вы не ожидали испанской инквизиции такого временного скачка, но вот она — елена глинская! для тех, кто, как я, подзабыла учебники истории: это начало 16 века, мать ивана грозного, регентша на время его малолетства.

начнем с того, что в 1533 она де-факто совершила госпереворот, распихав локтями всех других претендентов на место регента, даже назначенных царской волей василия iii. глинская стала первой правительницей единого русского государства после княгини ольги.

правила она достаточно успешно и везде подстелила соломки для ивана а он просрал все полимеры — заключила перемирие на пять лет с великим княжеством литовским и на шестьдесят со швецией. а потом перемирие с княжеством литовским сделала и весьма выгодным для обеих сторон миром, закончив таким образом стародубскую русско-литовскую войну.

#месяц_женской_истории

а знаете, что еще сделала елена глинская? первую централизованную денежную реформу в россии! иван iii и василий iii наприсоединяли к государству московскому всяких там новгородоских, псковских и прочих княжеств, и в каждом из этих княжество был свой монетный двор со своей валютой. получилось очень много разных видов монет — во-первых, это было тупо неудобно, а во-вторых, в такой путанице развелось много фальшивомонетчиков. василий iii в принципе до мысли единой валюты дошел, но взял да и помер накануне проведения реформы. пришлось ее проводить елене глинской.

в москве стали чеканить деньгу или сабляницу (по изображению на монете всадника с саблей) — 0,34г серебра, а еще полушки в 0,17г серебра. в новгороде была очень развита торговля, особенно внешняя, поэтому им для облегчения жизни позволили чеканить монеты удвоенного веса, то есть 0,68г. такие называли новгородками или копейками (по изображению всадника с копьем). 200 сабляниц или 100 новгородок приравняли к 1 рублю — это сделало царство русское первой страной, где стали в деньгах использовать десятичную систему.

эта система в целом претерпела за прошедшие годы достаточно мало изменений если не считать инфляции и девальвации. как были у нас рубли и копейки — так и остаются рубли и копейки, потому что женщина с первого раза сделала правильно и на века 💪🏻

#месяц_женской_истории

Чем занимались обычные женщины-математики, которые не стали известными учеными (как Ольга Ладыженская, Нина Бари, Людмила Келдыш)? Какие роли они играли в научных коллективах? Как воспринимались коллегами? Как выстраивалась их академическая жизнь? В докладе я частично отвечаю на эти вопросы, анализируя воспоминания и опубликованные интервью математиков 1960–1980-х годов механико-математического факультета МГУ как одного из ведущих вузов в этой области.

Во-первых, я обнаружила черты «парадокса (не)видимости» («in/visibility paradox»), когда женщины-ученые воспринимаются в профессиональной среде прежде всего как женщины, однако остаются менее заметными как математики. С одной стороны, большинство женщин упоминаются на уровне фамилий, инициалов (имени отчества), однако их профессиональный путь, занятия и интересы, характер остаются нераскрытыми, в противоположность ярким рассказам о коллегах-мужчинах.

С другой стороны, в женщинах-математиках подчеркивается их гендерная принадлежность, делается акцент на семейных ролях (жена, мать, сестра) или профессиональная характеристика отстраивается от представления о «женском». Яркий пример – З.Я. Шапиро, выпускница мехмата МГУ и впоследствии доцент кафедры матанализа, которая фигурирует в воспоминаниях как жена И.М. Гельфанда и характеризуется как «замечательная женщина» или «совершенно прелестная женщина», которая положительно влияла на мужа.

Физическая слабость и маленький рост С.А. Яновской, доктора наук и профессора кафедры математической логики, предстает как признак некоторой женской ущербности: «Чтобы открыть дверь главного входа, надо было приложить немалую силу, и у меня (и не только у меня) стоит перед глазами маленькая профессор С.А. Яновская, отчаянно сражающаяся с входной дверью, пытаясь её открыть». Даже женщины, достигшие высокого положения в математической науке, как О.А. Олейник, доктор наук, академик РАН, профессор МГУ, характеризуются как профессионалы через призму норм женственности: «когда нужно было что-либо организовать, она умела нас всех “прижать”, чтобы заставить делать то, что надо. Умела это, хотя была женщиной... Характер у неё был, конечно, трудный. Но в математике она сделала глубокие работы».

Во-вторых, я обнаружила, что женщины работают в основном на рядовых должностях низкого и среднего уровня, от групп девушеквычислителей, которые не считались математиками до лаборантов, программистов и инженеров и, наконец, до доцента как предела карьеры для большинства женщин. На нижних ступенях академической иерархии женщины оказывались на периферии профессии, занимаясь не столько математикой, сколько административной работой и другими «вспомогательными» задачами, в т.ч. выходящими за пределы стандартных рабочих обязанностей.

Например, профессор В.М. Тихомиров вспоминает разговор с «очень милой женщиной» Случайновской в приемной комиссии, при этом не называет ни ее должности, ни ее имени, и только из примечаний известно, что она работала старшим лаборантом кафедры аэромеханики мехмата МГУ. Яркий пример профессионального пути на обочине математики – история Н. Рычковой-Химченко, которая после выпуска с мехмата была принята А.Н. Колмогоровым лаборантом на кафедру теории вероятностей и стала ученым секретарем кафедры, старшим преподавателем. Хотя она не получила научной степени, она была верной помощницей А.Н. Колмогорова в самых неожиданных делах – от сбора чемодана в командировку до стиховедения. Его ученики называют ее «талантливым менеджером» и ценят вклад в сохранении наследия А.Н. Колмогорова.

Женщины, которые успешно продвигались вверх по карьерной лестнице, часто переходили в смежные области, уходя из «ядра» дисциплины в историю или философию математики, педагогику и методику преподавания. Так, С.С. Петрова, кандидат наук и доцент, старший научный сотрудник, основную часть своей профессиональной жизни работала в кабинете истории и методологии математики и механики, читая курсы по истории математики и математического образования в России.

Таким образом, несмотря на массовый приход женщин в математику в позднесоветское время, их типичная профессиональная биография строилась несколько иначе, по сравнению с мужчинами. Они испытывали давление «парадокса (не)видимости» и маркировались прежде всего как женщины в академическом сообществе, одновременно оставаясь менее видимыми как ученые-математики. Вероятно, нормы феминности и маскулинности, представления о «женском» и «мужском» направляли женщин преимущественно на рядовые позиции в профессии, а также выталкивали их из ключевых престижных исследовательских областей «чистой» математики в периферийные и смежные области на стыке математики и социальных наук.


И.А. Антощук
Женщины-математики в позднесоветской науке: рядовые специалисты

#записки_неизвестной
Кто бы мог подумать, что для женщины иметь возможность высыпаться - это не базовое право, как должно быть, а привилегия? О праве на отдых, которого у нас нет, и уж тем более о праве заниматься тем, что интересно, я даже и не говорю. И все это, что особенно бесит, по умолчанию есть у мужчин.

Исследовательскую базу составили 39 сочинений «Гендерная автобиография». Возраст респондентов – 19–20 лет, т.е. все они являются представителями поколения Z, которое характеризуется высокой информационной и социальной мобильностью, обучаемостью, известной долей нигилизма и др. Работы представили 38 девушек и один юноша. Поскольку сравнивать результаты исследования женских и мужских автобиографий не представлялось возможным, мы исключили работу юноши из общего массива исследуемых источников.

Наибольший вклад в формирование представлений дошкольниц о нормативной маскулинности и фемининности, как следует из текстов девушек-студенток, внесли педагоги-воспитатели, которые активно использовали все известные способы конструирования гендерных ролей своих подопечных.

В каждой второй автобиографии указывается разница в отношении воспитателей к мальчикам и девочкам, которая выражалось в том, что «…в детском саду девочек заставляли убирать игрушки и за собой, и за мальчиками», «…когда плакала девочка, ей говорили – «Тишетише, успокойся, все хорошо». Когда плакал мальчик, ему говорила – «Ну хватит ныть! Тебе не стыдно? Ты же мальчик».

По воспоминаниям одной из студенток,

«…в детском саду к поведению мальчиков и девочек предъявлялись разные требования. Мальчики должны были сидеть на стульях и не разговаривать, а от девочек требовалось только сильно не шуметь».

Другой студентке запомнился случай, когда воспитательница отчитала ее за драку с мальчиком, хотя зачинщиком был мальчик. Судя по воспоминаниям повзрослевших воспитанниц детских садов, воспитатели в повседневном общении с детьми часто обращались к признаку пола, повторяя в самых разных ситуациях «ты же мальчик», «ты же девочка», манипулировали детским сознанием, организовывали разные игры и игровые среды для мальчиков и девочек.

«Любимой игрой в детском саду у меня была игра в дочки-матери или в настоящую семью. В детском саду у меня был «настоящий муж», которого я выбрала за чувство юмора. Играли мы очень серьезно: у каждого была своя роль, я всегда была мамой и готовила всем кушать, а также стирала вещи. …Я четко запомнила слова воспитателей, что девочек нужно пропускать первыми при входе в помещение и что нужно им помогать, если они не могут что-то отодвинуть, достать и т.д.»

Судя по многочисленным примерам из гендерных автобиографий, воспитатели противопоставляли девичью и мальчиковую модели поведения, говоря, например, «Девочки так себя не ведут! Девочки должны быть аккуратнее и спокойнее! Ты что как мальчишка носишься и возишься во всякой грязи!», «девочки делают это и не делают того» или, напротив «ты что ревешь, как девчонка? Мужчина не должен показывать, что ему больно, он должен быть сильным!» и др.

Еще больше примеров агрессивного участия педагогов в формировании гендерной идентичности и ментальности молодого поколения связано с воспоминаниями о школе.
32 респондентки из 38 (84,2%) отметили, что именно в школе они получили наглядные уроки гендерного неравенства, что большинство педагогов транслировало гендерные стереотипы и активно навязывало их обучающимся словом и делом.

В 80% гендерных автобиографий приведены примеры гендерной социализации обучающихся через манипуляцию со стороны педагогов фактором пола, через вербальную апелляцию к половой принадлежности. Чаще всего упоминаются различия в требованиях педагогов к мальчикам и девочкам, как в начальной, так и в средней школе:

 В начальной школе девочки считались более умными и способными. Мальчикам спускалась шумливость, а девочек за шум наказывали.

 Учителя считали, что девочкам непозволительно бегать по коридорам, шуметь и проказничать, а для мальчиков это считалось естественным.

 Требования к девочкам всегда были выше, чем к мальчикам, как в плане успеваемости, так и поведения.

 От всех девочек требовали красивый почерк, мальчикам плохой почерк прощался.

 Классная была лояльна к девочкам и строже к мальчикам. И так все учителя.

 В старших классах комментарии учителей касались не только поведения, но и внешнего вида: неопрятная прическа – для девочек не положено, спортивные штаны вместо юбки – тоже плохо, однако к мальчикам придирались меньше, ведь «они же мальчики», они должны быть неопрятными и шумными. Также плохая успеваемость мальчиков никого не смущала, но от девочек всегда требовались высокие показатели.

По мнению большинства участниц исследования,

«…Учителя оказались первыми людьми, которые насаждали определенные модели поведения, различные для мальчиков и девочек. Мальчикам в классе позволялось гораздо больше, чем девочкам, многие шалости им сходили с рук. От девочек же всегда ожидалась высокая успеваемость по всем школьным дисциплинам и примерное поведение, а также помощь учителям в «воспитании» мальчиков».

Одновременно, по свидетельству респонденток, педагоги канализировали развитие интересов мальчиков и девочек, транслировали специфические гендерные стереотипы об интеллектуальных и моральных различиях между полами:

 Не раз приходилось слышать от учителей, что девочки более способны к гуманитарным наукам, а мальчики – к точным, что девочкам точные науки не нужны, т.к. маловероятно, что пригодятся в жизни

 С девочкой за парту обязательно сажали мальчика со словами: «Помогай и воспитывай, с тобой он станет спокойнее». Но если у девочки не шла математика, то говорили – «Ты же девочка, это нормально».

 Некоторые учителя насаждали стереотипы: «Девочкам не дано понять математику и физику, этот предмет понимают только мальчики».

 Учитель ИЗО очень придиралась к мальчикам, хотя их работы были ничуть не хуже.

 В начальной школе педагоги подчеркивают границы между мальчиками и девочками: рассаживают учеников не по желанию, кто с кем дружит, а по полу – девочку с мальчиком, при этом подчеркивают, что девочки более дисциплинированы и лучше усваивают материал, поэтому обязаны помогать мальчикам.

Как показало исследование, распространенным способом конструирования педагогами гендерных различий между полами является демонстрация различий в деятельности:

 В школе учительница поручала мальчикам двигать мебель, а девочкам – присмотреть за первоклашками. От девочек требовали больше ответственности, доверяли им нести журнал в учительскую.

 На внеклассных мероприятиях по указке классной руководительницы парты двигали мальчики, а накрывали на столы девочки.

 Классная дает задания Д. – протирать пыль и поливать цветы, а М. – двигать парты и стулья.

 В младших классах на продленке девочек учили вязать, а мальчишки гонялись друг за другом.

 В начальной школе классная поручала девочкам протирать пыль и поливать цветы, а мальчикам – двигать парты и стулья.

 Уроки технологий явно демонстрировали различия между полами. Девочки шили и варили, а мальчики занимались в слесарной и столярной мастерских.

 В 12 лет от классной я услышала: «Девочкам нельзя поднимать тяжести, потому что им еще рожать» и поняла, что мое главное дело в будущем – родить ребенка.

 После уроков у нас были кружки по интересам. Некоторые мальчики тоже хотели заниматься в кружке шитья, но их выгнали, и они просто носились по школе.

 В школе учительница отказалась сделать меня капитаном команды на смотре строя и песни, потому что, по ее мнению, это было «не женское дело».

 В 9 классе меня единогласно выбрали старостой, но классная отменила это решение, так как, по ее мнению, руководить классом должен мальчик. Я тогда очень переживала.

<...>

На основе вышеизложенного можно сделать следующие заключения:

- школа является мощным фактором формирования гендерной идентичности и ментальности обучающихся, в учебно-воспитательном процессе репрезентируются модели гендерных отношений между полами, которые могут приниматься или отвергаться обучающимися;

- ведущая роль принадлежит учителю, который, исходя из своих гендерных представлений и идеалов, использует различные способы конструирования гендерных ролей и представлений обучающихся, канализирует их жизненные планы и стратегии по социополовому признаку;

- основная проблема гендерной социализации девочек и мальчиков в современном образовании, как показало исследование, – засилье традиционных гендерных стереотипов, воспроизводимых педагогами;

- традиционалистские установки педагогов в гендерной составляющей обучающихся обусловливают, на наш взгляд, с одной стороны – недосамореализацию интеллектуально-волевого потенциала девочек (исследования Л.В. Поповой, О.И. Ключко и др.) и избыточную гендерную схематизацию эмоционально-личнстного развития мальчиков, а с другой стороны – провоцируют развитие многочисленных трудноразрешимых внутриличностных и межличностных конфликтов на гендерной почве;

- наиболее остро воспринимается обучающимися гендерное неравенство в требованиях педагогов, предъявляемых к девочкам и мальчикам;

- патриархатные гендерные стереотипы педагогов в общении с девочками и девушками провоцируют сопротивление, чреваты межличностными и внутриличностными гендерными конфликтами, которые тяжело переживаются девочками-подростками.


Монография под науч. ред. О. И. Ключко
Гендерная ментальность российской молодежи: психологический портрет

В 1967 г. на советские экраны вышел художественный фильм режиссера А. Салтыкова «Бабье царство». Одной из основных тем этой картины являлась судьба женщины, которая во время оккупации пыталась защитить молодую односельчанку и в результате сама была изнасилована немецкими солдатами. Этот фильм стал первым и фактически последним в отечественном кинематографе, где отчетливо прозвучала тема сексуального насилия во время войны и его последствий для жертвы. Доминирующая с послевоенного времени официальная политика памяти о войне, главной темой которой стала героизация событий, участников боевых действий и тружеников тыла, просто не оставляла места страданиям беззащитных женщин на оккупированной территории. В то же время в Европе наблюдается прямо противоположная тенденция. Тема эта становится инструментом спекуляций в оценках роли Красной Армии в освобожденной Европе. Английский историк Э. Бивор приводит ошеломляющее количество женщин, изнасилованных советскими военнослужащими: «Представляется, что всего было изнасиловано порядка двух миллионов немецких женщин, многие из которых (если не большинство) перенесли это унижение по нескольку раз». И хотя позднее эти цифры были аргументированно оспорены, они произвели нужное впечатление на европейскую и отчасти российскую публику и стали своего рода знаменем страданий беззащитного немецкого народа.

Факты изнасилований гитлеровцами советских женщин на Восточном фронте также присутствуют в научных и научно-популярных работах историков, которые занимаются вопросами преступлений нацистов и повседневной жизнью на оккупированных территориях. Однако, по справедливому замечанию авторов монографии «Частная жизнь советского человека в условиях военного времени», даже в советское время, когда еще были свежи воспоминания, «сексуальному насилию оккупантов уделялось значительно меньше внимания, чем другим видам воинских преступлений, вследствие сложившихся представлений о морали в советском обществе <…> ничего не говорилось в советской историографии о дальнейшей судьбе советских женщин, подвергшихся такому сексуальному насилию».

Эта тенденция среди отечественных историков сохраняется в значительной степени и по сей день. Поэтому тема изнасилований, как ни парадоксально, изучена западными исследователями лучше, чем отечественными. Наиболее полное исследование на эту тему принадлежит швейцарскому историку Б. Бек. На основе немецких документов она оценила масштаб этого преступления на территориях разных стран и рассмотрела проблему уголовной ответственности. Вывод состоял в том, что к сексуальному насилию германское командование относилось терпимо, а утверждение о том, «что сексуальное насилие применялось систематически, что оно имело стратегическую функцию и являлось частью германской стратегии ведения войны, не имеет до сих пор научного доказательства». Позднее также на немецких источниках проблема сексуального насилия на Восточном фронте была рассмотрена в книге Р. Мюльхойзер, которая говорит о сдержанном отношении немецкого командования к изнасилованиям. В 2004 г. в Миннесоте (США) исследовательница В. Гертъяянсен защитила диссертацию «Жертвы, герои, выжившие: сексуальное насилие на Восточном фронте во время Второй мировой войны». В основу ее исследования легли десятки интервью жительниц оккупированных территорий современных Прибалтийских республик и Украины. Она приходит к выводу, что сексуальное насилие над советскими женщинами военнослужащими вермахта было массовым явлением и представляло собой прежде всего преступление против гендера. С этой же точки зрения проблему сексуального насилия на территории УССР рассматривает украинская исследовательница М. Гавришко.

В России в последние годы вопрос о роли женщины на войне изучается в рамках истории памяти, однако обстоятельства сексуального насилия как составляющей повседневной жизни женщины на оккупированных территориях излагаются в общих чертах. Проблема насилия сфокусирована традиционно на страданиях детей и военнопленных, а изнасилования рассматриваются в контексте контраргументов утверждениям западных историков, обвиняющих солдат Красной Армии чуть ли не в «массовом изнасиловании Европы». Тем не менее в научно-популярных работах, рассчитанных на широкий круг читателей, авторы все чаще обращаются к конкретным примерам изнасилований. Озвучивается эта проблема и в средствах массовой информации. Множество историй изнасилований приводит А. Р. Дюков в книге «За что сражались советские люди». Все они служат подтверждением тезиса автора о безжалостном отношении нацистов к населению захваченных советских земель в ходе войны на уничтожение. Схожие рассуждения можно встретить и в ряде работ других авторов. Отдельно с точки зрения стратегии выживания женщин в оккупации рассматривается вопрос «горизонтального коллаборационизма», включающий в себя и добровольное сожительство, и работу в борделях.

Постепенно профессиональное сообщество преодолевает негласное табу на эту тему, но перед ним возникает другая проблема. Связана она с ограниченностью и неоднородностью источниковой базы. В отличие от немок, русские женщины после войны практически не оставили письменных воспоминаний об этом страшном опыте.


Трагедия войны. Гуманитарное измерение вооруженных конфликтов XX века

Под гендерной сегрегацией понимается разделение мужчин и женщин как индивидов, принадлежащих разным гендерным группам, в рамках социальных, экономических и институциональных структур. Выделяют вертикальную (неравномерное распределение по должностной иерархии) и горизонтальную (разделение по отраслям и профессиям) сегрегацию.

В отличие от отраслевой профессиональная сегрегация не является чисто горизонтальной, так как используемые в международной и российской практике кодификаторы классифицируют профессии не только по содержательному принципу (учителя, врачи, строители, водители и т. д.), но и в соответствии со статусом, занимаемым работником в организационной иерархии, и/или его квалификацией (руководители, специалисты, квалифицированные рабочие и т. д.). Таким образом, в исследовательской практике профессиональная сегрегация предстает как комбинация горизонтального и вертикального измерений.

Существует два теоретических подхода к объяснению гендерной сегрегации: экономический и социологический.

Экономический подход применяется в контексте теории человеческого капитала и теории дискриминации. Теория человеческого капитала объясняет сегрегацию рациональным выбором работников. Выполнение семейных обязанностей приводит к тому, что многие женщины приобретают меньший опыт работы, чем мужчины, вследствие более раннего выхода с рынка труда или в результате перерывов в работе. Следовательно, для женщин рациональным становится выбор профессий с высокими стартовыми заработками, низкой отдачей от профессионального опыта и невысокими «штрафами» за временный выход из рабочей силы. Предвидя семейные обязанности, женщины также могут выбирать работу с гибким режимом занятости, даже при меньшей оплате. Эти предпочтения задействуют механизмы самоотбора, формирующие неравномерное распределение работников по профессиям.

Теории дискриминации анализируют поведение работодателей. Согласно данному подходу, работодатели устанавливают барьеры для входа индивидов определенного пола (чаще всего женщин) в профессии или должности. Причины дискриминирующего поведения работодателей могут быть двоякого рода. Во-первых, работодатель может связывать наем женщин с дополнительными издержками из-за нормативных ограничений и необходимости предоставления льгот, а в условиях неполной информации он может предпочитать не нанимать на определенные должности женщин, приписывая характеристики, присущие в среднем всем женщинам, конкретному индивиду (теория статистической дискриминации). Во-вторых, работодатель может оценивать представителей того или иного пола как менее производительную рабочую силу (склонность к дискриминации).

Социологический подход основывается на концепции «гендерного порядка», под которым понимается исторически сложившаяся система отношений между мужчинами и женщинами, включающая социальные нормы, роли, ожидания и модели поведения, которые определяют, что считается «мужским» и «женским» в конкретном обществе. Наличие профессиональной сегрегации в значительной мере объясняется гендерными стереотипами в отношении места и роли мужчин и женщин в экономике, семье, обществе, которые приводят к формированию и у работодателей, и у работников представлений о «типично мужских» и «типично женских» профессиях. Таким образом, в рамках социологического подхода гендерная сегрегация связывается не с рациональным выбором и предпочтениями отдельных индивидов (работников и/или работодателей), а с действием социальных норм и социальных механизмов.


Елена Варшавская
Профессиональная гендерная сегрегация на российском рынке труда

Медленный фемицид: почему мы никогда не узнаем масштаб летального мужского насилия против женщин

Я часто думаю о том, какой будет статистика, если мы будем учитывать женщин, погибших из-за медленного фемицида. Это женщины, которые не были убиты в результате единичного, очевидного акта насилия со стороны мужчины. Это женщины, которые были постепенно разрушены физическим, сексуализированным и психологическим насилием. Женщины, которые потеряли десятилетия своей жизни из-за того, что делали с ними мужчины. Только в этом случае нет обвинений, судебных заседаний, нет даже признания того, что произошло.

Продолжение по ссылке: https://netovar.org/2026/03/07/slow-femicide/

Деструктивные культы могут быть большими или маленькими. Они являются культами не благодаря размеру, а благодаря своему поведению. Помимо крупных, широко известных культов, есть множество маленьких культов, в которых состоит менее десяти участников, следующих своему «гуру», равно как и «семейные культы», где глава семьи использует манипуляции, чрезмерные убеждения и техники контроля сознания, а также, пожалуй, наименее известные культы «один на один».

Культ один на один – это близкие отношения между двумя людьми, которые строятся на осознанных манипуляциях и эксплуатации, часто они включают физическое насилие над подчиненным партнером. В культах один на один, которые мы называем культовыми отношениями, существует огромный дисбаланс власти между двумя участниками. Более сильный партнер использует его (или ее) влияние, чтобы контролировать, манипулировать, подвергать насилию и эксплуатировать второго партнера.

По своей сути культовые отношения – это просто версия крупной культовой группы, которая распространяется только на двух людей. Более того, участие в таком культе может быть даже более интенсивным, поскольку все внимание и насилие лидера сосредоточено только на одном человека, поэтому последствия участия в таких культах зачастую гораздо разрушительнее.

Многие браки или домашние партнерства, в которых есть супружеское насилие, можно описать или объяснить именно таким образом. Другие культы один на один можно обнаружить в ситуациях начальник/подчиненный, священник/верующий, психотерапевт/клиент, охранник/заключенный, ведущий допрос/подозреваемый или учитель/ученик (включая академические, художественные и духовные ситуации, например, школьный учитель, инструктор по йоге, преподаватель боевых искусств или художник-наставник). Мы можем только надеяться, что люди, пострадавшие от индивидуализированного насилия, смогут найти в этой книге то, что описывает их ситуацию и поможет исцелить их боль.

С тех пор как общественный и профессиональный интерес к проблеме домашнего насилия резко возрос, многие признали связь между техниками контроля сознания и избиением партнеров. Мужчины или женщины, которые бьют своих партнеров, иногда используют такие же манипулятивные техники, что и деструктивные культы. Наиболее распространенные тактики в таких случаях включают: изоляцию и провоцирование страха; неожиданные переходы от доброты к угрозам и обратно, чтобы пошатнуть психическое равновесие; попытки вызвать чувство вины, самообвинения, зависимость и выученную беспомощность. Чем ярче выражены эти особенности в отношениях, тем интенсивнее в них контроль. Именно это позволяет обозначить такие отношения как культовые.

Сходство между приверженностью культу и травматической привязанностью избиваемого человека к насильнику просто поразительно. Партнера, который подвергается насилию, заставляют подчиняться с помощью нескольких типов поведения:

- раннее вербальное и/или физическое доминирование;

- изоляция/заключение;

- пробуждение и сохранение страха;

- навязывание чувства вины;

- непредсказуемые проявления «любви»;

- навязывание преданности агрессору и отказа от самоопределения;

- поощрение бессилия и беспомощности;

- проявление патологической ревности;

- вселение ложных надежд;

- требование секретности.

Когда психологическое принуждение и манипулятивная эксплуатация используются в культе один на один, то уход из таких отношений связан с такими же проблемами, что и у человека, который пытается уйти из деструктивного культа.


Мэдлин Л. Тобиас и Яни Лалич
Захваченные сердца, захваченные разумы: освобождение и выздоровление после культов и насильственных отношений

Мы, феминистки, часто попадаем на удочку «польза vs удовольствие», где обязаны выбрать ПОЛЬЗУ. Но феминизм не обязывает нас стать железными и идти как танк к великой цели. Мы все еще чувствуем себя неуверенными в погоне за успехом. На каждую неуверенную женщину найдется совершенно ненужный ей продукт, который опустошит ее кошелек — тональный крем для недовольных кожей, утягивающее белье для недовольных фигурой, курсы женственности для желающей опереться на мужчину, концепция «саморазвития» и «ни секунды зря» для той, что выбрала карьеру и повышение эффективности.

Идея саморазвития — самое худшее, что случилось с общественной мыслью, и лучшее, что случилось с маркетингом.

Как заработать на тех, кто не хочет быть «тупой потребительницей»?
Нужно продать им что-то «полезное». Что-то, что может существовать ТОЛЬКО в системе гонки за социальным признанием, в философии достигаторства.

Курсы «саморазвития» — способ нажиться на тех, на ком не получилось нажиться через курсы «ведической женственности».
(пока я писала этот пост, мне с восторженными рекомендациями прислали рекламу тренинга «пробуждения жизненной силы», содержащие практики типа «цветотерапия» и «ароматерапия», за 4 тысячи рублей — в лучшие периоды четверть моей педагогической зарплаты. я уже несколько часов думаю, как сказать, что для заработка на «жизненную силу» у меня уже не осталось жизненной силы)

Многочисленные ПЛАТНЫЕ тренинги призывают нас не тратить время, не «сидеть за сериалами или книгой» по вечерам, а бесконечно работать над «самосовершенствованием». В погоне за этим самосовершенствованием женщины пытаются убедить себя в том, что получают удовольствие от брокколи и фитнеса, что они должны заслужить удовольствие тяжелой работой, что чтение книги о генетике будет полезно юристке не для удовольствия, а в профессиональной сфере, что они путешествуют «ради опыта», а не ради того, что им просто нравится бывать в других городах.

То есть у нас есть три стратегии соотношения пользы и удовольствия:
— мы делаем то, что считаем полезным, и пытаемся убедить себя в том, что это приятно.
— мы делаем то, что нам приятно и в целом бесполезно, но придумываем оправдания, чтобы убедить себя в полезности действия, иначе испытываем стыд за «бесцельно прожитые годы».
— мы делаем неприятные вещи, не связанные реально с нашим выживанием (здоровьем, работой), потому, что они СЧИТАЮТСЯ полезными.

Нельзя заниматься спортом потому, что это приятно. Надо «для здоровья». Нельзя читать художественную литературу. Надо «полезные книги о бизнесе». Нельзя признать, что слушаешь курс лекций «для удовольствия». Нужно слушать то, что пригодится в профессиональной сфере, а если это неизмеримо скучно — убедить себя в том, что это пригодится. Нельзя путешествовать ради радости встречи с неизведанным — только для «духовного опыта».

Мы обладаем сложнейшей системой получения удовольствия, научившись испытывать наслаждение не только от удовлетворения физиологических потребностей, но и от чтения, музыки, созерцания цветущей сакуры. Как ни странно, чистое удовольствие, «просто в кайф», исключается из нашей культуры, маргинализируется. Мы живем в мире безграничных и доступных нам интеллектуальных и физиологических удовольствий и при этом боимся — боимся признать, что делаем что-то не ради пользы, убеждаем в себя, что это нужно для «саморазвития». Но у саморазвития должен быть вектор, стратегия, у бесконечного получения разрозненных и неприменимых на практике знаний и навыков нет никакой практической ценности.

Хаотичный набор тренингов — это не прокачка наших профессиональных навыков. Это именно тот случай, когда мы теряем время зря — мы не получаем реально полезных скиллов, не отдыхаем и не делаем что-то приятное.

Почему, загрузив свое свободное время практиками «для развития», мы вдруг обнаруживаем, что уже два часа бессмысленно скроллим новостную ленту, а ведущая вебинара говорит что-то непонятное и вообще уже прощается со слушателями?

Потому что ОТДЫХ, БЕСПОЛЕЗНОЕ И ПРИЯТНОЕ — ВСЕ ЭТО НУЖНО НАШЕМУ МОЗГУ ДЛЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ.

Отдых может быть лежанием на диване. В этом нет ничего постыдного. Нам нужны силы, а силы восстанавливаются не только путем потребления белков и сложных углеводов. Жизнь не состоит только из работы. Можно «просто так» научиться играть на гитаре, а не потому, что игра на гитаре укрепляет нейронные связи. Нет никакой реальной пользы чтения научной фантастики — но это приятно так же, как жечь благовония. Нет никакой реальной пользы от прослушивания курса инженерной геологии для учительницы русского языка — но есть процесс получения знания, и этот процесс приятен. И все это не лучше и не хуже онлайн-игр. И не лучше и не хуже прогулки, встречи с подругами, просмотра сериалов и сна.

Профессионально выгоревшим людиням психологини рекомендуют составить список «ресурсных вещей», повесить на стенку и следовать ему — это список чего-то бесполезного, чего-то приятного, не связанного с работой, не имеющего практической пользы. Мы боимся бесполезного и излишнего — и это закрывает для нас доступ к утонченному интеллектуальному наслаждению. Наш сложнейший разум как таковой — эволюционное излишество. Но, видимо, лишнее, бесполезное — это потребность нашего мозга. Вкусная еда, красивая музыка, книги, фильмы — это не пустая трата времени, которое женщинам вменяется тратить на свою внешность и на обслуживание окружающих, а если таковых нет — на работу. Это то, что помогает нам выжить.


Софья Егорова

До появления на русском языке в конце 80-х - начале 90-х годов работ по гендерному анализу социальной политики (Анастасия Посадская и другие) не было признано, что конфликтность женской самореализации воспроизводится не только традиционной культурой, но и государственной политикой, которая поддерживает патриархальное устройство семьи и более "эмансипированное" устройство системы образования и производства. Определенные стандарты жизненного уровня при социализме поддерживались почти бесплатным или совсем бесплатным трудом женщин. Кроме ежедневных очередей, женщины держали на своих плечах не только формальную, но и неформальную систему социального обеспечения: например, делали ремонт и мыли окна в школе, где учились их дети; а если дети или престарелые родители попадали в больницу, всеми правдами и неправдами добивались разрешения ухаживать за ними, а заодно и за другими десятью "лежачими" в палате.

Но признать это означало поставить под сомнение не только прошлое, но и настоящее: "перестройка" и рыночные реформы также во многом делаются "за счет" женщин. Именно женщинам пришлось взять на себя основную ответственность за выживание и адаптацию семей, во многих случаях отказавшись от работы, соответствующей их образованию и квалификации. Это позволило осуществлять реформы, не допуская роста социальной напряженности до уровня "взрыва", и не перераспределяя ресурсы внутри страны - от милитаризированной экономики к нуждам человека. Быт оказался вопросом политики.

Традиционная точка зрения заключается в том, что "женщина должна окормить народ". "Окормление семьи, оприятие мужа, воспитание детей, добрососедствование - вот круг ее [женщины] забот",- пишет В. Распутин. В начале перестройки возникла масса спекуляций на тему "двойной нагрузки" женщины; с легкой руки М. Горбачева лозунг "вернуть женщину на кухню" приобрел более изящную формулировку: "нужно в полной мере вернуть женщине ее естественное предназначение". Был сформирован достаточно мощный корпус социальных ожиданий возрождения традиционных ролей (в вульгарной, но точной форме артикулированный затем в известном обещании В. Жириновского "дать каждой бабе по мужику"), который и послужил культурной подосновой массовой женской безработицы, вытеснения женщин из сферы высоких технологий и т.д. Такая точка зрения была практически возведена в ранг государственной политики, что В 1993 г. засвидетельствовал министр труда Г. Меликян в своем знаменитом высказывании о том, что не стоит трудоустраивать женщин, пока есть хоть один безработный мужчина.

Каким образом можно такой кардинальный поворот в стране с многолетними (еще дореволюционными) устойчивыми ориентациями женщин на работу в общественном производстве, привычкой сочетать "работу и дом"? Есть экономические обстоятельства, делающие для большинства женщин невозможным отказ от самостоятельного. Число семей, где основным или единственным источником дохода являются деньги, приносимые матерью, огромно и далеко превышает пятнадцатипроцентную официальную статистику (так называемые "неполные" семьи).

Вряд ли кто-то действительно ожидал, что женщинам не будет нужна работа и заработок. Речь шла о другом: первое, что предлагалось, безработным женщинам с высшим образованием - "снизить свои ожидания". Если "место женщины на кухне", то высокая зарплата, курсы переподготовки и тем более карьера для нее - это излишество; не нужны и соответствующие государственные инвестиции и законодательные гарантии.

"Возвращение на кухню" стало реальностью не для многих, но спекуляции на этой почве приобрели массовый характер. Чтобы подобная культурная программа была принята самими женщинами, необходим был новый механизм "поощрения и наказания", вменяющий женщине "комплекс вины" за ее стремление самой выбирать свой жизненный сценарий. Он был реализован средствами массовой культуры: в публицистике, властительнице умов на заре перестройки, а затем в рекламе, телесериалах, женских журналах и дешевых сериях типа "дамский роман".


Марина Либоракина
Обретение силы: российский опыт. Пути преодоления дискриминации в отношении женщин (культурное измерение)

если я ещё раз увижу в тексте упоминание триумвирата, бестужевских курсов и в целом движения равноправок, то я начну ОРАТЬ. и если ещё раз увижу надпись "подпись к медиафайлу не может превышать 1024 знаков" — тоже. поэтому сегодня отрываем от сердца 300р за тг премиум и переключаемся ближе к современности.

наташа васильева-халл родилась в 1954 году в ленинграде. когда ей было пятнадцать, мама подарила ей "смену-8" — наташа к тому моменту уже заинтересовалась фотографией вслед за отцом, который был фотографом-любителем. еще наташа любила рок-музыку — жила она на ваське недалеко от гавани, и через моряков эта музыка докатывалась до ее семьи и друзей. у ее подруг были родственники, которые тоже привозили им записи — например, брат-моряк одной из подруг в мешке с грязным бельем смог провезти запись битлов.

дальше пусть расскажет сама наташа:

потом, в девятнадцать лет, я поступила в институт культуры, и нас послали в колхоз на морковь (мы жили там в каких-то ужасных бараках и спали на обледенелых кроватях). я не поленилась и приволокла туда с собой магнитофон и по утрам включала группу slade. так что бедный советский барак слушал очень яркую рок-музыку. и в колхозе я познакомилась с парнем, который у костра, сидя на ящиках, пел песни beatles. это был 1973 год, застой, закрытые границы, "мы живем в самой лучшей стране, весь мир нас ненавидит, америка готовит ядерную бомбу, английский язык — это язык врага номер один". в советском союзе западная музыка была большой редкостью: мало кто вообще слышал такое слово — beatles. а я тогда уже слушала и beatles, и rolling stones, и led zeppelin, и оперу “иисус христос — суперзвезда”. 1973 год был расцветом западной рок-музыки. конечно же, мы подружились с этим гитаристом, и, уже когда вернулись в питер после колхоза, он пригласил меня на репетицию своей группы: оказалось, что играл он в группе "большой железный колокол", осколке группы "санкт-петербург". она тогда уже была модной в определенных кругах (хотя все это происходило в абсолютном подполье, о них не знали ни менты, ни гэбэшники). на этой репетиции я впервые услышала, как звучит рок — в тесном маленьком помещении барабаны, гитары и бас; да еще и увидела этих чуваков — мама родная, волосы до плеч... и вот в этот момент я поняла, зачем я родилась.

на той репетиции я уже была со своим фотоаппаратом и так и начала фотографировать потихонечку...

вот так она и стала рок-фотографиней. с мужем начала устраивать квартирники, тусила в разных клубах, в основном в своих интервью упоминает "сфинкс". фотографировала музыкантов на квартирниках и концертах, сначала просто в личный архив, потом с годами начала продавать фотографии. в какой-то момент наташа специально устроилась в фотолабораторию, чтобы на работе печатать снимки. в 1974 вместе с гребенщиковым замутила "рокси", первый самиздатовский рок-журнал в союзе, и была его первой редакторкой. первые три номера печатала лично наташа, но потом случился обыск кгб. снова слово наташе:

была ноябрьская демонстрация советских граждан, и в питере с галереи гостиного двора кто-то разбросал листовки, на которых было написано “свободу слова! свободу печати! свободу собраний!”. напечатаны они были на фотобумаге. у кого-то из подозреваемых в записной книжке нашли мой номер. поэтому ко мне пришли с обыском — забрали мой фотоувеличитель и запасы фотобумаги, перерыли детскую кроватку и корзину с грязным бельем

печатную машинку, конечно же, тоже забрали.

в 1981 году наташа, конечно же, присоединяется к ленинградскому клубу рок-музыке в качестве официальной фотографини, номер ее членского билета — 13.

после распада ссср, в 1994, наташа уехала в великобританию. стала первой российской фотографиней, получившей аккредитацию на съемках rolling stones. в великобритании наташа занималась лондонских концертов российских групп — например, "аквариума" и "алисы". ещё сделала свое издательство, в рамках которого переводила и издавала русские книги на английском. в её издательстве впервые была издана на английском "понедельник начинается в субботу" стругацих.

#месяц_женской_истории