Медикализация — процесс, в ходе которого происходит распространение влияния медицины на все новые сферы общественной жизни, традиционно изучаемый гуманитарными науками (прежде всего, социологией, социологией медицины, социальной философией), стал интересен и лингвистике. Одним из проявлений процесса медикализации является повышенный интерес масс-медиа по сравнению с предыдущими десятилетиями к темам здоровья, болезни, здорового образа жизни. Это связано с различными экстралингвистическими и лингвистическими факторами.

Среди первых можно отметить улучшение качества жизни, общее расширение коммуникативного пространства и технических возможностей распространения информации, повышенный интерес к телесности, телу как объекту пристального медицинского контроля и регулирования, разрушение монополии официальной медицины на диагностику и лечение патологических состояний, активное изучение медицины как социального института, среди последних — обращение к реальным сферам функционирования языка, антропоцентризм, функционализм, экспланаторность.

Медикализация характеризуется «проникновением в массовое сознание медицинского языка и стиля мышления, медицинских концепций и представлений о причинах, формах протекания и лечении болезней, возрастанием зависимости от медицины повседневной жизни и деятельности людей, закреплением медицинских «ярлыков» за некоторыми человеческими свойствами или типами поведения». В результате медикализации человеческая жизнь рассматривается «преимущественно как медицинская проблема, то есть как проблема соотношения здоровья и болезни, человек начинает априори смотреть на себя как на пациента, а человеческое тело и сознание от рождения до смерти становятся объектом пристального медицинского контроля и регулирования. Можно сказать, что медикализация — это процесс патологизации общества, производства пациентского самосознания. Сегодня говорят о медикализации населения, повседневности, детства, сексуальности, наркотизации, медиа-дискурса, климакса (вообще женское тело от начала менструации до менопаузы — привилегированный объект медикализации)».

Термин «медикализация» появился впервые в работе М.Фуко «Рождение клиники» — трактате о развитии медицины как института со времен Нового времени. Основные вопросы относительно этой проблемы поставил Иван Иллич в своей книге «Ограничения медицины. Медицинская Немезида», в которой он открыто говорит об опасностях медикализации общества и ее о возможных последствиях.

<...>

Мы полагаем, что следует различать медикализацию (далее — М1) как неконтролируемый информационный процесс, заключающийся в постоянном привнесении в общественное коммуникативное пространство новых знаний о медицине, болезнях, здоровом образе жизни, и «медикализацию от коммерции» (здесь и далее — М2) — мощную коммуникативную стратегию, нацеленную на формирование в сознании целевой аудитории образа новых патологических состояний, требующих медицинского и медикаментозного вмешательства, что является важным этапом в достижении посткоммуникативного эффекта в медийных медицинских дискурсивных практиках. Так, синдром гиперактивности, депрессия, целлюлит и др. не считались ранее болезнями и лечению не подвергались. Процесс М2 осуществляется через ее первичных (представители медицинского и фармакологического сообщества) и вторичных агентов (журналистское сообщество).


Макарова О.С.
Лингвистический аспект медикализации: постановка проблемы

В теории социального конструирования реальность создается в процессе нашего восприятия ситуации и зависит от ее субъективной значимости. Авторы этой концепции, Питер Бергер и Томас Лукман ― считают, что субъективная значимость ситуации определяет, что мы видим и как реагируем на эту ситуацию.

Когда мы видим то, что мы хотим или ожидаем увидеть, мы вовлечены в социальное конструирование реальности. Так, например, изучение бездомных показывает, что социальный работник видит их жизнь, как полную кошмара — грязь, алкоголизм, брань и т. д. Сами участники ситуации воспринимают свою жизнь совсем иначе, например, как «творчески духовную, где все люди братья».

Отмечу, что одним из ранних феминистских исследований в области социологии семьи было исследование Джесси Бернард «Будущее брака» с использованием интеракционистского подхода. Проведя множество интервью, она доказала, что существует не один, а два брака — мужской и женский, так как каждый из супругов воспринимает свою семейную жизнь неодинаково и чувствует себя в ней поразному.

Важное положение, высказанное Бергером и Лукманом, состоит в том, что люди, которые имеют в обществе престижные статусы и власть, имеют возможность контролировать, как другие люди определяют «реальность». Мощным средством такого конструирования реальности для других сегодня являются средства массовой информации. Сквозь призму теории социального конструирования реальности гендер означает конструирование социальных различий между женщинами и мужчинами, девочками и мальчиками с целью установления власти над женщинами и обесценения женщин. Фактически
конструирование гендера происходит не только в каждодневном общении, но и на уровне идеологии. Именно из средств массовой информации мы узнаем, кто есть «настоящие» мужчины и «настоящие» женщины. Примером может служить динамические изменения образов женщин и мужчин в средствах массовой информации советского и постсоветского периода.

Этнометодология — это изучение общепринятых значений и предположений, которые обычные люди используют для того, чтобы ориентироваться в повседневных ситуациях. Изучение общения людей происходит с помощью наблюдения и анализа их разговоров. Кроме того, автор метода, Гарольд Гарфинкель, предлагает «провокационную стратегию» для прерывания привычных правил и форм общения с целью выявления того, что подразумевалось (хотя и не проговаривалось) в общении, т. е. неформальных правил общения. Известный пример из американской культуры: на вопрос «Как поживаешь?» принято отвечать условно или просто кивнуть. Если (как в опыте Гарфинкеля) человек начинает рассказывать, как он действительно поживает (т. е. нарушает негласные правила), возникает недоумение. На использовании данного метода основана работа «Создание гендера» К. Уэст и Д. Зиммерман. Авторы, в частности, показывают, как происходит «рутинное производство гендера в каждодневном общении людей», как непросто сломать стеореотипы «женского» и «мужского», «мальчика» и «девочки». Причем, создание гендера — это не просто стереотипизация по признаку пола, но и возможность обесценить женское. Авторы полагают, что такое рутинное производство гендера «легализирует различия» между женщинами и мужчинами, поскольку эти различия наделены «смыслом естественности и правоты». Они полагают, что для того, чтобы усовершенствовать несправедливые гендерные отношения в обществе, недостаточно их устранить на институциональном уровне, необходимы изменения в каждодневном взаимодействии людей

<...>

Как отмечает Шерри Горелик, феминистская методология в 70-х годах была направлена против позитивистского тезиса о возможности сбора «объективных фактов», не связанных с мировоззрением ученого. Более того, феминистская методология была ориентирована на акцентирование пола исследователя(льницы) и исследуемого(ой); на использование индукции, а не дедукции; на анализ скорее процессов, чем структур. Задача ученых состояла в «предоставлении слова» женщинам, причем не только с целью описания их угнетенного положения, но постановки вопросов о его изменении.

Применительно к социологии этот подход наиболее подробно описан в работах Дороти Смит. Она отмечала, что традиционная «мужская» социология говорит на языке, который совершенно не согласуется с тем миром, в котором живет женщина. Сам по себе женский опыт выступает как «радикальная критика социологии». Даже когда традиционная социология изучала типично женские сферы частной жизни (рождение и воспитание детей, аборты), она описывала их с точки зрения мужчин и на языке мужчин. Задача же феминистской социологии, по ее мнению, состоит в том, чтобы увидеть окружающий мир «изнутри» и описать проблемы женского каждодневного проблематичного существования.

Ш.Горелик отмечает по этому поводу, что «предоставление права голоса» явилось существенным достижением на пути развития феминистской теории, означавшей переход от критики основного направления социологии (mainstream)к поиску социальной теории, освобождающей женщин. Вместе с тем, считает она, наиболее радикальные эмпирические формы феминистской критики имеют свои недостатки, которые угрожают ограничить феминистски ориентированную социологию рамками конкретной изучаемой социальной среды. Так, например, использование таких исследовательских методов, как интервью, включенное наблюдение или устное описание прошлого, несомненно, помогает увидеть мир глазами изучаемых людей, однако, в этом случае отражение окружающей действительности может быть ограничено личными ощущениями и не может дать им представление о том, чего они еще не знают.

«Развитие самосознания», являющееся одновременно исследовательским методом и видом политической активности, несомненно, помогает женщинам выразить свои неосознанные идеи и представления. Однако «предоставление права голоса» является явно недостаточным, поскольку первопричины проблем зачастую очень «тщательно скрыты» от респондентов. Она ссылается на классический труд Карла Маркса «Капитал», подчеркивая тот факт, что наиболее фундаментальные социальные отношения и связи имеют место «за спиной» людей. Это означает, что первопричины дискриминации скрыты от глаз людей не только посредством идеологических структур, но и с помощью внутренне противоречивой повседневной жизни. Видимость противоречит действительности: наемные работники зависят от своих работодателей, поскольку те обеспечивают им занятость и выплачивают заработную плату, хотя на самом деле именно люди труда, производя ежедневно прибавочную стоимость, зарабатывают средства, из которых им выплачивают зарплату, а также создают материальные ценности, способствующие продолжению их эксплуатации капиталистами. Считается, что «развивающиеся» страны зависят от «развитых» стран — поставщиков высоких технологий и инвестиций. Вместе с тем, последние в гораздо большей степени зависимы от колоний, поскольку получают от них сырье, дешевую рабочую силу и рынки сбыта своей продукции. Считается, что жены зависят от собственных мужей в плане материальной помощи и защиты, в действительности же мужья пользуются их неоплачиваемым домашним трудом и получают от них эмоциональную поддержку. То есть, каждая из вышеупомянутых форм зависимости, отмечает она, в значительной степени имеет обратный характер, но те, кто от нее страдают, как правило, не замечают этого


Т. А. Гурко
Феминистская перспектива в социологии

У меня нет статистических данных на этот счет, но если можно хоть как-то полагаться на свидетельства, то похоже, что вызванные стрессом болезни являются распространенным следствием бредовой работы. Я прочел множество рассказов о депрессии и тревоге, которые сочетаются с физическими симптомами разнообразных болезней, начиная с синдрома запястного канала, который загадочно исчезает, как только человек уходит с работы, и заканчивая чем-то похожим на аутоиммунное расстройство.

<...>

Энни была убеждена не только в бессмысленности собственной работы, но и в том, что ее компания в целом не должна существовать. В лучшем случае это была работа костыльщика в гигантских масштабах – частичное решение проблем, созданных американской системой здравоохранения, печально известной своей дисфункциональностью. Но, конечно, никому не разрешалось обсуждать такие вопросы в офисе. В офисе никому не разрешалось вообще ничего обсуждать. Физическая изоляция дополнялась изоляцией социальной. Каждый был вынужден стать небольшим пузырем для самого себя.

В таких небольших группах с выраженным неравенством могут происходить странные вещи. В 1960-е радикальный психоаналитик Эрик Фромм впервые предположил, что «несексуальные» формы садизма и некрофилии пронизывают повседневную жизнь в крайне пуританских и иерархических средах[109]. В 1990-е социолог Линн Чансер соединила эти идеи с идеями феминистского психоаналитика Джессики Бенджамин и разработала теорию «садомазохизма в повседневной жизни».

Чансер обнаружила, что, в отличие от представителей настоящей БДСМ-субкультуры, которые полностью осознают, что они играют в выдуманные игры, предположительно «нормальные» люди в иерархической обстановке часто застревают в некой патологической разновидности тех же садомазохистских отношений. «Нижний» отчаянно борется за признание, которое по определению никогда не сможет получить, а «верхний» идет всё дальше и дальше, чтобы доказать, что он доминирует, хотя это в конечном счете ложь и оба участника об этом знают. Если бы «верхний» действительно был таким всемогущим и уверенным в себе хозяином, каким он притворяется, ему не пришлось бы идти на такие дикие меры, чтобы добиться признания своей власти над «нижним».

И конечно, существует еще одно, самое важное, различие между выдуманной садомазохистской игрой (люди, которые этим занимаются, в самом деле называют это игрой) и ее несексуальным воплощением в реальной жизни. В игровой версии все параметры заранее определяются по взаимному согласию; обе стороны знают, что игру можно прекратить в любой момент, просто назвав заранее оговоренное стоп-слово. Например, просто скажи «апельсин», и твой партнер сразу же перестанет капать на тебя горячим воском и превратится из порочного маркиза в заботливого человека, который хочет убедиться, что не причинил тебе вреда. (На самом деле можно утверждать, что удовольствие «нижнему» приносит во многом именно осознание того, что он может по своей воле совершить это превращение.)

Именно этот аспект отсутствует в садомазохистских ситуациях в реальной жизни. Ты не можешь сказать «апельсин» своему боссу. Руководители никогда не обговаривают заранее, каким образом работников можно и нельзя наказывать за разные виды проступков. Даже если работнице, как в случае с Энни, делают выговор или унижают ее иным образом, она понимает, что ничего не может сделать или сказать, чтобы это остановить: нет никакого стоп-слова, кроме, возможно, «я увольняюсь».

Однако если работник произнесет эти слова, то он не просто прекратит унижения – он разрушит сами рабочие отношения. Вполне возможно, это приведет к тому, что ему придется играть в совсем другую игру, в которой ты отчаянно рыщешь в поисках какой-нибудь еды или ищешь деньги, чтобы тебе не отключили отопление.

Я считаю, что сама бессмысленность бредовой работы приводит к усилению садомазохистского элемента, который потенциально всегда присутствует в иерархических отношениях. Иногда этого не происходит: некоторые руководители великодушны и добры. Но если нет ощущения общей цели, если нет никакой причины верить, что действия коллектива улучшают жизнь тех, кто находится за пределами офиса, или вообще оказывают на них хоть какое-нибудь заметное влияние, то не остается ничего, кроме офисной политики, и потому все мелкие унижения и обиды, вся тоска и жестокость офисной жизни будут усугубляться.


Дэвид Гребер
Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда

Продолжу про материалы к антипси- дискуссии. Как я уже упоминала, я учусь на второй ступени программы по Интегративной психотерапии в Австрии. Среди прочего, у нас есть список обязательной литературы, которую нужно прочитать и обсудить на ридинг-группе.
Первой книгой к обсуждению мы с соученицами выбрали добротное толстое Руководство по интегративной терапии Антона Ляйтнера и Клаудии Хёфнер.
Книга состоит из 10 глав, из них две посвящены теории гендера. В числе прочего освещается история женского движения, феминистские эпистемологии, обсуждается, как менялась концепция патриархата, осуждается гетеронормативность. Подробно и не торопясь рассматривают интерсекциональность и квир теорию, обильно цитируя Джудит Батлер. Обсуждают концепции гегемоной маскулинности, гомосоциальность. Цитируют Симону де Бовуар, Сьюзан Фалуди, Лору Браун, вообще раздел литературы интересный.
Подробно рассматривается концепция «doing gender», где гендер понимается как процесс, проходящий на основе совокупности биологических характеристик, социальных представлений о женственности и мужественности и социальных взаимодействий.
А теперь немного цитат в моем переводе:
"Гомосоциальность изначально означает, что люди в основном любят окружать себя людьми, похожими на них самих. Имеется в виду взаимная ориентация представителей одного пола и исключение представителей другого пола из определенных видов деятельности и социальных пространств. Речь идет о форме отношений, в которой
традиционно укрепляется мужское доминирование и усиливается сплоченность между мужчинами."
"Фундаментальным принципом конструирования и воспроизводства мужественности
является двойная дифференциация, которая приводит к отношениям доминирования
над женщинами и другими мужчинами" (Meuser 2001, Bourdieu 1997)
"В 1977 году Фолькер Элис Пилгрим написал Манифест свободного
мужчины, в котором он определил мужское начало как состояние болезни"
«До середины XX века из-за систематического исключения женщин из университетов исследования в основном были андроцентрическими исследованиями, проводимыми мужчинами о мужчинах для мужчин (Brandes 2002). Мужские взгляды считались общими, универсальными, а женские — отклонением от нормы (Sauer 2006). Здесь речь идет о «male bias», то есть центрированном на мужском взгляде толковании жизненных обстоятельств и условий социализации»
Обсуждение дискурсов маскулинности:
"1. Дискурс маскулинизма с его идеализированным представлением о традиционных
представителях мужественности как о существах, движимых инстинктами" (Bürger 1990, 1991,1992; Stern 1991),
2. Дискурс различия с его поиском аутентичной мужественности с помощью легенд, мифов, притч и обрядов посвящения (Bly 1991; Keen 1992), а также
3. Дискурс дефицита, в котором мужчины описывались как неполноценные существа
и требовалась их частичная феминизация (Jokisch 1982; Wieck 1990)".
"Строгое противопоставление подходов «природа» и «воспитание» (природа против культуры) с точки зрения теории социализации несостоятельно. Вместо этого развитие человека всегда следует рассматривать в контексте социально-экологических отношений и
индивидуального опыта взаимоотношений как продукт непрерывных процессов социального конструирования."
"Здоровье и болезнь во многом определяются тем, как человек сам себя чувствует и как его состояние оценивают другие. На это сильно влияют господствующие в обществе представления: в каждую эпоху существуют свои взгляды на психические расстройства, и эти взгляды связаны с властью — они определяют, кого считать больным и как с ним обращаться."
"Особенно при работе с жертвами насилия становится очевидным, что «частная» и интимная жизнь пациентов пронизана разнообразными властными отношениями. Здесь требуется пристрастность, когда терапевт занимает четкую позицию, называя и осуждая
насилие", то есть вполне официально прописано - никакой "нейтральности"!
"Гендерная принадлежность различных сфер труда также является актуальной темой
для психотерапии: по мнению Беккер-Шмидт (2008), двойная нагрузка на женщин в
виде оплачиваемого труда и неоплачиваемого ухода за детьми и домашнего

хозяйства приводит к серьезным психологическим нагрузкам."

Для меня это про то, что все не зря, не зря феминистки настаивали на своем видении работы со страдающими людьми, не зря перекраивали психотерапию, нас не стереть

Антипсихиатрия возникла как критический момент в развитии психиатрии, как следствие ее собственных противоречий, но противоречия эти она не стала рассматривать в родном для себя пространстве. Перспектива антипсихиатрии не психиатрическая, а социально-антропологическая. В своих собственных теориях и методах психиатрия зашла в тупик, внутри себя она уже не могла говорить продуктивно, поэтому смещение акцентов оказалось как нельзя кстати.

Критика психиатрии разворачивается в антипсихиатрии в рамках более широкой критики общества, а общество не мыслится в отрыве от человека, поэтому вся антипсихиатрическая теория приобретает социально-антропологическое звучание. Психиатрия рассматривается как социальный институт. Споры о ее проблемах и статусе словно возвращаются во времена ее зарождения как дисциплинарной общественной институции и как института психиатрической помощи. Не зря при оценке вклада антипсихиатрии и ее предшественников иногда говорится о том времени, когда теоретическое психиатрическое пространство только складывалось, а психиатрическая больница появлялась только в проектах.

Социально-антропологическая перспектива критики способствует тому, что антипсихиатрия становится не только движением профессионалов, но и широким общественным течением. Она превращается в критическое направление не только психиатрии, но и социальной, гуманитарной, общественной мысли. И трудно определить, чего в антипсихиатрии больше: критики антипсихиатрии или критики общества, поскольку проблемы психиатрии здесь превращаются в проблемы всего общества и всех людей, которые необходимо разрешить как можно скорее.

Основанием этого перехода от психиатрии к социально-антропологической перспективе становится формирование социально ориентированной теории психического заболевания.


Ольга Власова
Антипсихиатрия. Социальная теория и социальная практика

В своей книге The Aftermath of Feminism: Gender, Culture and Social Change Анджела Макробби показывает, что свобода менять и оптимизировать свои «недостаточно пригодные» тело, сексуальность и красоту и управлять ими, которую обрели молодые женщины, есть новая форма подчинения внешним нормам и контролю корпораций.

Лозунг “Yes, we can!” («Да, мы можем»), который, как кажется, сулит расширение возможностей, на деле оборачивается императивом “Yes, you must” («Да, ты должна»).20 В процессе неолиберальной трансформации государства всеобщего благоденствия, а также развивающегося государства, индивидуумы принимают на себя ответственность за свое собственное здоровье, питание, физическое и психическое состояние и умение приспособиться к новым условиям. По словам Нэнси Фрэйзер, в контексте пост-фордистского капитализма, это приводит к «странному совпадению» между целями неолиберализма, подчиняющимися интересам рынка, и эмансипаторными задачами феминизма, таким как самоопределение, автономия и независимость.

Среди различных женских движений и феминистских дискурсов до сих пор нет согласия относительно парадигмы самоопределения и выбора по отношению к собственному телу,
сексуальности и деторождению. Консенсус достигнут только по поводу ценности свободы от насилия, принуждения и угнетения. Однако в настоящее время критические гендерные дискурсы куда в большей степени фокусируются на амбивалентностях и противоречиях, а также формировании нового субъекта:

 В какой степени женщины являются жертвами мужского контроля и патриархального подчинения, а в какой – они самостоятельная движущая сила, принимающая решения и делающая выбор за самих себя?

 Поскольку каждый человек существует внутри цепочки социальных отношений и вплетен в материальные структуры, ощущения принадлежности, зависимости, символические порядки и нормативные режимы, насколько допустимо говорить о свободе выбора, автономии и самоопределении?

 Какие отношения связывают человека с собственным телом? Владеет ли женщина своим телом? Или она и есть ее тело?

Принцип свободного выбора в отношении сексуальных и репродуктивных прав основан на отношению к телу как к личной собственности. «Мой живот принадлежит мне!» – таким был ключевой лозунг европейских женских движений, боровшихся за легализацию абортов. Концепция частной собственности подразумевает, что владелец может выбрать, то есть обладает властью принять решение относительно того, как воспользоваться своим телом, а также уполномочен обговаривать условия контракта об аренде, передаче в дар или продаже частей своего тела по «информированному согласию».

Соответственно, женщины конструируются как субъект (“agent”), который берет свою жизнь в собственные руки и обретает контроль, при чем речь идет и о тех женщинах, которые решают воспользоваться репродуктивными технологиями и/или нанять суррогатную мать, чтобы завести ребенка; передают в чье-то распоряжение свои яйцеклетки или матку, чтобы выносить ребенка для когото; или предлагают сексуальные услуги.

Однако концепция индивидуального выбора и автономии скрывает неравноправные социальные отношения, в которых принимаются подобного рода решения. Доступ к коммерческим услугам репродуктивных индустрий зависит от покупательной способности глобальных средних и потребительских классов. Контрактные отношения между неравноправными партнерами скорее усиливают, а не помогают преодолевать проявления структурного неравенства. Чтобы противостоять обвинениям в эксплуатации суррогатных матерей, в Индии репродуктивные клиники пользуются понятием «информированного согласия»: врачи информируют суррогатных матерей и их мужей о предстоящей процедуре, так что они вольны выбирать, заключать или не заключать контракт.

Вместе с тем, принимая во внимание разницу в осведомленности и знаниях между врачом и суррогатной матерью, а также бедность последней, свобода выбора в данных обстоятельствах – понятие весьма абстрактное. И точно так же идея обретения контроля над своим собственным телом просто испаряется, когда ткани и клетки помещаются в рефрижераторы или донорские банки, вне досягаемости донора, не имеющего никакого контроля над этой ситуацией. И о каком контроле над своим телом можно говорить, когда у суррогатной матери случается выкидыш, или сексуальная работница становится жертвой насилия со стороны своего клиента? Не является ли свободный выбор всего лишь иллюзией, а свободное волеизъявление/самоопределение – не больше, чем фетишем современных капиталистических обществ?


Криста Вихтерих
Сексуальные и репродуктивные права

Оценки женского творчества в критике 30‐х годов связаны прежде всего с эссенциалистскими концепциями о вечном природном предназначении мужчины и женщины, помноженными на романтические представления о гении как творце-создателе, который ассоциируется исключительно с мужчиной. Противоречие между вытекающим из этих базовых представлений выводом о том, что женщина по природе своей вообще не может творить, и тем, что именно женское творчество является объектом рассмотрения в текстах, о которых шла речь выше, разрешается прежде всего тем, что творчество женщин помещается внутри «предписанных» им ролей.

Женщина — «украшение жизни мужчины» и потому она может совершенствовать себя через саморефлексию в стихах, оставаясь в кругу интимности и дневниковости. В этом случае женская поэзия определяется как «милый вздор», дилетантство, «любезный светский разговор» (болтовня). Отождествление женского творчества с тривиальной литературой и дилетантизмом — это не специфически русское явление. Криста Бюргер, анализируя немецкую литературную ситуацию, говорит о создаваемой Гёте и Шиллером эстетике, базирующейся на дихотомии высокого и низкого искусства, резкого разграничения Искусства, создающего Творения, Произведения с большой буквы («Werke») и жизненной практики. Между этими полюсами находится некая «средняя сфера» («die mittlere Sphäre»), которую Гёте и Шиллер в своей переписке обсуждают под заголовком «дилетантизм», и именно творчество писательниц-женщин является для них «наглядным пособием» для рассуждений о дилетантизме, это понятие потихоньку превращается в «бабский дилетантизм» («Dilettantism der Weiber». Однако, как показывает в своей книге Бюргер, оттеснение женской литературы в сторону от критических иерархий и канонов, создавая ей репутацию «второсортной» литературы, одновременно обеспечивало определенную свободу; таким же образом отношение к женскому стилю как к «болтовне» создавало внутри него открытое поле для языковых инноваций, использованное потом господствующим литературным дискурсом.

Критик, пишущий о «милой», «зеркальной», дилетантской женской литературе, выступает в роли светского кавалера, делающего дежурные комплименты, или взрослого
(настоящего Творца, автора Werke), поощряющего опыты «незрелой» музы, ребенка.

Женщине «разрешается» писать и внутри еще одной традиционной для нее роли: женщина-мать может сочинять педагогические труды и литературу для детей. Но в любом случае она не должна выходить на сцену публичности и конкурировать с мужчинами-литераторами на публичной арене, где речь идет об овладении языком и о власти языка. Она не должна заниматься писательством как ремеслом («нет ничего несноснее, как женщина, которая делает из чудесного дара ремесло и свою поэзию превращает в стихи», Рахманный). Эта проблема акцентируется именно в 1830‐е годы, когда формируется книжно-журнальный рынок и статус профессионального литератора. Она связывается, как мы показывали, и с дискурсом женской эмансипации, приводя к оценкам публикующейся женщины как публичной, как бесстыдной и чудовищной, больной. Критик в этом случае берет на себя роль «доктора», ставящего диагноз, и моралиста, спасающего общественную нравственность.


Ирина Савкина
«Поэзия — опасный дар для девы»
Критическая рецепция женской литературы и женщины-писательницы в России в первой половине XIX века

С каждым годом все больше российских детей переживают развод родителей. Динамика зарегистрированных браков и разводов в последние десятилетия показывает снижение числа браков на фоне устойчиво высокого уровня разводов: в 2024 году — 880 тысяч браков, что на 7% меньше, чем в 2023 году (946 тысяч), и на 16% меньше, чем в 2022, а число разводов оста-ется стабильным, колеблясь в пределах от 600 до 700 тысяч. Общий коэффициент разводимости составил в 2022 и 2023 годах — 4,7 ‰, а в 2024 году — 4,4 ‰ (1), что превышает показатели многих стран мира (2): в США — 2,4 (3), в Китае — 3,2 (4), Европе — 2 (5). Доля семей, состоящих из одного родителя с детьми, также увеличилась — с 27,3% в 2010 году (6) до 31,7% в 2020 (7). Несмотря на высокую ценность семьи и родительства для россиян, дети больше не являются условием сохранения брачных отношений, а развод перестал восприниматься как девиация. По данным ВЦИОМ на 2024 год, более трети россиян считают, что развестись можно всегда (37%), в 2007 году доля согласных была значительно меньше — 23%, в 2015 — 28% (8).


Безрукова О.Н.,Самойлова В.А.
Семейные ценности и благополучие подростков в полных и разведенных российских семьях: исследование в малом городе и мегаполис