Многие женщины с диагнозом «послеродовое безумие» страдали от послеродовых инфекций, и лихорадочный бред с медицинской точки зрения интерпретировался как маниакальное безумие. Врач Роберт Гуч и акушер Уильям Хантер (1718–1783) считали, что существует «две формы послеродовой мании»: одна сопровождается лихорадкой и учащенным пульсом, которые часто оказываются фатальными, а другая проявляется лишь умеренным нарушением кровообращения, что обычно заканчивается выздоровлением. Однако можно утверждать, что большое количество этих «маний», вероятно, были симптомами послеродовых инфекций – в наше время излечимых антибиотиками – и предполагается, что до 1900 года бактериальные инфекции, возникающие в результате родов, как правило, не идентифицировались как таковые. Более того, больницы в то время обычно представляли собой невероятно опасную среду с высокой материнской смертностью и родовым сепсисом, достигавшими 10 % в некоторых больницах в конце XIX века и намного выше в середине.

Статья Джозефа Листера (1827–1912) об использовании карболовой кислоты для уничтожения микробов, опубликованная в журнале The Lancet в 1867 году, осталась в значительной степени незамеченной, поэтому врачи и акушерки продолжали заражать пациенток через загрязненные микробами руки и инструменты. Что еще хуже того, врачи больниц также выполняли вскрытия – в то время резиновые перчатки еще не придумали – и затем принимали роды, перенося трупные частицы и смертельные бактерии на своих немытых руках из прозекторской к пациентам. Многие врачи были даже крайне оскорблены предложением мыть руки перед осмотром пациентов. Женщины страдали не только от послеродовых инфекций. Из-за анемии, плохого питания и жизни в нищете кормящие грудью матери могли галлюцинировать в результате истощения – им тоже могли поставить диагноз послеродового безумия.

Этот диагноз часто связывали с историями акушерок о смерти новорожденных, мертворождениях или выкидышах, а также о сложных и затяжных родах. Большинство женщин в то время имели множество детей, с которыми им приходилось управляться – даже королева Виктория, находившаяся на самом высоком социальном уровне, имела восемь детей – и были перегружены работой и физически истощены. Женщин с диагнозом послеродового безумия часто описывали как недоедающих, даже тощих, их от природы слабые тела еще больше изнурялись беременностью и деторождением. Кроме того, осознавая угрозу смертности, связанной с деторождением, женщины очень боялись проходить через беременность и роды, поскольку многие знали родственницу, соседку или подругу, умершую во время родов или вскоре после них – средняя продолжительность жизни женщин в 1890 году составляла всего 44 года. Поэтому страх оставить новорожденного и других детей без матери или потенциальная смерть ребенка во время беременности, родов или вскоре после, должно быть, ложились на них тяжелым бременем. Кроме того, такие страхи усиливали медики.

Начиная с конца XVIII века страх женщин перед возможной смертью во время родов – своей или младенца – в какой-то степени был привит и усилен зарождающейся акушерской профессией, стремящейся оставить свой профессиональный след на процессе, в котором до этого доминировали повитухи. Пугающие описания послеродового безумия укоренились в акушерских учебниках, подробно перечисляя многочисленные проблемы, с которыми сталкиваются женщины во время беременности и родов, повествуя, как сам процесс родов может вызвать болезни, лихорадку, психическое расстройство, травмы из-за разрывов и пролапсов, а также смерть матерей и их младенцев. Весь процесс родов, ранее туманный и находившийся во власти акушерок, стал патологизированным. Роды, тесно связанные с «болезнями, свойственными женщинам», все чаще описывались как проблематичные, болезненные и патологические, требующие экспертного мнения опытных акушеров для безопасного проведения женщин через это испытание. Смерть принцессы Шарлотты, внучки Георга III, во время родов, на которых присутствовали самые известные врачи, не только вызвала всеобщий траур в 1817 году, но и посеяла по всей стране тревогу об опасностях родов.

Большинство врачей распространяли страх об опасностях, подстерегающих женщин при деторождении. В 1844 году шотландский акушер Роберт Ли (1793–1877) описал трудности, с которыми сталкиваются женщины во время родов, подчеркнув, что «в течение всего периода беременности женщины уязвимы к многочисленным угрозам и болезням, которые могут быть смертельны; но именно в родах они подвергаются наибольшей опасности и переносят самые сильные страдания». Кроме того, он подчеркнул «опасность деторождения» и отметил, насколько велико количество женщин, которые «погибают в послеродовой период».

Как ни странно для той эпохи, но терапевтические меры, как правило, не включали обычные методы – кровопускание, волдыри и промывку желудка, – в основном врачи прописывали отдых, правильное питание, а также подчеркивали важность терпения и понимания. Однако методы лечения и меры, принимаемые в отношении маниакального поведения, часто были суровыми и включали помещение пациента в лечебницу, использование средств ограничения и изоляцию, хотя с таким курсом лечения соглашались и не все врачи. Например, английский психиатр Джон Конолли писал, что «врачи находятся в заблуждении, повторяя один за другим как аксиому, что сумасшедшие никогда не выздоравливают дома: но женщина, которая сошла с ума после родов, имеет гораздо больше шансов выздороветь дома, чем за его стенами. Отделить ее от младенца и семьи и поместить среди незнакомых людей – значит лишить ее почти всякой надежды на успокоение и умиротворение, и нет такого вида лечения, которое нельзя осуществить в ее собственном доме».

Послеродовое безумие впервые возникло в 1820-х и 1830-х годах. Оно редко упоминается в акушерских текстах XVIII века. Появившись в британской медицинской литературе в начале XIX века, диагноз послеродового безумия достиг своего пика в конце того же века и, по сути, исчез к началу 1900-х годов. Эмпирические исследования изменили медицинское восприятие психических заболеваний, а также принятие послеродового безумия как категории, и «в 1910 году симптомы послеродового безумия больше не считались нормальной реакцией на беременность, роды или лактацию, как это было в 1870 году». Кроме того, если послеродовое безумие отчасти было бунтом против гендерных ограничений XIX века, время изменило ситуацию в этом отношении: женщины рожали меньше детей, имели несколько более широкие перспективы с точки зрения образования, а также занятости, и роды уже не были такими опасными


Моника-Мария Штапельберг
Камень глупости: всемирная история безумия

Вчера подписалась на одну блогерку в ютубчике, а сегодня уже отписалась.

А все потому, что взялась она за разбор Adolescence. И много говорила о родительстве. О папках холодных. Мамках с заниженной самооценкой. Ещё больше о школе. О буллинге. О девочках злобных. О друзьях молчаливых. И подытожила свой поток сознания вот каким образом:

Ну логично же совершенно, что на насилие со стороны девочки (назвала мальчика инцелом и отказалась идти на свидание) он ответил насилием! Нет, мы его не оправдываем! Но как же жалко папу! Эти мужские слёзы! Им же не дают плакать совсем, этим бедным мужчинам!
Напишите в комментариях, кто по вашему мнению виноват. Только не пишите, что папа, я тоже сначала его винила, а потом поняла, что папа тут больше всех пострадал!

Мне стало очень грустно, потому что девочка хорошая и умненькая, но вот слепенькая.

И культура наша массовая тоже слепенькая.

Ведь совершенно очевидно, что пиздюк убил девочку потому что мог. И был совершенно уверен, что это ему сойдёт с рук. Потому что в мире, где газетные заголовки сообщают, что очередная женщина убилась об любимого, фемицид карается минимально или не карается вовсе, за преступления, совершенные мужчинами, винят жертву, – для пиздюка убить девочку – абсолютная норма.

Потому что женщина – это функция или инвентарь, а не человек. И пиздюк был очень удивлен, что хотя бы с точки зрения закона это оказалось не так.

Но разве сериал про это? Пххх. Только безликая девочка один раз роняет слезу по жертве. Все остальные бегают вокруг малолетнего преступника и восклицают: "Ох, как же так получилось?" всплескивая крылами и искренне его жалея.

И показывают нам среднестатистическую семью, в которой хорошая дочь выросла не то благодаря, не то вопреки воспитанию. И уже у нас спрашивают: что вы на это скажете?

А мы скажем, что в мире, где женщину не принято считать человеком, изнасилование – преступлением, и в то же время называть "насилием" недостаточно теплый тон по отношению к кукусям, это новая норма.

Поищите виноватых среди тех, кто даёт мужикам минимальные сроки за убийства женщин.

Поищите виноватых среди тех, кто рожает заголовки "Погибла от действий любимого".

Поищите, блядь, виноватых среди тех, кто сажает женщин на 20 лет за самооборону.

И заодно поищите виноватых среди тех, кто считает все это нормой.


Nuretz Bird

У Фрейда сексуальность ставится на службу укрепления домашнего труда и превращается определенный элемент труда, которому вскоре суждено было стать обязанностью. Рецепт Фрейда – более свободная сексуальность для более здоровой семейной жизни и для семьи, в которой женщина могла бы отождествиться со своей функцией жены вместо того, чтобы свалиться в истерику и невроз, замкнуться после первых месяцев брака во фригидности и, возможно, поддаться искушению нарушить нормы в таком «дегенеративном» опыте, каковым является лесбиянство.

Начиная с Фрейда сексуальное освобождение женщин стало означать интенсификацию домашнего труда. Образцом жены и матери, который пестовала психология, была уже не мать-родительница многочисленного потомства, но жена-любовница, которая должна гарантировать более высокий уровень удовольствия своему мужу, чем тот, что можно получить от простого проникновения в пассивное или сопротивляющееся тело.

В США реинтеграция сексуальности в домашний труд начала утверждаться в пролетарской семье с развитием быта в прогрессивную эпоху и ускорилась вместе с фордистской реорганизацией труда и заработной платы. Она пришла вместе с конвейером, пятью долларами ежедневной зарплаты и ускорением труда, которое потребовало того, чтобы мужчины отдыхали ночью, а не шлялись по салонам, иначе они не могли возвращаться каждый день на свою тяжелую работу свежими и бодрыми.

Строгая трудовая дисциплина и ускорение, внедренные тейлоризмом и фордизмом на американском заводе, потребовали новой гигиены, нового сексуального режима, а потому и преобразования сексуальности и семейной жизни. Другими словами, чтобы рабочие могли выдержать регламентацию заводской жизни, зарплата должна была быть такой, чтобы можно было купить более наполненную сексуальность, чем та, что была доступна благодаря разовым встречам в салонах. Сделать дом более привлекательным благодаря реорганизации домашнего сексуального труда было также крайне важно во времена роста заработной платы, которую в ином случае мужья могли бы потратить на любовные похождения.

Также этот сдвиг был обусловлен политическими соображениями. Попытка вернуть мужчин домой и отвратить их от салона, которая усилилась после Первой мировой войны, обосновывалась еще и тем, что салон выступал центром не только проституции, но также политической организации и дискуссий.

Для домохозяйки эта организация означала то, что она должна была продолжать рожать детей, но ей надо было теперь следить за тем, чтобы ее бедра не стали слишком широкими (с этого началась крестовая мука всевозможных диет). Она продолжит мыть тарелки и полы, но с полированными ногтями и кружевами на переднике, она будет по-прежнему вкалывать от рассвета до заката, но ей придется прихорашиваться, чтобы встретить мужа, вернувшегося с работы. На этом этапе отказ в постели стал сложнее. На самом деле, новые каноны, разрекламированные книгами по психологии и женскими журналами, особое внимание стали привлекать к тому, что сексуальный союз – ключевое условие слаженного брака.

Начиная с 1950‐х стали меняться и функции проституции. В XX веке средний американский мужчина стал все реже прибегать к проституции для удовлетворения своих потребностей. Однако более всего семью хранил ограниченный доступ женщин к возможности самостоятельно зарабатывать. Тем не менее не всё в американской семье было гладко, если учесть большое количество разводов в послевоенный период (и в Англии, и в США). Чем больше требовали от женщин и семьи, тем больше женщины отказывались, но это еще не обязательно отказ от брака, поскольку это было невозможным по очевидным экономическим причинам, скорее такой отказ означал требование большей мобильности в рамках брака, то есть возможности переходить от одного мужа к другому (как от одного работодателя к следующему), выбивая из них более удовлетворительные условия домашнего труда.

В этот период борьба за вторую работу (и за социальное обеспечение) тесно связалась с борьбой против семьи, поскольку завод или офис представлялись женщинам единственной альтернативой неоплачиваемому труду, их изоляции в кругу семьи и подчинению желаниям мужа. Неслучайно то, что долгое время мужчины видели во второй работе женщин пролог к проституции. Работа вне дома часто представлялась женщинам единственным способом выбраться из него, встретиться с людьми и сбежать от невыносимого брака.

Уже в начале 1950‐х сигнал тревоги прозвучал в докладе Кинси, показавшем сопротивление женщин выполнению достаточного сексуального труда. Выяснилось, что многие американские женщины фригидны, что они не участвуют в сексуальном труде и просто симулируют. Также было обнаружено, что половина опрошенных мужчин имела гомосексуальные связи или желала их. Похожие выводы были получены и в исследовании брака в американском рабочем классе, проведенном несколько лет спустя. В этом случае также было обнаружено, что четверть замужних женщин занимаются любовью только из супружеского долга, тогда как чрезвычайно большое их число не получает при этом никакого удовольствия.

Именно в этот момент американский капитал запустил широкую кампанию на сексуальном фронте, решившись сокрушить упрямое безразличие многих женщин к сексу. Главной темой этой кампании стали поиски женского оргазма, который стал все больше считаться признаком удачного супружеского союза. В 1960‐е годы женский оргазм стал мотивом ряда психологических исследований, кульминация которых – признанное эпохальным открытие Мастерсом и Джонсон того, что женский оргазм не только существует, но и способен принимать разные формы.

Благодаря экспериментам Мастерса и Джонсон производительность, требующаяся от женского сексуального труда, была задана на весьма высоком уровне. Женщины не только могли заниматься любовью и достигать оргазма, но и должны были делать это. Если же нам это не удавалось, значит, мы не настоящие женщины или, хуже того, мы не «освободились». Эту мысль транслировали нам в 1960‐х годах киноэкраны, страницы женских журналов и книги по самосовершенствованию, которые учили нас позам, способствующим удовлетворительному соитию. Ее же проповедовали психоаналитики, которые постановили то, что «полноценные» сексуальные отношения являются условием социального и психологического равновесия.

К 1970‐м годам стали появляться «сексологические клиники» и «секс-шопы», и семейная жизнь существенно изменилась, когда были узаконены добрачные и внебрачные отношения, «открытый брак», групповой секс и аутоэротизм. В то же время технологический прогресс произвел, для пущей надежности, вибратор для тех женщин, на которых не действовала даже Камасутра.


Сильвия Федеричи
Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме

9 марта 1913 года в России впервые отмечался День работниц — Международный женский день.

Идея проведения Международного дня женщин принадлежит активистке германского и международного рабочего движения Кларе Цеткин. 26–27 августа 1910 года она выступила на Второй Международной конференции работающих женщин в Копенгагене (Дания) с предложением установить день международного протеста пролетариата против политического бесправия работниц как способ агитации за идею равноправия женщин во всех областях социальной и государственной жизни и проводить его ежегодно в один и тот же день в разных странах.

Инициативу К. Цеткин поддержали более 100 женщин из 17 стран, участвовавших в конференции. Традиция проведения праздника 8 марта (23 февраля по старому стилю) стала укрепляться повсеместно после того, как в 1914 году женщины Австро-Венгрии, Германии, Дании, Нидерландов, Швейцарии, России, США и других стран провели митинги протеста либо солидарности именно в этот день.

Изначально он возник в качестве солидарности женщин, которые отстаивали свое право быть наравне с мужчинами, боролись против дискриминации, различных ограничений и социальной зависимости. Под организованным женским нажимом III Дума была вынуждена заняться вопросами о разводе, о раздельном жительстве супругов, о правах женщин на адвокатскую практику. Деятельность Лиги равноправия женщин увенчалась принятием в 1914 году Закона «О некоторых изменениях и дополнениях действующих узаконений в личных и имущественных правах замужних женщин и об отношении супругов между собою и к детям».

Февраль 1917 года стал важной вехой в истории празднования Международного женского дня в России. 3 марта 1917 года Временное правительство опубликовало свою программу, в которой российские «равноправки» не нашли упоминания о предоставлении женщинам политических прав. Реакцией активисток лиги была бурная деятельность по привлечению внимания женщин и широкой общественности к этой проблеме. Лига распространяла воззвание к женщинам с призывом начать борьбу за политическое освобождение, проводила митинги.

23 февраля (8 марта) 1917 года было ознаменовано революционным взрывом: женщины-работницы вышли на улицы Петрограда с протестом против голода и войны, с требованием предоставления избирательного права. Это выступление явилось началом Февральской буржуазно-демократической революции 1917 года.

Петроградские большевики воспользовались празднованием Международного женского дня для организации митингов и собраний против войны, дороговизны и тяжелого положения работниц, которые особенно бурно происходили на Выборгской стороне, стихийно переходя в забастовки и революционные демонстрации. В этот день бастовало более 128 тыс. рабочих, а колонны демонстрантов с рабочих окраин направились к центру города и прорвались на Невский проспект, по которому к городской Думе прошла процессия с требованиями женского равноправия и хлеба.

19 марта 1917 года в Петрограде уже Лига равноправия женщин организовала мощную 40-тысячную манифестацию женщин с требованием избирательных прав.

Массовые акции и давление на Временное правительство привели к тому, что на очередном этапе трансформации политической системы страны 20 июля 1917 года Временное правительство объявило о решении предоставить российским женщинам все политические права, признав, в частности, что «право участвовать в выборах в Учредительное собрание принадлежит всем гражданам России обоих полов, достигшим 20 лет к моменту выборов». Россиянки наконец-то получили избирательные права. Деятельность лиги увенчалась успехом в значительной степени благодаря энергии, организаторским способностям и преданности идее женского равноправия П.Н. Шишкиной-Явейн.


Е.Я. Башун
История развития женского движения в России

Существуют весомые научные свидетельства в пользу того, что многие представления о различиях между женщиной и мужчиной обманчивы. Однако общество продолжает выискивать все новые различия и поддерживать иллюзию наличия прежних. Пытаясь анализировать динамику этих процессов, определить их последствия и, возможно, выработать меры воздействия на них, социологи столкнулись с необходимостью концептуального обоснования категории пола.

Пол (gender) – это организованная модель социальных отношений между женщинами и мужчинами, не только характеризующая их межличностное общение или взаимодействие в семье, но и определяющая их социальные отношения в основных институтах общества, например, в социальных классах, в иерархиях крупных организаций и при формировании структуры занятости. Для того чтобы эта модель функционировала, женщины и мужчины должны явно отличаться друг от друга, т.е. их необходимо воспринимать как нечто совершенно разное.

Социальное воспроизводство гендерного сознания на уровне индивидов поддерживает основанную на признаке пола социетальную структуру; воплощая в своих действиях ожидания, связанные с их гендерным статусом, индивиды конституируют гендерные различия и, одновременно, обусловливаемые ими системы господства и властвования. Во многих обществах женщин и мужчин не только воспринимают, но и оценивают по-разному, обосновывая гендерными особенностями и разницей в способностях различия в распределении власти между ними. По словам Джоан У. Скотт, “осознание гендерной принадлежности – конституирующий элемент социальных отношений, основанный на воспринимаемых различиях между полами, а пол – это приоритетный способ выражения властных отношений”.

Осознание гендерной принадлежности настолько распространено в нашем обществе, что мы считаем его заложенным в генах. В силу собственной натуралистической ориентации нам трудно поверить, что гендерные различия постоянно создаются и воссоздаются именно в ходе человеческого взаимодействия, и в то же время составляют основу социальной жизни и являются ее организующим началом. Гендерное сознание и манера поведения, обусловленная принадлежностью к полу, настолько вошли в обиход, что обычно мы не придаем им значения. Однако если мы встречаем человека, чья манера поведения неоднозначна и не позволяет нам определить, мужчина это или женщина, то мы чувствуем себя достаточно неуютно до тех пор, пока не отнесем его к определенной гендерной категории. В обществе существуют две группы людей подобного типа: трансвеститы (люди, переодевающиеся мужчиной или женщиной) и транссексуалы (люди, сделавшие операцию смены пола). Однако эти люди всего лишь производят двусмысленное впечатление, не нарушая при этом гендерной дихотомии. Переодевание в мужское или женское платье не выглядело бы неподобающим, если бы не существовало представлений о том, как принято одеваться женщинам и мужчинам. Под не соответствующей полу человека одеждой мы все же различаем черты принадлежности к определенной гендерной категории и относим трансвестита к разряду женщин или мужчин. Действительно, трансвестит, с биологической точки зрения,– это женщина, лишь переодетая в мужчину, или мужчина, лишь переодетый в женщину. Транссексуал же, ставший из женщины мужчиной или из мужчины – женщиной, перешагивает границы пола, но при этом благополучно вписывается в рамки привычных категорий, обретая статус мужчины или женщины.

В большинстве случаев мы в состоянии с первого взгляда установить принадлежность человека к определенному полу. Затем взаимодействие продолжается в соответствии с правилами поведения людей, принадлежащих к одному или разным полам, становясь зависимым от контекста общения и других статусных признаков – возраста, расы, образования, профессии, религии. Внешние проявления власти глубоко укоренены в общепринятых и само собой разумеющихся правилах повседневного взаимодействия. “«Обретая пол»,– подчеркивают Уэст и Циммерман,– мужчины обретают господствующее, а женщины – подчиненное положение”.


Джудит Лорбер
Пол как социальная категория

Нельзя «зацикливаться только на индивидуальных выборах потребителей»

--------------------------

Рената Салецл, вторая жена С. Жижека, сейчас американская профессор, оказала на меня, пожалуй, самое большое влияние в моей последующей критике дискурса национализмов, когда в 1996 году, после знакомства с Жижеком и с ней в СEЮ, я полетела к мужу в Корнельский универ и прочла там её книжку The Spoils of Freedom: Psychoanalysis, Feminism and Ideology after the Fall of Socialism, в к-ой самая выразительная и по логике, и по языку часть была посвящена критике национализма в бывшей Югославии.

Сейчас давно живущая в США Салецл исследует те механизмы общественной инерции, к-е, заставляя людей переживать чувства 1) беспомощности и 2) разочарования, делают их/нас пассивными. В таком случае, считает Салецл, авторитарные силы как раз и используют практики общественного отчуждения как крайнего индивидуализма, эффективно продвигаемого капитализмом.

Парадокс логики капитализма, фиксируемый Р.Салецл, состоит в том, что неустанная погоня за продуктивностью в условиях жестокой конкуренции, которая вызывает у нас чувства 1) вины, 2) тревоги и 3) нарушения психического здоровья, приводит нас в состояние отсутствия хотя бы элементарной эмпатии. На фоне отсутствия эмпатии возникает феномен нашей апатии, к-й и позволяет апатии «закрывать глаза» на всевозможные зверства, обеспеченные т.н. «новыми»/»истребительными» войнами, происходящими сегодня по всему миру.

И тут уехавшая в своё время из бывшей Югославии в поисках демократии в США Р. Салецл говорит интервьюеру о том, как самоотверженно помогали друг другу люди во время всем известного наводнения в той Словении, из к-ой она когда-то уехала. Она даже не испугалась в этом контексте сформулировать пугающий многих из нас/вас тезис, что корни этой социальной организации на самом деле уходят в прежнюю социалистическую систему, где, по её выражению, «было особое внимание к мобилизации местных сообществ в кризисные времена».

Ещё один из парадоксов неолиберального капитализма, отмечаемый Р. Салецл, тот, что хотя люди знают, что нужно усердно работать, чтобы быть счастливыми или сделать счастливыми и своих детей, однако результатом идеологии «позднего капитализма» (если вспомнить понятие Ф. Джеймисона) оказываются всё те же чувства 1) вины, 2)тревоги и 3) чувства неполноценности.

Логика капитализма «победитель получает всё», говорит нам Р. Салецл, прославляет безжалостность = когда ты используешь других людей как инструменты для своего успеха, а потом выбрасываешь их, когда они тебе больше не нужны.

Даже в школах учат тому, что дети сначала должны думать о себе = другой/я ученик/ца воспринимаются как соперники.

В результате идеологию "капиталистического счастья" Р. Салецл называет «невежеством» = IKEAизацией общества. Как в шведского происхождения магазине IKEA, когда ты делаешь всю работу сам, выбираешь, таскаешь по магазину, приносишь всё домой, а потом сам собираешь мебель, тратя на это огромное количество времени - вместо творчества и/или дел на пользу общества.

Вывод Р. Салецл: Нам нужно преодолеть крайний индивидуализм в том кризисе, в котором мы находимся. Нельзя «зацикливаться только на индивидуальных выборах потребителей».

Подробнее прочитать интервью Р. Салецл можно здесь


Ирина Жеребкина

Жертвы насилия склонны полагать, что, когда их вторая половина жалуется, значит, они делают что-то не так. Им не приходит в голову, что она жалуется, потому что у нее есть потребность заставить их чувствовать себя плохо. Жертвы не подозревают, что партнер фокусируется на их реальных или воображаемых недостатках, чтобы не фокусироваться на своих собственных. Они не понимают, что абьюзер обвиняет их, чтобы самому не чувствовать вину за то, что он сделал, или брать на себя ответственность за свои проблемы, слабости и ошибки. И совершенно точно до жертв не доходит, что их партнер может быть закоренелым нарциссом, которому нужно, чтобы все было так, как он хочет, и при этом он никогда не будет доволен. Самое главное – они не понимают, что абьюзер стыдит их, чтобы самому не чувствовать стыд. Им также не приходит в голову, что партнер может смотреть на них искаженным взглядом из-за того, что страдает пограничным расстройством личности или имеет черты «пограничника».

Важно, чтобы вы поняли следующее. Абьюзеры критикуют не потому, что в глубине души заботятся о вас или ваших с ними отношениях. Они сосредоточены на собственных интересах и, к сожалению, на том, чтобы заставить вас чувствовать, что вы хуже их. Как только вы усвоите эту истину, вы тут же начнете смотреть на своего партнера совершенно по-новому.

Вместо того чтобы думать, что абьюзер прав, задайтесь вопросом, каковы его мотивы.

• Что получает мой партнер, убеждая меня в том, что со мной что-то не так?

• Какую выгоду он получает, обвиняя меня во всем, что идет не так?

• Какую выгоду ему приносит то, что я сомневаюсь в себе?

• В чем выгода убеждать меня в том, что я недостаточно хороша?

Ваши ответы на эти вопросы могут быть очень показательными. Когда вы осознаете, что мотивы партнера подозрительны, ему станет труднее контролировать вас с помощью жалоб, оценок и намеков.


Беверли Энгл
Любовь, которая убивает. Как распознать психологическое насилие и построить здоровые отношения

Девочки, девушки, женщины, поздравляю вас с наступающим праздником. Давайте жить и творить. На картинку влезли, конечно, далеко не все, кого хотелось бы (и нужно бы) туда поместить (просто я устала делать коллаж).

1. Сандра Стайнгард, Critical Psychiatry
2. Лора Делано, Unshrunk
3. Эвелин Фокс Келлер, The Mirage of a Space between Nature and Nurture
4.Мэри Бойль, Schizophrenia - a scientific delusion?
5. Джоанна Монкриф, Chemically Imbalanced
6. Бонни Берстоу, Psychiatry and the Business of Madness
7.Джуди Чемберлин, On Our Own
8. Пола Каплан, They say you're crazy
9. Чайна Миллс, Decolonizing Global Mental Health

С наступающим 8 марта🌺 🌷🪷

Не влезли в коллаж - Джессика Тейлор (Sexy But Psycho: how the Patriarchy Uses Women’s Trauma Against Them, Дженелл Джонсон - American Lobotomy: A rhetorical history, Мэри де Янг (Madness - an American History of Mental Health and its Treatment) и антропологиня Нэнси Шепер Хьюджес (Death without Weeping). Может потом притащу их фоточки тоже в комменты (но Де Янг я не нашла). Если хотите, добавляйте своих любимок тоже

Гендерно обусловленное насилие (ГОН) необходимо рассматривать как спектр или континуум проявлений от наиболее выраженных к повседневным, от экзотических к банальным. Брутальные акты ГОН упоминаются в рамочных документах по правам человека, поскольку они наблюдаются в конфликтных зонах и включают непреднамеренные убийства, использование сексуального насилия как военной тактики, торговлю людьми и другие акты жестокости и справедливо вызывают международное публичное возмущение. Однако понятия символического (Bourdieu, 1970) и подсознательного (subliminal) насилия являются эвристическими инструментами, которые позволяют привлечь внимание не только к наиболее жестоким и явным проявлениям насилия, но и к насильственным действиям меньшей
интенсивности и изощренным формам, которые часто используются в «мирное время», но достигают пика во время конфликтов и кризисных событий. Шепер-Хьюз и
Буржуа (Scheper-Hughes and Bourgois) используют термин «повседневное насилие», чтобы подчеркнуть социальное безразличие в отношении наиболее тревожных форм страдания, переживаемого теми, кто пережил ГОН, вызванное институциональными процессами и дискурсами

<...>

Сесилия Менхивар (Cecilia Menjívar) в своем этнографическом исследовании насилия в Восточной Гватемале, приводит свидетельства телесного опыта замаскированного насилия, сопряженного с повседневными контекстами унижения, презрения, обесценивания, приводящими к проявлениям фемицида, которые переживают женщины народности ладино. Записывая то, как сами женщины рассказывают о неизбывном
(“aguantar”) опыте рутинизации боли, Менхивар извлекает из повседневной нормальности насилие, которое считается «общим местом».

Признавая значимость социального и исторического контекста конкретных носителей знания, феминистская позиционная эпистемология создает пространство для «отсутствующих субъектов» и выявляет их «отсутствующий опыт». Такая методология проявляет позиции стейкхолдеров, которые перестают быть исключенными из систем объяснения, и гарантирует им эпистемологическую власть. Возьмем, к примеру, контекст формальных судебных разбирательств и слушаний, во время которых представители закона сухо и сдержанно просят субъекта, пережившего насилие, дать отчет о «доказательствах» совершения актов насилия, упирая на то, что поведение жертвы демонстрирует «согласие» на совершаемые действия и поддерживает сложившиеся практики. Позиция защиты прав человека в таком случае стремится исследовать контекстуально специфическую сферу женского опыта «сокрытого убеждения», ярчайшим примером которого является представление о “порядке вещей”.

Представители закона и системы правосудия, обладают «символической властью», которая формирует предвзятое отношение; выносимые ими «приговоры» опираются на не отрефлексированные пресуппозиции. В результате несправедливость остается неопознанной, не получает выражения и не институциализируется. Справедливость оказывается похороненной благодаря формализму, давлению государства и социальной системы в целом Кодификация прав человека, однако, ни в коем случае не является завершенным определенным раз и навсегда процессом; она должна быть постоянно информирована изменением социальных сил и эмпирическими открытиями, которые делают необходимым использование различных инструментов измерения.

Основополагающими событиями в направлении кодификации и разработки наказаний за повседневное символическое насилие стала Конвенция Belém do Pará Convention и разработка модельного закона MESECVI. Шестая статья Конвенции признает «права женщин на свободу от дискриминации, культурных стереотипов и практик, которые делают их подчиненными, отводят им более низкое положение на социальной лестнице или приписывают фиксированные модели поведения».

Примером таких стереотипов и действий в Южной Азии являются «преступления чести», напрямую обусловленные патриархальным пониманием «достоинства» и «позора»,
которые контролируют, регулируют и направляют женскую сексуальность. Тем не менее, молчаливые формы насилия низкой интенсивности, которые приводят к социальному
остракизму в отношении женщины и ее семьи, результатом которых является фактически ее «социальная смерть», редко упоминаются или подвергаются однозначному осуждению со стороны государства. На самом деле такие акты насилия считаются легитимными, а представители закона делают их невидимыми.

Скрытые формы насилия эффективно интернализуются и поддерживаются существующими идеологическими нарративами, обычаями и институциональными дискурсами. Дискурс прав человека должен обратить внимание на формы насилия, которые проявляют себя не в очевидных беззастенчивых действиях, а в повседневном комплайенсе, в результате глубинных исторически сложившихся культурных идеологий и «схем».

Эти сублиминальные формы насилия, лежащие в основании, по видимости, «нормальных» социальных практик, должны быть вытеснены из нормативных социальных пространств, практик, институциональных процессов и взаимодействий. Мы полагаем что глубинная приверженность правам человека должна найти выражение в языке, чувствительном к укорененной субординации и господству, которые женщины испытывают в асимметрических гендерных отношениях, характерных для конкретного культурного контекста. Существуют культурные локации, которые легитимируют воспроизводство и увековечивание сублиминального насилия и, тем самым, нормализуют повседневные практики.

«Мягкие» проявления не артикулируемой несправедливости требуют применения иных инструментов измерения. Дискурс прав человека должен быть переопределен в рамках критического анализа культуры. Оптика рефлексивности поможет признать, что повседневность содержит зерна гендерного насилия. «Банальность зла», о которой писала Ханна Арендт, напоминает нам, что «самые несправедливые действия выполняются не экстремистами и психопатами, а обычными людьми, – потенциально такими, как мы с вами – если мы принимаем основания существующего порядка». Молчание и принятие, в самом деле, являются эффективными механизмами воспроизводства неравных отношений власти.


Приядаршини Бхаттачариa
Включение подсознательного насилия в правозащитный дискурс

Прекрасный, прекрасный вопрос: а почему нет женщин - великих музыкантов? Где женщина-Моцарт?
А вот я сейчас расскажу.

Казахстан, XIX - начало XX века. Целое созвездие великих музыкантов-кюйши и жырау - Курмангазы, Даулеткерей, Узак, Аликей и т.д. Сонмы их, сотни. И одна-единственная женщина-кюйши - Дина Нурпеисова.

Почему единственная? Ведь казахские традиционалисты аж захлебываются слюнями, живописуя, как в славном прошлом, вольной степной жизни, казахские девушки пели и играли на домбре. Но вот было две девочки-кюйши, которые прекрасно играли на домбре - Дина и Балым. Обе были широко известны. Обеих выдали замуж в 18-19 лет. Через несколько лет муж Балым избил ее камчой так, что она ослепла - за то, что она пыталась продолжать играть на домбре. Это никого не взволновало, кроме Дины, которая в утешение сочинила для Балым кюй "Булбул" ("соловей"). Для Дины ее любовь к музыке не закончилась точно также благодаря тому, что на ее свадьбу приехал великий Курмангазы, ее наставник, и не потребовал от ее мужа беречь Дину и не препятствовать ее таланту. И первый муж Дины, и второй (после смерти первого она вышла замуж за его старшего брата, как было положено по традиции) и сами по себе были, видимо, незлыми мужиками, да и постоянные визиты Курмангазы способствовали.

В результате в истории музыки есть Дина Нурпеисова - великая исполнительница и композитор, которая научилась играть на домбре в пять лет, а в девять потрясла своим исполнением Курмангазы.

Она умерла в 1955, ей было 94 года. В 1916 ее старший сын был мобилизован и погиб. В голод тридцатых умерли шестеро из ее тринадцати детей. Но в 1937 году музыкант и композитор Ахмет Жубанов увез ее в Алма-Ату, где ее приняли на работу в филармонию. Она воспитывала внучек, у нее были ученики и ученицы, признание, концерты сольные и в сопровождении оркестра (кстати, найдите на ютюбе - это потрясающе).

А вот другой пример, то же время (вторая половина 19 века), только место другое, просвещенная российская столица.
Была такая Валентина Семеновна Серова, Жена композитора и музкритика Александра Серова и мать художника Валентина Серова (который "Девочка с персиками").

Ее, как многих женщин из небедных и образованных семей, учили музыке - ну там на рояле потренькать перед гостями, романсик спеть. Но она хотела большего.

Некто В.Ф.Одоевский (который основоположник русского музыкознания и музыкальной лексикографии, сам музыкант, исследователь народной и церковнославянской музыки, дальше там Глинка, Алябьев, Балакирев и Даргомыжский во френдленте) писал о ней: "Серов женился на девушке-музыкантше — стипендиатке Музыкального Общества, которая знает все Баховы фуги наизусть". А еще: "Необходимо охранить это гениальное существо от нигилистского болота, в которое она готова попасть".

Так вот, Серова стала писать музыку. И написала оперу, которую поставили в Большом. И тут на сцену является Петр наш Ильич Чайковский, к которому Серова обратилась за наставничеством. И что пишет наш отечественный гений? "Г-жа Серова ничему никогда не училась; она даже и грамоты музыкальной не знает. И вот теперь она обратилась ко мне, прося давать ей уроки гармонии, контрапункта, инструментовки и т. д. Я решительно уклонился от этой чести… трудно ожидать, чтобы она исправилась."

И он такой был не один - вся эта музыкальная тусня, которая умильно слушала ее исполнение, зафыркала и встала в позу, когда Серова принялась сочинять музыку. И ни один не взялся ее учить композиции и оркестровке.

Однако Серова написала еще несколько вполне неплохих опер, в одной пел даже Шаляпин. После смерти мужа дописала две его оперы и издала все, что он написал - и музтеорию, и музыку.

Это называется "институциональность", если вы еще не знаете этого слова, то есть установившиеся порядки, которые ограничивают для не включенного в систему сложившихся связей человека вхождение в профессию или род деятельности.

Валентина Серова считается первой русской женщиной-композитором, написавшей оперу.

Но кто знает, что, скажем, блистательная Зинаида Волконская, Северная Коринна, которой посвящали стихи и всячески преклонялись творцы культуры "Золотого века" русской литературы, писала музыку? А она сочинила оперу "Жанна д`Арк", которую исполняли такие же любители музыки в ее салоне. Ее кантату памяти Александра Первого исполняли на торжествах в Петербурге. Она сочиняла романсы и сама пела. Но... ничего не сохранилось. Весь талант Зинаиды Волконской ушел в песок, патриархально-ориентированная культура сохраняла от женщины только ее отражение в творчестве мужчин.

Однако женщины-композиторы были, вот, например:
9 век: Кассия Константинопольская, единственная женщина-гимнограф, чьи сочинения включены в византийский богослужебный канон и до сих пор исполняются в православной церкви.

12 век: Хильдегард фон Бинген - современных полных исполнений ее собрания музыкальных сочинений я насчитала больше двадцати. А так-то дискография - больше 200 пунктов.

17 век: Эрдмута София Саксонская, автор церковной музыки, которая исполняется до сих пор на службах в немецких церквях. Умерла в 26 лет.

18 век: Мария Аньези, композитор, клавесин - виртуозные пьесы, которые даже сейчас трудны для исполнения. Половина сочинений утеряна. Кстати, сестра Марии Гаэтаны Аньези, автора верзиеры Аньези (если вы знаете, что это такое).

Элизабетта Гамбарини - клавесин, исполнительница и композитор. Кстати, ее пьесы включают в клавесинные и фортепианные сборники до сих пор, только думают, что Э.Гамбарини - мужик. Ну-ну. Я тоже так думала.

19 век-начало 20: Йоханна Бейер, ультрамодернистка, писала электронную музыку одной из первых.

19 век: Луиза Бертен, автор оперы "Эсмеральда" (либретто, естественно, Виктора Гюго). Из-за слухов о том, что половина музыки написана Берлиозом и ею присвоена, опера была принята холодно. Опера "Гай Мэннеринг" пользовалась успехом, как и ее камерные сочинения.

20 век: Людмила Лядова, автор примерно половины песенного репертуара советской эстрады - той, которая не принадлежала Пахмутовой. Исполнители: Мария Биешу, Иосиф Кобзон, Юрий Богатиков, Зара Долуханова, Людмила Зыкина, Валентина Толкунова. Клавдия Шульженко, Эдуард Хиль.

Виктория Полевая. Ну, это женщина, произведения которой исполняет Гидон Кремер, один из лучших современных скрипачей, что тут говорить?

Софья Губайдулина. Годами писала музыку для кино, потому что ее симофнические сочинения никто не исполнял. Это в 80-е она стала известна на Западе, уехала в Германию и там ее стали исполнять. И то поначалу только потому, что у нее была рекомендация Шостаковича и репутация "запрещенной в СССР" - в конце 70-х главкомпозитор СССР Тихон Хренников устроил шабаш и обструкцию в стиле "сумбур вместо музыки", и под раздачу попали Губайдулина и Елена Фирсова... Опять незнакомая фамилия? Впрочем, ее тоже почти не играли в СССР, а потом она уехала в Англию, и, на минуточку, она помимо того, что в числе ведущих европейских симфонических композиторов, еще и профессор композиции.

А еще была Галина Уствольская, ученица Шостаковича - всю жизнь преподавала, музыку никто не исполнял. В 80-е попали несколько партитур в Европу - и пришла слава. За рубежом. У нас ее знает только Википедия, по-прежнему не исполняют - а зачем, Шостакович же есть!

Энн Дадли: британский джазовый композитор, автор музыки к куче фильмов и сериалов, например: "Десятое королевство", "Тристан и Изольда", "Дживз и Вустер". Вы наверняка или смотрели эти сериалы, или слышали о них, но вы знали, кто автор музыки?

Изрядная часть известных романсов тоже сочинена женщинами:

Елизавета Шашина, "Выхожу один я на дорогу", "Нет, не тебя так пылко я люблю".

Людмила Александрова, "Дивлюсь я на небо та думку гадаю"

Александра Армфельт - романсы на стихи Фета и Майкова (большинство знающих авторство считают, что автор музыки А.Армфельт - мужчина).

Елизавета Кочубей - "Я очи знал" на стихи Тютчева, "Скажите ей" на стихи Ростопчиной, а вообще автор десятков популярных романсов середины 19 века.

Татьяна Котляревская-Толстая, "О, позабудь былые увлеченья", "Спи, моя печальная", "Я тебе ничего не скажу".

Суперпопулярная два поколения назад застольная песня "Хасбулат удалой" тоже сочинена женщиной. Была такая Ольга Агренева-Славянская.

Джони Митчелл, Кэт Буш, Джоан Баэз, Йоко Канно, Юки Кадзиура, Йоко Симамура... И с каждым годом их все больше, ура-ура.

И напоследок биографии двух женщин по фамилии Моцарт - Анны, сестры Вольфганга, и Констанцы, его жены.
Анна тоже начала играть с пяти лет, играла превосходно, но папа не стал учить ее композиции и теории музыки, ее музыкальные тетради после того, как выдал ее замуж, сжег. Когда муж Анны умер (кстати, он не разрешал ей заниматься музыкой), она стала учить музыке и была прекрасным педагогом. К концу жизни начала попивать.

Констанца (как и ее сестры) прекрасно пела. У нее было сильное и чистое сопрано. Многие сопрановые арии Моцарта написаны для нее. Но: ее никто не учил. Выйдя замуж, она рожала каждый год. Все дети либо рождались мертвыми, либо умирали в раннем детстве, кроме одного. Не пробовали заниматься музыкой в таких условиях? нет? а чо так? Кстати, именно Констанца сохранила все рукописи Моцарта и предприняла усилия по их изданию.

Судьба сестер Констанцы та же самая - прекрасные голоса, музыкальная одаренность, брак - и все.
От судьбы Балым это ничем не отличается, их разве что не избивали до слепоты.

Опять же, где та Анна-Магдалена Бах, которой посвящены два альбома Баха, который Иоганн Себастьян? Певица, в двадцать лет вышла замуж за Иоганна Себастьяна - и все. Максимум - домашние концерты. Тринадцать родов, семь мертвых детей, четверо детей мужа от первого брака.

Вот список представителей этого рода, в котором музыке учили и дочерей, и сыновей. Сыновья - все известные музыканты и композиторы. Дочери? Они вышли замуж. Все.


Katherine Kinn

Стигма, социальный остракизм и дискриминация, сопутствующие тучной телесности, очень во многом напоминают стигматизацию и дискриминацию, связанные с «неправильной» сексуальной ориентацией, этническим происхождением или расой, цветом кожи, религией или ограниченными возможностями здоровья. Однако существенная разница состоит в том, что тучность в нормативной культуре рассматривается как возникшая по вине самого человека, как телесная особенность, которую можно изменить, если только у тучного человека достанет самоконтроля и самодисциплины. Тем самым часто тучные люди рассматриваются как заслуживающие дискриминации, от которой они страдают, потому что они сами виноваты в своей тучности.

Комментарии, которые Джули Гутман, преподаватель Калифорнийского университета в Санта-Крузе, получила от студентов, записавшихся на ее курс по политике ожирения, свидетельствуют о негативном отношении к тучным людям. Несмотря на то что в курсе, посвященном скептическому взгляду на «эпидемию ожирения», подробно разбиралась проблема социального конструирования и политического измерения ожирения и рассматривалась аргументация фэт-активистов, Гутман обнаружила, что многие студенты по-прежнему озвучивали доминирующие ортодоксальные представления о тучности как крайне нежелательном негативном и патологическом состоянии, свидетельствующем о неспособности человека взять на себя ответственность за свое здоровье и внешность. Некоторые студенты выразили резко отрицательное отношение к попыткам одной из приглашенных спикеров – известной фэт-активистки, гордо и открыто признающей свою тучность, – показать им, что тучность не следует воспринимать негативно. Как сказал один из студентов, «по-моему, это просто слабость – вместо того чтобы постараться похудеть, она примирилась со своей распухшей личностью… мне кажется, в глубине душе ей бы очень хотелось похудеть».

Гутман считает, что эти реакции – знак всемогущества и вездесущности дискурсов неолиберализма, культивирующих представление о свободных субъектах, которые способны контролировать свою судьбу и сами определяют свою жизненную траекторию. Ее студентам было чрезвычайно трудно рассматривать тела других людей и свое собственное тело вне этих дискурсов. Несмотря на то что курс знакомил их с альтернативным способом мышления, они все равно придерживались мнения, что личная ответственность и контроль над телом очень важны, – если не ради здоровья, то, во всяком случае, ради сексуальной привлекательности и возможности «с кем-то встречаться». Многие из них считали, что размер тела – это вопрос личного выбора, «силы воли», позволяющей сопротивляться соблазнам вредной еды, и желания «взять свою жизнь под контроль», «самосовершенствоваться». «Тучность – это выбор, а не дурацкое оправдание отсутствия самоконтроля», – написал другой студент. Подобные взгляды систематически излагаются в новостных репортажах об ожирении в западных странах, в документальных фильмах и телевизионных реалити-шоу о тучных людях, пытающихся похудеть.


Дебора Лаптон
Жирные

Практически быть матерью и быть творцом – вещи несовместимые в наших условиях (если не считать редкой удачи – бабушки, берущей на себя все заботы о внуках). Родив ребенка, женщина должна поставить крест на себе; и я знаю женщин, которые говорят чуть ли не с гордостью:

– Теперь я – не я, теперь я – он, мой ребенок.

Kак копейка на копейку, обменивается жизнь женщины на жизнь ребенка. Семья строится на костях женщины, на кровавых ее слезах. Семья ломает в женщине творца. Нигде не сыщешь семьи, где мужчина, даже самый заурядный, сделал бы для жены то, что женщина, даже самая талантливая, делает для мужа: уничтожил бы свои творческие потенции для того, чтобы она могла развивать свои способности. Женщина говорит: "Мое честолюбие – в тебе", – и убивает в себе Моцарта. Или она этого не говорит – тогда Моцарта в ней убивает ее муж. А следующему еще легче – он говорит своей жене: "Моцартов среди женщин еще не было – и быть не может, не так вы созданы Господом Богом".

Мужчина отказывается от неприятных семейных обязанностей – что ж, это его право! Он добивается возможности зарабатывать только на себя, отдавая детям такие гроши, на которые в наше время ни прокормить, ни одеть ребенка невозможно. И это – тоже его право. Он переходит от женщины к женщине – в этом его никто не обвинит, никто не бросит ему вслед того слова, которым принято награждать женщину аналогичного поведения. Он свободен, все прекрасно…

Но он и не заметил, что возникает – и уже возникла – материнская семья. Что женщины – независимо от образования, от социального и материального положения – стремятся избавиться от своих пьяниц-мужей. Что там, где мужчина еще не изгнан из семьи, он вместе с обязанностями теряет и все свои права, и главное из них – право воспитывать детей, право на их любовь, право оказывать непосредственное влияние на грядущее поколение. Мужчина перестает быть отцом, оставаясь лишь производителем. Чаще всего семья рушится не оттого, что новая любовь затмевает старую, а оттого, что дети просят мать избавить их от такого отца.

Мужчине все еще легко и приятно – но уже немного неуютно. Бессознательно он уже ощущает свою неполноценность, ущербность, какую-то недостаточность. Человеческое общество, общество матерей и детей, изгоняет его от себя. Его свобода нависает над ним дамокловым мечом. И никогда дети, воспитанные человеком иной природы, не примут обратно блудного отца. Они создадут иную жизнь, в которой не будет места отцовскому скотству.

Так что же собой представляет женщина в наше время? Она должна стать всем – так она всем и становится. Тяжелейшие ее обязанности ходом самой жизни превращаются в права – и чем мучительней обязанности, тем полнее, безраздельнее права. Напрасно мечтает последний поэт патриархата, что

"женщина женщиной будет:
и мать, и сестра, и жена,
уложит она и разбудит,
и даст на дорогу вина,
проводит и мужа, и сына,
обнимет на самом краю..."*

Нет, никогда женщина, не знающая мужской поддержки и помощи, не станет лишь придатком мужчины, только – матерью, только – женой, только – сестрой. У нее посерьезней дела найдутся, чем укладывать да будить своих пьянчуг. Да и на самом-то краю в наше время женщина оказывается чаще, чем мужчина.

Так женщина проходит сквозь все смерти, созданные природой и людьми, и в неустанном подвиге делает себя всем – не только физическим, но и духовном творцом будущего мира.


Наталья Малаховская
Материнская семья
Альманах "Женщина и Россия"
1979 год