава (за 80 километров от Белгорода). Проработав на этой станции две недели, по выходе в смену прежнего оператора, В. Кайдалова была вынуждена вернуться в Белгород.

Ее обращение к начальнику кадров Белгородского отделения с просьбой о содействии в дальнейшем трудоустройстве натолкнулось на жесткий ответ: «Работы нету». Оказавшись перед реальной перспективой остаться без работы, В.Л. Кайдалова высказала недоумение: «А как же быть? Кто же мне будет платить? Я прошусь взять меня хоть конторщиком, хоть оператором».

Отвечая на эти вопросы, Мелихов сначала продемонстрировал нарушение деловой этики общения с подчиненными: «Что Вы от меня хотите? Вы уже нам надоели. Ходите здесь по станции! Мотаетесь! Идите отсюда! А то возьму Вас за рукав и вышвырну в дверь». А потом предложил нестандартный вариант решения проблемы: «Да я заплачу Вам из своего жалования 160 рублей; буду, как алименты платить».

Вера Кайдалова призвала его уважать чувство ее человеческого достоинства, упомянув при этом свою причастность к коммунистической партии: «Я партийный человек, так что не повышайте на меня голос! Я Вам не мальчик для битья, и не девочка, чтобы надо мной смеялись и играли на нервах! Мне Ваши деньги не нужны! Определите меня работать, чтобы я не шаталась по вокзалу. Товарищ начальник, я Вашей трудовой копейки не хочу, я хочу своим трудом заработать и получить свою трудовую копейку!»

Вообще, судя по источникам, женщины-«движенцы» 1930-х гг. были полны решимости улучшать работу Белгородского отделения. Также железнодорожницы не боялись остро критиковать работу своих коллег-мужчин. Отчего зачастую слыли «излишне упрямыми и скандальными»

Евгения Николаевна Меньшикова
«Всё управление движением в руках женщин…»: к истории феминизации службы движения белгородского отделения Южной железной дороги НКПС СССР (1920-е – 1940-е гг.) (по материалам первичных партийных организаций)

Гендерная самоидентификация является одной из базовых характеристик личности, поскольку все (в том числе люди, принимающие решения на самом высоком уровне) воспринимают себя в качестве человека определенного пола, и нет людей, у которых отсутствует собственное представление о мужских и женских проявлениях. Гендерные представления и стереотипы пронизывают все социальные взаимодействия в обществе и на всех уровнях. Но эти представления, как правило, являются традиционными, т. е. легитимируют гендерную асимметрию как природную и неизменную.

Понятие «гендер» характеризует не биологические, а социальные различия между мужчинами и женщинами и при этом акцентирует внимание на вопросах разделения власти между полами. В связи с этим разработка и реализация социальной политики, направленной на гармонизацию гендерных отношений, требует пересмотра традиционных представлений, которые принижают значимость и актуальность проблемы выравнивания возможностей гендерных групп.

В литературе подчеркивается, что гендерное неравенство является одной из наиболее слабо рефлекси-руемых в общественном и личном сознании социальных проблем, поскольку:

— подобное неравенство уходит корнями далеко в прошлое, формируя ощущение, что оно задано априорно или даже биологически;

— социальный пол трудно отличить от биологического, а в биологическом смысле мужчины

и женщины существенно различаются;

— гендерное неравенство, как правило, многослойно (сопровождается дискриминацией по возрасту, или по месту проживания, или по национальности, или по поколениям).

Все это вместе взятое формирует у человека представление о «нормальности» сложившегося гендерного порядка и неизменности (оптимальности) существующих гендерных ролей. Гендерное неравенство в нашем обществе латентно и легитимно одновременно. Как и любые другие виды власти, оно вплетено в ткань повседневных взаимодействий. Более того, как отмечает И. Тартаковская, проявления гендерного неравенства многолики и не всегда заметны даже самим жертвам травмирующих ситуаций. Однако от этого оно не перестает быть неравенством, ущемляющим интересы одних групп в пользу других и тормозящим общественное развитие.

Пронизанность общественных отношений гендерными представлениями и стереотипами ведет к тому, что гендерный фактор действует как на этапе формирования целей государственной социальной политики, так и в ходе ее реализации. Практически все социальные программы имеют свои гендерные последствия, как правило, латентные.

Многие социальные программы, имеющие гендерную направленность, например, в сфере поддержки женского предпринимательства или профилактики мужского алкоголизма, оказываются недостаточно эффективными как раз в силу недоучета их гендерной составляющей, точнее той социокультурной среды, в которой мужской и женский гендер формируются и реализуются.

Как уже отмечалось, социальная политика может быть гендерно «слепой», т. е. игнорировать тот факт, что ее объектом являются не граждане вообще, а конкретные мужчины или женщины. Она может быть гендерно чувствительной и помогать женщинам реализовывать традиционные женские роли, а мужчинам — мужские. Но «патриархат-ная сделка» состоит в том, что «для более слабой части общества плата за гарантии защиты и безопасности оборачивается непропорциональным ограничением возможностей, безусловным следованием предписанным ролям и обслуживанием сильных».

В обоих случаях такая социальная политика будет работать в пользу укрепления господствующих преуспевающих групп (т. е. мужчин) и не способствовать изменению положения уязвимых, слабых и зависимых групп (т. е. женщин и детей).


Мария Кашина
Гендерно ориентированная социальная политика

#однафеминисткасказала

Феминизм — он не про отдельных личностей. Он о массах.

Когда Карл Маркс описывал противостояние трудящихся и капитала, характер конкретных личностей в этом противостоянии был не важен. Капиталист Джон Блэк мог быть няшей, а рабочий Джон Уайт — алкашом и садистом, сути угнетения одного другим это не меняло.

Так же и радикальный феминизм анализирует класовую борьбу: класс мужчин угнетает класс женщин. Кто с кем спит при этом, кто как себя ведёт, какие у женщин и мужчин черты личности — совершенно не важно.

Редакторки и авторки книги «Против садомазохизма» не оспаривают право садомазохистов на выбор сексуальных практик. Мы не собираемся ограничивать их законодательными или судебными средствами. Но мы считаем, что идеологические основания защиты садомазохизма несостоятельны.

Феминистская защита садомазохизма основывается на том, что садомазохистские сексуальные контакты происходят по согласию. Таким образом, некоторые феминистки и защитницы гражданских свобод утверждают, что садомазохизм де-факто приемлем и оправдан с политической точки зрения, поскольку он основан на добровольном договоре или предварительном согласии. Сторонники садомазохизма утверждают, что он безопасен, морально допустим и даже революционен, если рамки взаимодействия заранее оговорены. Однако я, как и другие феминистки, которые противостоят практике садомазохизма, придерживаюсь мнения, что психологическая реальность садомазохизма «по согласию» настолько абстрагирована от социального и исторического контекста, которые обусловливают и формируют человеческие отношения и эротическое желание, что практически теряет смысл.

Садомазохистские роли и практики пытаются воспроизвести феноменологию угнетения через ролевые игры. Для женщин и других угнетенных историческое и прагматическое значение угнетения заключается в том, что оно всегда является данным, а не выбранным. Действительно, трудно представить себе даже возможность выбрать условия угнетения. Как отмечает Сьюзан Ли Стар в своем эссе «Свастики: улица и университет», защита садомазохизма на основе согласия страдает объективным идеализмом — верой в то, что коллективные действия людей можно отделить от исторического контекста, или что контекст, который обеспечивает приемлемость, можно всякий раз подгонять заново.

Робин Рут Линден
Против садомазохизма: радикальный феминистский анализ
Перевод: И.К.Я.
Редакция: Проклятая Амбивалентность

Постмодернистский феминизм представляет собой вызов эссенциалистскому подходу, подчеркивая искусственность концептов тела, пола, расы, сексуальности, женственности. Джудит Батлер утверждает, что даже само понятие «женщина» является неоднозначным, поскольку включает в себя гораздо больше, чем биологический пол — класс, расу, сексуальность и другие аспекты индивидуальности, которые по-своему и независимо друг от друга определяют каждую женщину. Как отмечает философиня, термин «гендер» носит перформативный характер, а значит не существует единой основы для статуса женщины как таковой. Признавая, что пол является социальной конструкцией, Мэри Джо Фруг утверждает, что пол не является чем-то естественным, чем-то совершенно определенным и определяемым. Пол является частью системы смыслов, воспроизводимой с помощью языка. Одна из представительниц киберфеминизма Энн Бальзамо идет еще дальше по пути отхода от естества, телесности и заявляет: «Исчезло “естественное” тело, его заменил технологический симулякр».

Практически всякую последовательность можно довести до логического конца, то есть до абсурда. На мой взгляд, таким концом постмодернизма становится транс-идеология, которая, исходя из собственных нужд, «добила» женщину, то есть на свой лад специфицировала смерть субъекта. Женщина как существо отдельное, независимое, автономное от мужчины, выстроившая внутри патриархата свою систему ценностей, развившая женскую культуру, элиминируется самоназванными «женщинами», которые не просто вламываются в женские пространства, но и своим напором крушат границы между гендерами, своим карнавальным шествием как бы опрокидывают верх и низ, однако тем самым лишь углубляя пропасть между полами.

С одной стороны, транс-идеология закрепляет гендерные стереотипы, против которых выступает феминизм. Ведь если ребенок может поменять пол лишь на том основании, что мальчик играет в куклы и носит яркие платья, а девочка играет в машинки и коротко стрижется, то базой для перемен являются нерушимые гендерные стереотипы, которые благодаря этому становятся сильнее и еще дальше разводят два пола по разные стороны жизненного успеха.


Ольгерта Харитонова
Возвращение женщины

карикатура, опубликованная в журнале "наше время" в 1907 году. ваще ничего не меняется)

Тебе четырнадцать, и ты читаешь «Защитника» Ларри Нивена, потому что это любимая книга твоего отца, и тебе нравится твой отец, и ты думаешь, что у него хороший вкус, и существо на обложке книги выглядит интересно. В книге женская персонажка делает что-то лучше мужского — потому что она делала это всю свою жизнь, а он только научился — и он злится, что у нее это получается лучше, чем у него. И ты не понимаешь, почему он злится на это, потому что, по логике вещей, у нее это получается лучше, чем у него потому, что она делала это чаще. На внутренней стороне мужского скафандра изображена женщина в стиле пинап, и это тебя беспокоит.

Но тебе четырнадцать, и ты не знаешь, как выразить это словами.

А потом тебе пятнадцать, и ты читаешь «Небесных сирот», потому что она написана известным писателем-фантастом и рассказывает о корабле потерянного поколения, и как же это круто, но женщинам на корабле не дают имен, пока они не выйдут замуж, и ты тратишь больше времени на размышления о том, как люди называют этих женщин до их замужества, чем на остальную часть истории. Хотя этотинтригующий кусочек информации не имеет никакого отношения к сюжетной линии рассказа и упоминается лишь однажды вскользь.

Но это одна мелочь в целой книге, которая в остальном неплоха.

Затем тебе шестнадцать, и ты читаешь «Дюну», потому что брат подарил тебе вам на Рождество, и это одна из тех книг, которые надо прочесть, чтобы заработать карточку гика. Ты проводишь весь день, споря с братом о том, кто главный герой — Пол или Джессика. И чем больше ты утверждаешь, что Джессика, тем больше он убежден, что Пол, и ты не можешь заставить его понять, что она настоящий герой. И ты любишь Чани, потому что она сильна и хороша в обращении с ножом, но, в конце концов, когда она убивает противников Пола — это просто способ унизить их, потому что эти сосиски проиграли девушке.

Теперь тебе семнадцать, и ты не хочешь читать «Чужака в чужой стране» после первых семидесяти страниц, потому что-то в этой книге просто оставляет неприятный привкус во рту. Все эти разговоры о водных братьях. Тебе даже сложно это сформулировать.

А потом тебе восемнадцать, и ты забросила классическую научную фантастику, но это не мешает твоему брату или отцу пытаться заставить тебя ее читать.

Даже когда ты приносишь им книги и цитируешь отрывки, объясняя, что авторы не рассматривали женщин, как людей.

Ваш брат говорит: «Ну, это из-за времени, в которое это было написано».

Ты ошарашена тем, что эти мужчины не могли представить себе мир, в котором женщины были бы равны, в котором женщины были бы наделены властью, умны, грамотны и способны.

Ты отвечаешь — ведь это научная фантастика. Это о том, чтобы вообразить мир, который мог бы быть, и они не осмелились представить, как со временем будут развиваться не только технологии, но и общество.

Но он отталкивает вас, потому что не может понять, каково это быть четырнадцатилетней, пятнадцатилетней, шестнадцатилетней, семнадцатилетней и отчаянно хотеть любить книги, которые любит твой отец, потому что у него хороший вкус, но не иметь возможности их полюбить, потому что большинство этих книги утверждают, что ты — неполноценный человек, делая это так тонко, чтобы было сложно выразить это словами. Это как когнитивный диссонанс: как будто как песня звучит немного не в темпе — достаточно, чтобы ты осознала, что-то не так, но недостаточно, чтобы определить, что именно не так.

И вот однажды, когда тебе двадцать два года, и ты изучаешь социологию, и какая-то добрая преподавательница наконец дает тебе слова, чтобы объяснить все те маленькие чувства, которые накапливались и хранились внутри тебя годами.

Как будто мир встал на свои места.

И это то, с чем мужчины никогда не сталкивались.


@radicallyaligned
Перевод: Проклятая Амбивалентность

В 1905 году в газете The Guardian появилась прекрасная статья под названием «Ценность смеха», в которой впервые речь шла о специфике женского литературного творчества и освобождающей роли смеха. Ее написала двадцатитрехлетняя англичанка Вирджиния Стивен, будущая Вирджиния Вулф. Несмотря на глубокую депрессию, которая позднее приведет ее к самоубийству, Вирджиния Вулф распознала в естественном желании смеяться одно из важнейших свойств женского письма, микроскоп, настроенный на то, чтобы, не обращая внимания на условности, видеть мир «со всеми его странностями, эксцентричностью и излишествами». Смех уничтожает все наносное, «показывает нам людей такими, какие они есть, лишенными мишуры богатства, социального положения и образования», потрясает основы.

Женщина лучше, чем кто-либо другой, может распознавать уловки общества; считающаяся существом низшим, она не обладает никакими знаниями, которые бы искажали ее взгляд или оказывали влияние на суждения. Наивная и проницательная, она высмеивает социальные претензии, а ее смех реабилитирует обыденность, мелочи повседневной жизни. «Торжественный», напыщенный тон, каким мужчины делают комплименты или навязывают свое мнение, вызывает у нее неудержимый хохот. Она смеется не чтобы наказать, но, смеясь, выражает сочувствие к нелогичности и ко всему, что может нарушить фальшивый порядок патриархального общества. «Восхваляя смех, Вирджиния Вулф оправдывает все, что общество принижает и обесценивает»[457].

В эссе «Своя комната» (1929) Вирджиния Вулф амбициозно разрушает иерархию, освобождается от литературных условностей, изменяет масштаб, стараясь при этом описывать даже самые незначительные мелочи с помпой, как великое событие. Роман, по ее мнению, наиболее гибкий жанр и лучше всего подходит для женского вдохновения: пишущая женщина по-новому смотрит на повседневную жизнь и помещает свою историю в очень личные, порой прерывистые и сбивающие с толку рамки. Таким образом, «можно было бы пойти на риск и сказать, что женские книги должны быть более короткими, более сжатыми, чем мужские», потому что «женщины всегда заняты несколькими делами одновременно и им приходится делать паузы на обед», о чем пятьюстами годами ранее писала Кристина Пизанская.

В «Своей комнате» Вирджиния Вулф изобретает новые романные структуры и придумывает писательницу Мэри Кармайкл, которая, конечно, не гений, но женщина разумная: ее ума как раз достаточно, чтобы не поддаваться ложным представлениям о мужском превосходстве. Рассказчица, будь то Вирджиния или Мэри, наблюдает за миром, не чувствуя себя обязанной блистать, говорить с претензией или рассказывать историю какого-нибудь выдающегося человека.

Мы читаем подробное описание домохозяйки, думающей о том, чего бы вкусного приготовить на обед, о черносливе или пудинге, которые будут поданы на стол; за подобные мысли мужчины явно отнесли бы ее к женщинам, которых не считают умными; великие чувства человеческого сердца, любовь, смерть ускользают от нее, как если бы, «буквально перед тем, как почувствовать желаемое в желаемый момент», она обнаружила, что «не может построить фразу». Роман, придуманный Мэри Кармайкл, безусловно, «будет уничтожен в течение десяти лет», иронизирует Вирджиния, но Мэри, сочиняя его, не подвластна никаким принуждениям со стороны, и она «радуется, как только что распустившийся цветок, всему, что видит и слышит».

Смех Вирджинии не оскорбителен; это союзник здоровья: надо «научиться смеяться без горечи над тщеславием – лучше употребим менее обидное слово – над особенностями другого пола…». Она феминистка (хоть и отвергает подобный ярлык) и сожалеет о том, что у женщин нет ни денег, ни собственного места, необходимого для свободы; она защищает их дело, не ведя боевых действий, а мягким оружием смеха подрывая под ногами мужчин почву, дающую им возможность лишать женщин прав и власти.

Если изменить мир ирония не в состоянии, то женский смех, этот новый язык, может привнести в повседневную жизнь удовольствие. Вирджиния требует от всех бунтарок определенной эмпатии к противоположному полу: юмор позволяет выпустить пар и отрешиться и от страстей, и от предрассудков, войти в литературу «на равных» и использовать любые формы смеха для преодоления различий. Это может позволить, не отказываясь от феминистской борьбы, под иным углом взглянуть на отношения в «общности, возникшей на почве смеха»[458] и создать братство, в котором мужчине не нужно постоянно доказывать свою мужественность, а женщине не напоминали бы без конца о ее судьбе, обусловленной природой[459].

Культурная история женщин двигается в своем собственном темпе и русле, не в сторону разрушительного смеха, а скорее в сторону мятежного живительного проекта, неотделимого от процесса освобождения, зарождающегося с конца XIX века, потому что в женском смехе, раздающемся в тот момент, когда власть знания и патриархальная идеология дают трещину, есть некое особое пророческое звучание. Из своего опыта женщины черпают умиротворяющее «контрзнание», излюбленной темой которого были отношения с природой и телом, вплоть до принятия того самого безумия – кроткого или истерического, в котором их так часто обвиняют[460]. Смех предшествует языку.


Сабин Мельхиор-Бонне
Женский смех. История власти

По способу влияния эффекты фейковых новостей можно разделить на два вида. Первый — непосредственное воздействие дезинформирующего контента, которое может приводить к формированию ложных убеждений и принятию решений на их основе. Как результат, это означает разрушение идеала информированного гражданина.

Второй — ущерб могут наносить не сами фейки, а публичная дискуссия по данному вопросу и использование этого термина в качестве ярлыка, нацеленного на дискредитацию политических оппонентов или медиаресурсов. Во многом именно обсуждение фейковых новостей, а не ложная информация как таковая, подрывает доверие к институтам и политикам, приводя к распространению релятивизма фактов.

Таким образом, нужно разделять негативные эффекты фейков (прямое влияние) и негативные эффекты дискуссии о фейках (опосредованное влияние). В любом случае, значение имеет не сама информация, а убеждения, которые формируются на основе потребления новостей, как фейковых, так и достоверных, а также в ходе публичной дискуссии об опасности фейков.

Обыденное мышление (common sense thinking) представляет собой набор культурных рецептов, которые позволяют действовать, не прибегая к проверке каждого утверждения. А. Шюц описывал обыденное мышление как основной инструмент, необходимый для того, чтобы ориентироваться в повседневной реальности. Такие рецепты закрепляются коллективно, через межличностную коммуникацию и социальные институты, превращаясь в то, что кажется самоочевидным. Поэтому ярлыки «правда», «ложь» и «фейк» выступают, прежде всего, первичными практическими сигналами, помогающими быстро сориентироваться в условиях информационного избытка.

Соответственно, прежде чем бороться с дезинформацией, следует понять, какими повседневными знаниями люди уже располагают, как именно они сортируют информационные сообщения на свои и чужие, истинные и ложные, и какие опасения у них вызывает недостоверный контент

<...>

В формировании представлений о возможных последствиях фейковых новостей большую роль играет публичная дискуссия по данному вопросу. С одной стороны, обсуждение проблемы в медиапространстве предоставляет аудитории язык для ее осмысления. Так, в интервью используется специфическая лексика, заимствованная из публичных дискуссий (информационные войны, фейкометы и т. д.). Такие понятия отражают представления о дезинформации как элементе целенаправленных манипуляций в условиях политической борьбы, задавая соответствующую рамку интерпретации.

С другой стороны, вероятно, отчасти именно публичная дискуссия о фейковых новостях сформировала устойчивые представления о массовости и вездесущности недостоверного контента. Материалы интервью явно противоречат теории истины по умолчанию (truth-default theory), согласно которой люди склонны оценивать поступающую к ним информацию как достоверную.

Информанты утверждают, что «процентов 60 новостей — они в принципе в той или иной степени фейковые» (Информант 17, м., 20 лет), или: «я не верю вообще… Ну, то есть, у меня лично нет такого, что из достоверного источника я вот что-то знаю. Этого абсолютно нет. Даже если бы я что-то увидел, то я бы не был уверен, что я вот увидел, и это так. Поэтому новости — это какое-то мифотворчество» (Информант 8, м., 32 года). Это наблюдение также соотносится с результатами других исследований, демонстрирующих ограниченное доверие к новостям в России и относительно высокий уровень медиацинизма.


Казун Анастасия Дмитриевна
«Очернить светлое и чистое, обелить темное и грязное»: представления россиян о потенциальных рисках фейковых новостей

Оценить восприятие россиянами остроты противоречия между богатыми и бедными можно на фоне их оценок остальных межгрупповых противоречий в российском социуме при анализе ответов на вопрос: «Между какими группами российского общества существуют сегодня наиболее острые противоречия?».

Данное противоречие в 2024 г. называлось как одно из наиболее острых примерно каждым четвертым респондентом и заняло третье место по упоминаемости. Самым же острым, по мнению россиян, оказалось противоречие между сторонниками и противниками политики России в отношении Украины. Вторым по упоминаемости стало противоречие между олигархами и остальным обществом, приобретшее в условиях СВО иной смысл, чем ранее. Вспомним в этой связи упоминавшееся выше предположение Т. Пикетти и его коллег о том, что огромный отрыв олигархов от остального общества кажется приемлемым для большинства россиян, пока олигархи лояльны к национальным интересам.

Однако после начала СВО, в связи с рестрикциями со стороны стран Запада, часть экономической элиты заняла по крайней мере противоречивую позицию по отношению к государственной политике, что способствовало актуализации противоречия между ними и остальным обществом. Таким образом, с началом СВО разрыв между олигархами и основной массой населения стал иметь уже не только экономическую, но и идеологическую основу. При этом противоречие между богатыми и бедными, напротив, потеряло в популярности за последние два десятилетия вдвое, что можно связать со смещением фокуса общественного внимания на противоречия идеологического характера и патриотической позицией многих представителей состоятельных слоев.

Важно отметить, что блок противоречий экономического характера, включавший противоречия между богатыми и бедными, олигархами и остальным обществом, Москвой и провинцией, а также собственниками предприятий и наемными работниками, традиционно является самым важным для россиян: более половины опрошенных в 2024 г. определяли хотя бы одно экономическое противоречие как острое. В то же время отчетливо прослеживается снижение остроты этой группы противоречий под влиянием консолидации российского общества в условиях внешних угроз и улучшения материального положения значительной части массовых слоев населения с середины 2000-х гг

<...>

В основе восприятия остроты противоречия между богатыми и бедными лежат обычно два фактора, которые в нашем массиве операционализировались через десятки переменных:

1) неудовлетворенность своей жизнью в тех ее аспектах, которые обуславливаются местом в системе социально-экономических неравенств;

2) ощущение не просто несправедливости «правил игры», обуславливающих степень благополучия граждан страны вообще и их лично в частности, но даже негативной динамики в этой сфере.

При этом есть факторы, усиливающие вероятность сочетания этих двух групп факторов. Это объективные обстоятельства, осложняющие положение человека, главным среди
которых является наличие не получающих государственной поддержки хронических больных с ограничениями трудоспособности в домохозяйстве, в то время как сам по себе уровень доходов без привязки к его при чинам или к специфике расходов оказался гораздо менее значим. Роль последнего во многом связана, видимо, с легитимностью в глазах человека причин, ведущих к значительному расхождению его доходов и запросов при невозможности что-то изменить в сложившейся ситуации своими силами.

Не случайно оценки возможностей самому влиять на то, как складывается жизнь, оказались в топ-10 по силе связей с восприятием противоречия между богатыми и бедными. Такого рода умонастроения стимулируют снижение интереса к политической повестке дня, однако из них не вытекают ни протестные настроения, ни негативизм по отношению к реализуемому руководством страны курсу – лишь каждый четвертый среди говоривших об остроте рассматриваемого противоречия считал, что нынешний курс ведет
страну в тупик (при 21,9% в среднем).


Дудин И. В. Восприятие населением России противоречия между богатыми и бедными: динамика и факторы

Люди обычно сопротивляются переменам и стараются сохранить статус-кво, каким бы он ни был. Иногда они делают это фанатично и жестоко. Иногда — изысканно и интеллектуально. Если статус-кво находится под угрозой исчезновения, то в ход идут все эти способы.
 
Неравенство кажется нормальным и естественным, неважно, какую социальную форму оно принимает. Когда у части людей есть власть, а у части людей власти нет, то создание равенства означает, что нужно отнять излишек власти у тех, у кого ее слишком много, и раздать тем, у кого ее слишком мало. Социальные изменения требуют перераспределения власти.
 
Люди, имеющие власть над другими людьми, обычно называют свою власть «правами». Когда те люди, над которыми они властвуют, хотят равенства, то власть имущие говорят им, что если общество изменится, то будут попраны самые важные права.

Белые расисты сегрегированного Юга защищали два вида «прав». Во-первых, они защищали права штатов. Они заявляли, что создатели Конституции были наделены суверенным правом принимать законы в области социальной политики, в том числе по вопросу сегрегации разных рас, и что создатели строго ограничили право федерального правительства вмешиваться в эту область. Эти заявления были правдивы. На самом деле, Конституция была написана так, чтобы отдельные штаты легко могли защитить рабство и сегрегацию. Во-вторых, люди у власти заявили, что интеграция отберет у них драгоценную гражданскую свободу, защищаемую Первой Поправкой: право на свободу объединения. Белых принудили делить школы, парки, отели, рестораны, туалеты и другие публичные места с черными, и белые потеряли власть исключать черных. Именно это белые посчитали потерей «права» объединяться с тем, с кем хотели, то есть исключительно друг с другом.

Несправедливая власть часто охраняется законом, потому что законы подчиняются власти. Власть создает закон. В обществе, где женщины и черные являются движимым имуществом, закон совсем не беспокоится об их человеческом достоинстве. Закон защищает «права» — но в первую очередь «права» тех, кто обладает властью. Соединенные Штаты — особенно самоуверенное государство. Мы заявляем, что мы изобрели демократию, что наша Конституция излагает высочайшие принципы цивилизованного правительства. Однако наша Конституция была создана, чтобы защитить рабство и оставить женщин движимым имуществом. Обеспеченные белым мужчинам «права» гарантировали свободу устанавливать гражданское и социальное господство над черными и женщинами. Изменения произошли не потому, что у белых мужчин внезапно проснулось желание равенства (если бы это было так, то это желание не включили бы в Конституцию). Изменения произошли не потому, что власть имущие поняли, что у них слишком много власти, и захотели поделиться ею. Изменения произошли после долгого, сурового восстания против замаскированной под «права» власти. Напыщенные правовые принципы маскируют и защищают привилегии, господство и эксплуатацию.
 
Изменения не легки, не быстры, не неизбежны. Именно те, у кого нет власти, несут ответственность за создание изменений. Им приходится это делать, потому что власть имущие этого не сделают. Зачем им это? Это несправедливо, но это правда. Власть имущие воспринимают господство над другими как должное; это господство — как гравитация, оно не ощущается как давящая сила, его просто принимают как таковое; все на своих местах. Господство называют — искренне, а не цинично, — «правом» или группой «прав». Если у кого-то есть власть над вами, а потом вы отбираете эту власть у него, то он скажет, что вы нарушаете его права. И общество даст ему правомерный способ — часто законный, — утверждать, что господство — это его право, а подчинение — ваша обязанность.

Принципы:

1. Равенство требует перераспределения власти.

2. Те, кто господствуют в обществе, считают это господство своим правом.

3. Если ты заберешь несправедливую власть, то тебя обвинят в нарушении прав. Зачастую это будет правдой, поскольку закон защищает эту власть, делая вид, что защищает права.


Андреа Дворкин, Кэтрин Маккиннон
Порнография и гражданские права (1988)

Америка вычеркнула из своего лексикона слово мертвый, заменив его словом ушедший; также она избегает всяких упоминаний о преклонном возрасте. В сегодняшней Франции эта тема тоже запретна. Когда, по завершении «Силы обстоятельств», я нарушила это табу, какой шум поднялся! Признать, что я стою на пороге старости, означало сказать о том, что она подстерегает всех женщин, что многих она уже настигла. Большое число людей, особенно пожилых, с добротой или с раздражением неоднократно повторяли мне, что никакой старости нет! Есть люди менее молодые, вот и всё. Общество воспринимает старость как постыдный секрет, говорить о котором неприлично. Мы знаем достаточно примеров литературных произведений, посвященных женщинам, детям и подросткам; но, не считая упоминаний в специализированных работах, аллюзии на старость чрезвычайно редки. Одному автору пришлось переделывать целую серию комиксов, потому что туда была включена пара пожилых персонажей: «Уберите стариков», — приказали ему[1]. Когда я говорю, что работаю над эссе о старости, то часто слышу восклицания: «Что за идея!.. Вы же не старая!.. Какая грустная тема!»

Зачем я пишу эту книгу? Чтобы нарушить заговор молчания. Общество потребления, заметил Маркузе, подменило несчастное сознание счастливым и вытесняет всякое чувство вины. Нужно нарушить его покой. Общество не просто виновато перед стариками — оно совершает преступление. Прячась за мифами о развитии и изобилии, оно обращается со стариками как с изгоями. Во Франции, где доля пожилых людей является самой большой в мире — 12 % населения в возрасте старше 65 лет, — они обречены на нищету, одиночество, немощь и отчаяние. Ничуть не более благополучна их судьба и в США. Господствующий класс, дабы примирить это варварство с гуманистической моралью, которую он исповедует, занимает удобную позицию, вовсе не считая стариков за людей; услышав их голос, мы были бы вынуждены признать, что он принадлежит людям; я заставлю своих читателей прислушаться к нему. В этой работе я опишу сложившуюся для них ситуацию и то, как они ее проживают; расскажу о том, что было искажено ложью, мифами и клише буржуазной культуры, — о том, что на самом деле происходит в головах и сердцах стариков.

Отношение к ним в социальном плане к тому же глубоко двойственное. В целом общество не вытесняет стариков в отдельный класс, границы которого определены возрастом. Кризис полового созревания позволяет провести между подростком и взрослым разграничительную линию: если не в 18, то в 21 год молодой человек будет допущен в общество взрослых. Это событие практически всегда окружено «обрядами посвящения». А вот наметить время наступления старости куда труднее, так как его границы варьируются в зависимости от эпохи и места. И нигде мы не найдем сопряженных с ним «обрядов посвящения», наделяющих людей новым статусом[2]. В политике индивид на протяжении всей жизни сохраняет одинаковые права и обязанности. Гражданский кодекс не различает сорокалетних и столетних. Юридически, за исключением патологических случаев, пожилой человек подлежит уголовной ответственности в той же полной мере, как и человек молодой[3]. На практике старики не рассматриваются в качестве отдельной категории, да они бы этого и не хотели; есть книги, публикации, спектакли, телевизионные передачи и радиопрограммы для детей и подростков; для людей преклонного возраста — нет[4]. В каждом из вышеперечисленных случаев мы приравниваем их к более молодым взрослым. Однако, судя по занимаемому ими экономическому положению, кажется, что мы относим их к другому виду: если та жалкая милостыня, которую мы подаем пожилым, оправдывая тем самым себя перед ними, вполне удовлетворяет нас, то по отношению к ним это означает, что они не обладают ни теми же потребностями, ни теми же чувствами, что другие люди. Экономисты и законодатели поддерживают эту сподручную им иллюзию, когда сетуют на бремя, возлагаемое неактивными гражданами на активных: как будто вторые не становятся со временем столь же неактивными и не заботятся о собственном будущем, обеспечивая уход за стариками. Деятели профсоюзов не допускают этой ошибки: всякий раз, выдвигая свои требования, они уделяют особое внимание вопросу о пенсии.

Пожилые люди, не представляющие никакой экономической силы, не могут позволить себе бороться за свои права: в интересах эксплуататоров уничтожить солидарность между трудящимися и пенсионерами, не занятыми производством, чтобы последние в таком случае не смогли надеяться ни на какую защиту вообще. Мифы и клише, распространяемые буржуазной моралью, стремятся представить старика другим. «Именно тех подростков, которые прожили много лет, жизнь и делает стариками»{1}, — замечает Пруст; они сохраняют достоинства и недостатки того человека, которым каждый из них был и продолжает быть. Но общественное мнение игнорирует это.


Симона де Бовуар
Старость

Диана Рассел, феминистка второй волны и авторка книги про фемицид, пишет в аннотации к статье 1996 года «Близость на продажу»:

«В отличие от мужчин, большинство женщин не покупают секс. Однако они гораздо охотнее, чем мужчины, платят за близость психотерапевтам. Теория, изложенная здесь, заключается в том, что продажа услуг близости психотерапевтами (включая психоаналитиков, психиатров, клинических психологов, социальных работников, консультантов по семейным отношениям и других лиц, которым платят за участие в психотерапии) становится все более успешным бизнесом в Соединенных Штатах отчасти потому, что наживается на том, что так много женщин вы готовы или движимы желанием купить близость».

Цитаты из статьи:

«Многие ли клиентки остались бы в терапии, если бы узнали, что на самом деле думают и чувствуют по отношению к ним психологи? Согласно опросу 285 психологов, проведенному Кеннетом Поупом и Барбарой Табачник, почти треть (31%) признались, что ненавидят по крайней мере одну клиентку, и почти половина (46%) сообщили, что испытывали сильную злость на клиентку из-за того, что психолог сделал клиентке что-то, о чем она позже пожалела (Goleman, 1993, с. 11)».

«Большинство психологов не смогли бы зарабатывать на жизнь, если бы не были непревзойденными актрисами или актеришками, умеющими скрывать свои чувства и мысли. Правда, от психоаналитиков требуются более скромные актерские таланты, поскольку они свободны от необходимости скрывать выражение своего лица, прячась за спинами своих клиентов. Но большинство других психологов, даже когда им до смерти скучно, вынуждены изображать интерес на своих лицах и всем телом. Они должны врать, что могли забыть что-то из предыдущих откровений клиентки, стараться подавить свою усталость, чувство раздражения, шока, презрения, ненависти и ярости по отношению к клиенткам, а также свою похоть. Например, 83% терапевтов, участвовавших в опросе Поупа и Табачник, признались, что испытывают сексуальное влечение к клиенткам, а 90% испытывали гнев по отношению к клиенткам, которые, по мнению психологов, отказывались «сотрудничать» (Goleman, 1993, с. 11)».

О нарушении границ в феминистской терапии, которая обещает сестринство в придачу к психологической помощи: «Клиентки психологинь совершают большую ошибку, забывая о том, что поведение психологинь меняется под влиянием денег точно так же, как клиенты борделей ошибаются, когда воображают, что проститутки, которые их обслуживают, будут готовы делать это бесплатно».

"Intimacy for Sale." Russell, Diana E. H. Women & Therapy (The Haworth Press, Inc.) Vol. 19, No. 4, 1996, pp. 15-25.

Статью горячо рекомендую к прочтению целиком тем, кто интересуется критикой психологии и психотерапии. Файл прикреплю в комментарии.