Среди гватемальских писателей наиболее известен Мигель Анхель Астуриас, лауреат Нобелевской премии 1967 года. Есть читатели (я вот, например), которые Гватемалу на карте-то впервые отыскали из-за «Маисовых людей»... Как мы понимаем, маис такого грандиозного масштаба на пустоши не произрастает. Вот и до Астуриаса была другая Астуриас.

Элиза Холл Санчес де Астуриас [Elisa Hall Sánchez de Asturias] родилась в 1900 году, единственной дочерью (после четверых сыновей) в аристократической столичной семье с мощными литературными традициями.
Прадед, Уильям Холл — британский консул в Гватемале.
Дед, Эдвардо Холл — поэт и концертирующий пианист
Отец, Гильермо Холл Авилес — поэт, переводчик, сооснователь Гватемальской академии языка.
Максимо Сото Холл, двоюродный брат — классик испаноязычной поэзии, дипломат и политик.
Франсиско Фернандес Холл, двоюродный брат — популярный поэт и издатель.
Франсиска Фернандес Холл де Аревало, племянница — поэтесса и инженерка.

Девичий альбом Элизы Холл полнится автографами знаменитостей Латинской Америки. Последний романтик и великий реалист Испании Бенито Перес Гальдос вёл с ней, шестнадцатилетней, трогательную переписку. Жизнь, полная надежд и стремлений, изменилась в один день.

Отец Элизы повздорил со своим деловым компаньоном. Тот, человек вспыльчивый, замахнулся тростью. Утонченный стихотворец Холл Авилес вынул из заднего кармана револьвер и отстрелил оппоненту палец на руке. Ещё благо палец, а не всю руку.

Начался грандиозный скандал. Глава семьи попал в тюрьму. Его супругу, дону Элизу де Холл, предпринимавшую усилия для вызволения мужа, поместили под арест в дом престарелых, а ей сорока лет не было. Поднялись какие-то старые счёты, будто бы семья Холл оскорбляла правительство. Потом-то, конечно, Холлов освободили, но пришлось отправиться в изгнание в соседний Сальвадор.

Эль-Сальвадор тогда считался культурной столицей Мезоамерики. В красивейшие городе с роскошными колониальными зданиями шла напряжённая интеллектуальная жизнь. В 1917 году все это рухнуло в прямом смысле слова: произошла серия катастрофических землетрясений. В панике Холлы вернулись на родину, но и там начались землетрясения. Ужасное зрелище разрушений и страдания раненых привело Элизу Холл на медицинский факультет. Но месяцы напряжённой подготовки пропали втуне — девушку не допустили до экзаменов. Потому что девушка, а не юноша. Впоследствии Холл с успехом применяла свои врачебные познания на практике, в частности, с помощью гипсового «корсета» выпрямила ноги малолетнему родственнику. Но формального образования получить не удалось. Осадок остался.

В 1923 году Элиза Холл вышла замуж за Хосе Луиса Астуриаса и последующие годы провела в заботе о семье, чтении художественной литературы и составлении родословного древа своей семьи. Копалась в архивах. Прочла всю библиотеку свекра. Списывалась с дальними родственниками. Изучала документы эпохи. Мало-помалу генеалогия перерастала во что-то кардинально другое.

Мы ориентировочно представляем, что Холл де Астуриас начала писать «Горчичное зерно» [Semilla de mostaza] в 1937 году. Дата окончания романа известна с точностью до минуты: 3 февраля 1938 года, в 15.36. Монументальную историческую эпопею читали всей страной, обсуждали, сравнивали с «Дон-Кихотом». Но не славой, не наградами обернулся для писательницы её блестящий дебют. Элизу Холл де Астуриас обвинили в плагиате.

Аргументы? Да аргументов не было никаких. Женщина, да ещё и самоучка, не допущенная в университет, так не может — и все тут. К тому же первые главы «Горчицы», продолжения «Горчичного зерна», были объективно слабее первого тома. «Верующие» защищали авторство Холл, «неверующие» дискутировали с «верующими», переходили из лагеря в лагерь. А на саму авторку эти ожесточённые дискуссии произвели такое тяжёлое впечатление, что она сожгла второй том, как Гоголь «Мёртвые души», и отказалась от литературной деятельности.

До конца жизни, а умерла она в 1982 году, Холл не опубликовала ни строчки прозы, только составила индекс источников, которыми пользовалась при написании «Горчичного зерна». Писала маслом любительские пейзажи, занималась садоводством... Её первый роман «Матерь майя» [Madre Maya] остался неизданным. До последних дней вопрос авторства «Горчичного зерна» и мнимого плагиата был для Элизы Холл де Астуриас мучительно болезненным.

В 2011 году с использованием методов современной текстологии было доказано, что «Горчичное зерно» создала именно Элиза Холл.

Справедливость существует, но иногда приходит поздно.

Ольга Майорова

Впервые функция нормативной регуляции социальной роли врача была обоснована Т. Парсонсом. Данное заключение стало основанием для вывода ученого о значимости экспертного знания в реализации социальной роли врача и поддержании официального порядка в обществе, в котором медицина выступает важнейшим агентом социального контроля, одной из форм которого является терапия.

Фрейдсон Элиот (1923-2005) дополнил существующие представления о смысле медицинской функции социального контроля, обосновывая ее как моральное действие, разграничивающее патологические поступки людей на две основные группы: за одни из них следуют меры юридического характера, за другие - медицинского. При этом в одни времена общество такие поступки криминализирует, в другие, определив болезнью, лечит, в третьи, воспринимая нормой, легализует, но даже и в этом случае медицина сохраняет за собой функцию социального контроля. Так, например, отказ психиатров считать гомосексуальность болезнью не привел к полной демедикализации этого состояния.

С течением времени влияние медицины и здравоохранения на жизнь людей неуклонно увеличивается. Этому способствует активное развитие фармацевтического производства, страховой медицины и внедрение в клиническую практику новых медицинских технологий. И хотя существенного улучшения индивидуального, группового и общественного здоровья не происходит, общество продолжает стремиться к обеспечению людей более гуманным социальным окружением, получившим специальное название «нормализации». Одним из первых направлений гуманизации общества стала реформа психиатрической помощи или деинституционализация.

Существенный вклад в понимание смысла данной социальной реформы внес американский психиатр Томас Шаш (1920-2012). Начиная с 1972 г. ученый посвятил свои научные труды изучению реакции психиатрии на различные формы социально неприемлемого поведения: суицид, педофилию, воровство и т. д. Полученные данные позволили ученому выявить наличие тесной взаимосвязи между расширением полномочий медицинских работников психиатрических служб, превращающим их в агентов поддержания общественного порядка, и медикализацией. Спустя почти 30 лет научные результаты проведенного исследования Т. Шаш опубликовал в монографии «Медикализация повседневной жизни» (2007). В ней на основе детального изучения взаимосвязи между принуждением и психиатрическим лечением ученый пришел к заключению о том, что медикализация - «это не медицина и не наука, это социально-семантическая стратегия, которая выгодна одним лицам и несет угрозы другим».

В 1972 г. Ирвин Зола (1935-1994) в статье «Медицина как институт социального контроля» продолжил обоснование влияния медицины и здравоохранения на жизнь общества. По мнению ученого, медицина, ставшая главным институтом социального контроля, вытесняет традиционные институты - религию и право, что ведет к медикализации жизнедеятельности человека. В результате здоровье обществом начинает восприниматься не как средство достижения блага, а как главное благо и цель человеческого существования.

Три года спустя Питер Конрад (род. 1945) в научной работе «Выявляя гиперактивных детей: медикализация девиантного поведения» (1975) показал, что медикализация девиант-ного поведения детей ведет к индивидуализации социальных проблем, но не способствует росту гуманизации общества. Необоснованное навешивание медицинских ярлыков на различные предметы социального контроля становится причиной усиления власти экспертов и, как следствие, медикализации. Хорошо известно, что первичными агентами социального контроля, определяющими девиантный тип детского поведения, выступают семья и школа. В дальнейшем его определяют другие социальные группы: соседи, родственники, священнослужители и медики. Последние придают детской девиации статус медицинской проблемы. Это становится возможным в результате использования врачами с 1970-х гг. для постановки диагноза гиперактивности медикаментов. Изменение поведения ребенка после их применения на более социально приемлемое служит основанием для постановки диагноза гиперактивность.

Научные результаты дальнейшего изучения феномена медикализации Питер Конрад и Джозеф Шнайдер изложили в совместном научном труде «Девиация и ее медикали-зация: от испорченности к болезни» (1980), в котором обосновали связь медикализации социальных девиаций с историей медицины и социальных реформ в условиях капиталистического общества. В частности, они пришли к заключению о том, что в процессе эволюции рыночной системы экономических отношений телесное и душевное здоровье превращается в высшую ценность, а проявления любых форм нездоровья - в отклонения от нормы. Признание здоровья экономической ценностью превращает медицину в выгодное дело (бизнес), а медикализацию - в инструмент создания новых рынков товаров и услуг.


Светличная Татьяна Геннадьевна
Смирнова Елена Алексеевна
Теоретико-концептуальные подходы и результаты эмпирического изучения феномена медикализации (обзор литературы)

Наиболее глубокой теоретической разработке проблемы медикализации посвящены научные труды французского философа и историка наук о человеке Мишеля Фуко (19261984). В научной работе «Рождение клиники» ученый изложил результаты изучения истории медицины, компетенция которой с течением времени выходит за пределы «техник врачевания и необходимых умений», направленных на облегчение страданий человека. В результате такой трансформации объектами исследования современной медицины наряду со здоровьем и болезнью, нормой и патологией становятся категории жизни и смерти, души и тела. В последующих научных работах ученый дает характеристику феномена медикализации с четырех сторон: эпистемологической, социальной, политической и исторической.

Первая - эпистемологическая. Основной вывод - причиной медикализации является увеличение объема научных знаний о человеке. Первые научные представления о физической норме и патологии человека возникли в XIX в. благодаря развитию науки патологической анатомии. Последующее расширение социальных практик клинического наблюдения существенно увеличило сферу получения знаний о человеке, а введение систем регистрации медицинских данных с использованием методов статистического анализа позволило проводить медицинские оценки с помощью количественных параметров, что способствовало объективизации научных данных.

Вторая - социальная. Основной вывод -развитие медикализации тесно связано с появлением медицинских практик социального разделения общества. Расширение сети медицинских учреждений, в том числе специализированных, привело к разделению людей на больных и здоровых. Отдельные лица, семьи и даже социальные группы, превратившись в объекты медицинского наблюдения, постепенно отделились от тех, кто подлежал воздействию других социальных институтов - религии, права, образования.

Третья - политическая. Основной вывод - медикализация является политической технологией. В условиях сохраняющегося социального контроля медицины над физической, эмоциональной и интеллектуальной жизнью людей медикализация позволяет заменить открытые формы социального насилия на «мягкие формы» социального принуждения.

Четвертая - историческая. Основной вывод - усилению медикализации способствует рост медицинского контроля и широкое распространение медицинских представлений, вызванных развитием рыночных отношений в условиях роста промышленного производства, бюрократизма и рационализма, в которых человеческое здоровье понимается как экономический товар, являясь объектом медицинского предпринимательства и, как следствие, предметом торговли.

Обобщая результаты проведенного анализа, М. Фуко определяет медикализацию не
только как социальный феномен, вследствие которого «человеческое существование, поведение и тело интегрируются во все более густую сеть медицинского сервиса, и сеть эта захватывает все большее количество вещей», но и как дискурсивную стратегию, призванную легитимировать и поддерживать происходящие в обществе экономические, политические и социальные процессы. Исходя из данного определения, М. Фуко рассматривает медицину как инстанцию, осуществляющую контроль над индивидами, но не через систему медицинских учреждений и формальных медицинских требований, а посредством функционирования медицинского дискурса, распространение которого за рамки профессионального поля содействует «формированию медицински бдительного сознания каждого индивида». В этой связи появление возможности выбора лекарственных препаратов и самостоятельной заботы о своем здоровье, позволяющей избежать медицинского контроля, учеными рассматривается как положительный эффект медикализации


Светличная Татьяна Геннадьевна
Смирнова Елена Алексеевна
Теоретико-концептуальные подходы и результаты эмпирического изучения феномена медикализации (обзор литературы)

Биополитика – это набор техник и стратегий управления, целью которых является выстраивание власти, дающей возможность направлять и контролировать тело, здоровье и жизнь всего населения посредством регулирования деторождения, уровня рождаемости и смертности. Эти техники и стратегии регулируют мобильность и проживание граждан на определенной территории при помощи жилищных программ и программ переселения, урбанизации, этнических чисток, политики в области миграции и предоставления убежища беженцам.

Биовласть, осуществляемая в форме демографической политики, а также политики в области налогообложения, здравоохранения и демографии, есть форма управления, которая серьезно вмешивается в общественные практики, в символический порядок и системы ценностей, а также в интимную сферу деторождения. Во взаимодействии с различными социальными, религиозными и политическими силами, биовласть конструирует и задает новые рамки общественному порядку, изменяя саму «природу» народонаселения и деторождения, системы ценностей и права граждан. Биовласть вмешивается в нужды и потребности индивидуума, его желания и образ жизни, оказывая влияние на все вышеперечисленное.

Французский философ Мишель Фуко, который и ввел в оборот оба эти понятия, подчеркивал, что биополитика и биовласть действуют посредством дисциплинарной политики и самодисциплины, включая практики само-оптимизации. Иными словами, они работают благодаря существованию общественного консенсуса, а также дополнительного принуждения и насилия.

Биополитика всегда отражает расстановку сил и различные виды силовых противоборств и борьбы за власть внутри обществ и является посредником между интересами и системами ценностей. Поэтому вопрос демократии и правосудия/справедливости играют критическую роль в формировании и осуществлении биовласти.

С точки зрения индивидуумов как носителей прав, именно уважение, защита и обеспечения соблюдения государством сексуальных и репродуктивных прав представляют собой важнейший компонент отношений между гражданами и государством и того, что принято называть «общественным благом».

С точки зрения социальной справедливости и общей цели добиться всеобщего благоденствия, вопрос заключается в том, каким именно образом законодательные меры и общественно-политические установления и практика обеспечивают причитающиеся гражданам и группам граждан права и распределяют соответствующие ресурсы и в какой степени при этом принимается во внимание гендер, класс и другие социальные различия.


Криста Вихтерих
Сексуальные и репродуктивные права

В 1915 г. 1500 женщин собрались в Гааге и провели Международный конгресс женщин, требуя прекращения Первой мировой войны и демонтажа военно-промышленного комплекса. Среди участниц форума были будущие лауреаты Нобелевской премии за мир Д. Адамс и Э.Г. Болч. На конгрессе женщины указали на взаимосвязь между войной, милитаризмом и патриархатом, разработали План действий, который имел большое значение для дальнейшей выработки ФВП.

На состоявшемся в 1919 г. в Цюрихе Втором Международном женском конгрессе за мир и свободу была создана международная организация - Международная женская лига за мир и свободу (WILPF). На конгрессе швейцарская делегатка К. Рагац представила три взгляда на отношения между феминизмом и миром: женское освобождение приведет к миру; женское освобождение само по себе не принесет мир, но является частью задачи по достижению мира; полное освобождение женщин возможно только в мире справедливости и мира. С данных позиций участницы конгресса осуждали Версальский мирный договор, условия которого, по их мнению, не ведут к «справедливому и долгому миру», поскольку налагают несправедливые обязанности на побежденных и санкционируют право победителей на трофеи; предлагают частичное, а не полное самоопределение народов; отвергают всеобщее разоружение, санкционировав использование силы в международных отношениях. Основательницы Лиги предупреждали, что такие условия приведут к усилению враждебности, бедности, разочарованию и новой военной катастрофе. В дальнейшем расширение политических прав женщин и активная деятельность WILPF стали основой для продвижения феминистских взглядов на международный порядок и безопасность, разработки глобальных программ ООН по достижению гендерного равенства, включая программу «Женщины, мир и безопасность» (2000).

В академических кругах после публикации в 1988 г. специального выпуска журнала «Millennium» «Женщины в международных отношениях» получила признание теория феминистских международных отношений. Появление в 1989 г. книги С. Энло «Бананы, пляжи и базы» положило начало изучению мировой политики с позиций феминистского подхода. На первый план вышли исследования, устанавливающие взаимосвязь между тендером и международными отношениями: Э. Тикнер «Мировая политика с позиций тендерного подхода», К. Сильвестер «Феминистская теория и международные отношения в эпоху посмодернизма», Ж. Тру «Феминизм в теориях международных отношений», С. Кокбурн «Пространство между нами: согласование тендерной и национальной идентичности в конфликте» и др. Их аргументы повлияли на включение гендерных перспектив в изучение и исследование вопросов мира, безопасности, а также на разработку концепции ФВП. В частности, С. Кокбурн на основе анализа современных политических процессов доказала, что маскулинность и милитаризм - это системы, которые непрерывно создают и подпитывают друг друга: «Эти системы не только являются основой войн, но и образуют порядок, который навсегда нарушит мир своим существованием до и после установления мира» . На основе эмпирического исследования групп женщин по всему миру, объединенных целями противостояния милитаризму, предотвращения войны, стремления к устойчивому миру, С. Кокбурн показывает, что женщины-антивоенные активистки привносят гендерные отношения в картину не как альтернативу, а как неотъемлемую, переплетенную, неизбежную часть одной и той же истории.

В свою очередь исследователи глобального гендерного неравенства С. Петерсон и А. Раньян отмечали, что «события в „реальном мире" не получают должного внимания в андроцентрических отчетах, что делает женщин и гендерные отношения невидимыми». Об этом же размышляла Э. Боулдинг, одна из современных исследователей, показавшая, что не все общества использовали войну как средство управления человеческими отношениями: «...мы застряли в процессе принятия решений полностью милитаризованной концепцией национальной безопасности. А женщины, которые делают всю мирную работу, невидимы».


Успенская Валентина
Козлова Наталия
Феминистская внешняя политика: концептуализация и имплементация понятия

Медикализация — процесс, в ходе которого происходит распространение влияния медицины на все новые сферы общественной жизни, традиционно изучаемый гуманитарными науками (прежде всего, социологией, социологией медицины, социальной философией), стал интересен и лингвистике. Одним из проявлений процесса медикализации является повышенный интерес масс-медиа по сравнению с предыдущими десятилетиями к темам здоровья, болезни, здорового образа жизни. Это связано с различными экстралингвистическими и лингвистическими факторами.

Среди первых можно отметить улучшение качества жизни, общее расширение коммуникативного пространства и технических возможностей распространения информации, повышенный интерес к телесности, телу как объекту пристального медицинского контроля и регулирования, разрушение монополии официальной медицины на диагностику и лечение патологических состояний, активное изучение медицины как социального института, среди последних — обращение к реальным сферам функционирования языка, антропоцентризм, функционализм, экспланаторность.

Медикализация характеризуется «проникновением в массовое сознание медицинского языка и стиля мышления, медицинских концепций и представлений о причинах, формах протекания и лечении болезней, возрастанием зависимости от медицины повседневной жизни и деятельности людей, закреплением медицинских «ярлыков» за некоторыми человеческими свойствами или типами поведения». В результате медикализации человеческая жизнь рассматривается «преимущественно как медицинская проблема, то есть как проблема соотношения здоровья и болезни, человек начинает априори смотреть на себя как на пациента, а человеческое тело и сознание от рождения до смерти становятся объектом пристального медицинского контроля и регулирования. Можно сказать, что медикализация — это процесс патологизации общества, производства пациентского самосознания. Сегодня говорят о медикализации населения, повседневности, детства, сексуальности, наркотизации, медиа-дискурса, климакса (вообще женское тело от начала менструации до менопаузы — привилегированный объект медикализации)».

Термин «медикализация» появился впервые в работе М.Фуко «Рождение клиники» — трактате о развитии медицины как института со времен Нового времени. Основные вопросы относительно этой проблемы поставил Иван Иллич в своей книге «Ограничения медицины. Медицинская Немезида», в которой он открыто говорит об опасностях медикализации общества и ее о возможных последствиях.

<...>

Мы полагаем, что следует различать медикализацию (далее — М1) как неконтролируемый информационный процесс, заключающийся в постоянном привнесении в общественное коммуникативное пространство новых знаний о медицине, болезнях, здоровом образе жизни, и «медикализацию от коммерции» (здесь и далее — М2) — мощную коммуникативную стратегию, нацеленную на формирование в сознании целевой аудитории образа новых патологических состояний, требующих медицинского и медикаментозного вмешательства, что является важным этапом в достижении посткоммуникативного эффекта в медийных медицинских дискурсивных практиках. Так, синдром гиперактивности, депрессия, целлюлит и др. не считались ранее болезнями и лечению не подвергались. Процесс М2 осуществляется через ее первичных (представители медицинского и фармакологического сообщества) и вторичных агентов (журналистское сообщество).


Макарова О.С.
Лингвистический аспект медикализации: постановка проблемы

В теории социального конструирования реальность создается в процессе нашего восприятия ситуации и зависит от ее субъективной значимости. Авторы этой концепции, Питер Бергер и Томас Лукман ― считают, что субъективная значимость ситуации определяет, что мы видим и как реагируем на эту ситуацию.

Когда мы видим то, что мы хотим или ожидаем увидеть, мы вовлечены в социальное конструирование реальности. Так, например, изучение бездомных показывает, что социальный работник видит их жизнь, как полную кошмара — грязь, алкоголизм, брань и т. д. Сами участники ситуации воспринимают свою жизнь совсем иначе, например, как «творчески духовную, где все люди братья».

Отмечу, что одним из ранних феминистских исследований в области социологии семьи было исследование Джесси Бернард «Будущее брака» с использованием интеракционистского подхода. Проведя множество интервью, она доказала, что существует не один, а два брака — мужской и женский, так как каждый из супругов воспринимает свою семейную жизнь неодинаково и чувствует себя в ней поразному.

Важное положение, высказанное Бергером и Лукманом, состоит в том, что люди, которые имеют в обществе престижные статусы и власть, имеют возможность контролировать, как другие люди определяют «реальность». Мощным средством такого конструирования реальности для других сегодня являются средства массовой информации. Сквозь призму теории социального конструирования реальности гендер означает конструирование социальных различий между женщинами и мужчинами, девочками и мальчиками с целью установления власти над женщинами и обесценения женщин. Фактически
конструирование гендера происходит не только в каждодневном общении, но и на уровне идеологии. Именно из средств массовой информации мы узнаем, кто есть «настоящие» мужчины и «настоящие» женщины. Примером может служить динамические изменения образов женщин и мужчин в средствах массовой информации советского и постсоветского периода.

Этнометодология — это изучение общепринятых значений и предположений, которые обычные люди используют для того, чтобы ориентироваться в повседневных ситуациях. Изучение общения людей происходит с помощью наблюдения и анализа их разговоров. Кроме того, автор метода, Гарольд Гарфинкель, предлагает «провокационную стратегию» для прерывания привычных правил и форм общения с целью выявления того, что подразумевалось (хотя и не проговаривалось) в общении, т. е. неформальных правил общения. Известный пример из американской культуры: на вопрос «Как поживаешь?» принято отвечать условно или просто кивнуть. Если (как в опыте Гарфинкеля) человек начинает рассказывать, как он действительно поживает (т. е. нарушает негласные правила), возникает недоумение. На использовании данного метода основана работа «Создание гендера» К. Уэст и Д. Зиммерман. Авторы, в частности, показывают, как происходит «рутинное производство гендера в каждодневном общении людей», как непросто сломать стеореотипы «женского» и «мужского», «мальчика» и «девочки». Причем, создание гендера — это не просто стереотипизация по признаку пола, но и возможность обесценить женское. Авторы полагают, что такое рутинное производство гендера «легализирует различия» между женщинами и мужчинами, поскольку эти различия наделены «смыслом естественности и правоты». Они полагают, что для того, чтобы усовершенствовать несправедливые гендерные отношения в обществе, недостаточно их устранить на институциональном уровне, необходимы изменения в каждодневном взаимодействии людей

<...>

Как отмечает Шерри Горелик, феминистская методология в 70-х годах была направлена против позитивистского тезиса о возможности сбора «объективных фактов», не связанных с мировоззрением ученого. Более того, феминистская методология была ориентирована на акцентирование пола исследователя(льницы) и исследуемого(ой); на использование индукции, а не дедукции; на анализ скорее процессов, чем структур. Задача ученых состояла в «предоставлении слова» женщинам, причем не только с целью описания их угнетенного положения, но постановки вопросов о его изменении.

Применительно к социологии этот подход наиболее подробно описан в работах Дороти Смит. Она отмечала, что традиционная «мужская» социология говорит на языке, который совершенно не согласуется с тем миром, в котором живет женщина. Сам по себе женский опыт выступает как «радикальная критика социологии». Даже когда традиционная социология изучала типично женские сферы частной жизни (рождение и воспитание детей, аборты), она описывала их с точки зрения мужчин и на языке мужчин. Задача же феминистской социологии, по ее мнению, состоит в том, чтобы увидеть окружающий мир «изнутри» и описать проблемы женского каждодневного проблематичного существования.

Ш.Горелик отмечает по этому поводу, что «предоставление права голоса» явилось существенным достижением на пути развития феминистской теории, означавшей переход от критики основного направления социологии (mainstream)к поиску социальной теории, освобождающей женщин. Вместе с тем, считает она, наиболее радикальные эмпирические формы феминистской критики имеют свои недостатки, которые угрожают ограничить феминистски ориентированную социологию рамками конкретной изучаемой социальной среды. Так, например, использование таких исследовательских методов, как интервью, включенное наблюдение или устное описание прошлого, несомненно, помогает увидеть мир глазами изучаемых людей, однако, в этом случае отражение окружающей действительности может быть ограничено личными ощущениями и не может дать им представление о том, чего они еще не знают.

«Развитие самосознания», являющееся одновременно исследовательским методом и видом политической активности, несомненно, помогает женщинам выразить свои неосознанные идеи и представления. Однако «предоставление права голоса» является явно недостаточным, поскольку первопричины проблем зачастую очень «тщательно скрыты» от респондентов. Она ссылается на классический труд Карла Маркса «Капитал», подчеркивая тот факт, что наиболее фундаментальные социальные отношения и связи имеют место «за спиной» людей. Это означает, что первопричины дискриминации скрыты от глаз людей не только посредством идеологических структур, но и с помощью внутренне противоречивой повседневной жизни. Видимость противоречит действительности: наемные работники зависят от своих работодателей, поскольку те обеспечивают им занятость и выплачивают заработную плату, хотя на самом деле именно люди труда, производя ежедневно прибавочную стоимость, зарабатывают средства, из которых им выплачивают зарплату, а также создают материальные ценности, способствующие продолжению их эксплуатации капиталистами. Считается, что «развивающиеся» страны зависят от «развитых» стран — поставщиков высоких технологий и инвестиций. Вместе с тем, последние в гораздо большей степени зависимы от колоний, поскольку получают от них сырье, дешевую рабочую силу и рынки сбыта своей продукции. Считается, что жены зависят от собственных мужей в плане материальной помощи и защиты, в действительности же мужья пользуются их неоплачиваемым домашним трудом и получают от них эмоциональную поддержку. То есть, каждая из вышеупомянутых форм зависимости, отмечает она, в значительной степени имеет обратный характер, но те, кто от нее страдают, как правило, не замечают этого


Т. А. Гурко
Феминистская перспектива в социологии

У меня нет статистических данных на этот счет, но если можно хоть как-то полагаться на свидетельства, то похоже, что вызванные стрессом болезни являются распространенным следствием бредовой работы. Я прочел множество рассказов о депрессии и тревоге, которые сочетаются с физическими симптомами разнообразных болезней, начиная с синдрома запястного канала, который загадочно исчезает, как только человек уходит с работы, и заканчивая чем-то похожим на аутоиммунное расстройство.

<...>

Энни была убеждена не только в бессмысленности собственной работы, но и в том, что ее компания в целом не должна существовать. В лучшем случае это была работа костыльщика в гигантских масштабах – частичное решение проблем, созданных американской системой здравоохранения, печально известной своей дисфункциональностью. Но, конечно, никому не разрешалось обсуждать такие вопросы в офисе. В офисе никому не разрешалось вообще ничего обсуждать. Физическая изоляция дополнялась изоляцией социальной. Каждый был вынужден стать небольшим пузырем для самого себя.

В таких небольших группах с выраженным неравенством могут происходить странные вещи. В 1960-е радикальный психоаналитик Эрик Фромм впервые предположил, что «несексуальные» формы садизма и некрофилии пронизывают повседневную жизнь в крайне пуританских и иерархических средах[109]. В 1990-е социолог Линн Чансер соединила эти идеи с идеями феминистского психоаналитика Джессики Бенджамин и разработала теорию «садомазохизма в повседневной жизни».

Чансер обнаружила, что, в отличие от представителей настоящей БДСМ-субкультуры, которые полностью осознают, что они играют в выдуманные игры, предположительно «нормальные» люди в иерархической обстановке часто застревают в некой патологической разновидности тех же садомазохистских отношений. «Нижний» отчаянно борется за признание, которое по определению никогда не сможет получить, а «верхний» идет всё дальше и дальше, чтобы доказать, что он доминирует, хотя это в конечном счете ложь и оба участника об этом знают. Если бы «верхний» действительно был таким всемогущим и уверенным в себе хозяином, каким он притворяется, ему не пришлось бы идти на такие дикие меры, чтобы добиться признания своей власти над «нижним».

И конечно, существует еще одно, самое важное, различие между выдуманной садомазохистской игрой (люди, которые этим занимаются, в самом деле называют это игрой) и ее несексуальным воплощением в реальной жизни. В игровой версии все параметры заранее определяются по взаимному согласию; обе стороны знают, что игру можно прекратить в любой момент, просто назвав заранее оговоренное стоп-слово. Например, просто скажи «апельсин», и твой партнер сразу же перестанет капать на тебя горячим воском и превратится из порочного маркиза в заботливого человека, который хочет убедиться, что не причинил тебе вреда. (На самом деле можно утверждать, что удовольствие «нижнему» приносит во многом именно осознание того, что он может по своей воле совершить это превращение.)

Именно этот аспект отсутствует в садомазохистских ситуациях в реальной жизни. Ты не можешь сказать «апельсин» своему боссу. Руководители никогда не обговаривают заранее, каким образом работников можно и нельзя наказывать за разные виды проступков. Даже если работнице, как в случае с Энни, делают выговор или унижают ее иным образом, она понимает, что ничего не может сделать или сказать, чтобы это остановить: нет никакого стоп-слова, кроме, возможно, «я увольняюсь».

Однако если работник произнесет эти слова, то он не просто прекратит унижения – он разрушит сами рабочие отношения. Вполне возможно, это приведет к тому, что ему придется играть в совсем другую игру, в которой ты отчаянно рыщешь в поисках какой-нибудь еды или ищешь деньги, чтобы тебе не отключили отопление.

Я считаю, что сама бессмысленность бредовой работы приводит к усилению садомазохистского элемента, который потенциально всегда присутствует в иерархических отношениях. Иногда этого не происходит: некоторые руководители великодушны и добры. Но если нет ощущения общей цели, если нет никакой причины верить, что действия коллектива улучшают жизнь тех, кто находится за пределами офиса, или вообще оказывают на них хоть какое-нибудь заметное влияние, то не остается ничего, кроме офисной политики, и потому все мелкие унижения и обиды, вся тоска и жестокость офисной жизни будут усугубляться.


Дэвид Гребер
Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда

Продолжу про материалы к антипси- дискуссии. Как я уже упоминала, я учусь на второй ступени программы по Интегративной психотерапии в Австрии. Среди прочего, у нас есть список обязательной литературы, которую нужно прочитать и обсудить на ридинг-группе.
Первой книгой к обсуждению мы с соученицами выбрали добротное толстое Руководство по интегративной терапии Антона Ляйтнера и Клаудии Хёфнер.
Книга состоит из 10 глав, из них две посвящены теории гендера. В числе прочего освещается история женского движения, феминистские эпистемологии, обсуждается, как менялась концепция патриархата, осуждается гетеронормативность. Подробно и не торопясь рассматривают интерсекциональность и квир теорию, обильно цитируя Джудит Батлер. Обсуждают концепции гегемоной маскулинности, гомосоциальность. Цитируют Симону де Бовуар, Сьюзан Фалуди, Лору Браун, вообще раздел литературы интересный.
Подробно рассматривается концепция «doing gender», где гендер понимается как процесс, проходящий на основе совокупности биологических характеристик, социальных представлений о женственности и мужественности и социальных взаимодействий.
А теперь немного цитат в моем переводе:
"Гомосоциальность изначально означает, что люди в основном любят окружать себя людьми, похожими на них самих. Имеется в виду взаимная ориентация представителей одного пола и исключение представителей другого пола из определенных видов деятельности и социальных пространств. Речь идет о форме отношений, в которой
традиционно укрепляется мужское доминирование и усиливается сплоченность между мужчинами."
"Фундаментальным принципом конструирования и воспроизводства мужественности
является двойная дифференциация, которая приводит к отношениям доминирования
над женщинами и другими мужчинами" (Meuser 2001, Bourdieu 1997)
"В 1977 году Фолькер Элис Пилгрим написал Манифест свободного
мужчины, в котором он определил мужское начало как состояние болезни"
«До середины XX века из-за систематического исключения женщин из университетов исследования в основном были андроцентрическими исследованиями, проводимыми мужчинами о мужчинах для мужчин (Brandes 2002). Мужские взгляды считались общими, универсальными, а женские — отклонением от нормы (Sauer 2006). Здесь речь идет о «male bias», то есть центрированном на мужском взгляде толковании жизненных обстоятельств и условий социализации»
Обсуждение дискурсов маскулинности:
"1. Дискурс маскулинизма с его идеализированным представлением о традиционных
представителях мужественности как о существах, движимых инстинктами" (Bürger 1990, 1991,1992; Stern 1991),
2. Дискурс различия с его поиском аутентичной мужественности с помощью легенд, мифов, притч и обрядов посвящения (Bly 1991; Keen 1992), а также
3. Дискурс дефицита, в котором мужчины описывались как неполноценные существа
и требовалась их частичная феминизация (Jokisch 1982; Wieck 1990)".
"Строгое противопоставление подходов «природа» и «воспитание» (природа против культуры) с точки зрения теории социализации несостоятельно. Вместо этого развитие человека всегда следует рассматривать в контексте социально-экологических отношений и
индивидуального опыта взаимоотношений как продукт непрерывных процессов социального конструирования."
"Здоровье и болезнь во многом определяются тем, как человек сам себя чувствует и как его состояние оценивают другие. На это сильно влияют господствующие в обществе представления: в каждую эпоху существуют свои взгляды на психические расстройства, и эти взгляды связаны с властью — они определяют, кого считать больным и как с ним обращаться."
"Особенно при работе с жертвами насилия становится очевидным, что «частная» и интимная жизнь пациентов пронизана разнообразными властными отношениями. Здесь требуется пристрастность, когда терапевт занимает четкую позицию, называя и осуждая
насилие", то есть вполне официально прописано - никакой "нейтральности"!
"Гендерная принадлежность различных сфер труда также является актуальной темой
для психотерапии: по мнению Беккер-Шмидт (2008), двойная нагрузка на женщин в
виде оплачиваемого труда и неоплачиваемого ухода за детьми и домашнего

хозяйства приводит к серьезным психологическим нагрузкам."

Для меня это про то, что все не зря, не зря феминистки настаивали на своем видении работы со страдающими людьми, не зря перекраивали психотерапию, нас не стереть

Антипсихиатрия возникла как критический момент в развитии психиатрии, как следствие ее собственных противоречий, но противоречия эти она не стала рассматривать в родном для себя пространстве. Перспектива антипсихиатрии не психиатрическая, а социально-антропологическая. В своих собственных теориях и методах психиатрия зашла в тупик, внутри себя она уже не могла говорить продуктивно, поэтому смещение акцентов оказалось как нельзя кстати.

Критика психиатрии разворачивается в антипсихиатрии в рамках более широкой критики общества, а общество не мыслится в отрыве от человека, поэтому вся антипсихиатрическая теория приобретает социально-антропологическое звучание. Психиатрия рассматривается как социальный институт. Споры о ее проблемах и статусе словно возвращаются во времена ее зарождения как дисциплинарной общественной институции и как института психиатрической помощи. Не зря при оценке вклада антипсихиатрии и ее предшественников иногда говорится о том времени, когда теоретическое психиатрическое пространство только складывалось, а психиатрическая больница появлялась только в проектах.

Социально-антропологическая перспектива критики способствует тому, что антипсихиатрия становится не только движением профессионалов, но и широким общественным течением. Она превращается в критическое направление не только психиатрии, но и социальной, гуманитарной, общественной мысли. И трудно определить, чего в антипсихиатрии больше: критики антипсихиатрии или критики общества, поскольку проблемы психиатрии здесь превращаются в проблемы всего общества и всех людей, которые необходимо разрешить как можно скорее.

Основанием этого перехода от психиатрии к социально-антропологической перспективе становится формирование социально ориентированной теории психического заболевания.


Ольга Власова
Антипсихиатрия. Социальная теория и социальная практика

В своей книге The Aftermath of Feminism: Gender, Culture and Social Change Анджела Макробби показывает, что свобода менять и оптимизировать свои «недостаточно пригодные» тело, сексуальность и красоту и управлять ими, которую обрели молодые женщины, есть новая форма подчинения внешним нормам и контролю корпораций.

Лозунг “Yes, we can!” («Да, мы можем»), который, как кажется, сулит расширение возможностей, на деле оборачивается императивом “Yes, you must” («Да, ты должна»).20 В процессе неолиберальной трансформации государства всеобщего благоденствия, а также развивающегося государства, индивидуумы принимают на себя ответственность за свое собственное здоровье, питание, физическое и психическое состояние и умение приспособиться к новым условиям. По словам Нэнси Фрэйзер, в контексте пост-фордистского капитализма, это приводит к «странному совпадению» между целями неолиберализма, подчиняющимися интересам рынка, и эмансипаторными задачами феминизма, таким как самоопределение, автономия и независимость.

Среди различных женских движений и феминистских дискурсов до сих пор нет согласия относительно парадигмы самоопределения и выбора по отношению к собственному телу,
сексуальности и деторождению. Консенсус достигнут только по поводу ценности свободы от насилия, принуждения и угнетения. Однако в настоящее время критические гендерные дискурсы куда в большей степени фокусируются на амбивалентностях и противоречиях, а также формировании нового субъекта:

 В какой степени женщины являются жертвами мужского контроля и патриархального подчинения, а в какой – они самостоятельная движущая сила, принимающая решения и делающая выбор за самих себя?

 Поскольку каждый человек существует внутри цепочки социальных отношений и вплетен в материальные структуры, ощущения принадлежности, зависимости, символические порядки и нормативные режимы, насколько допустимо говорить о свободе выбора, автономии и самоопределении?

 Какие отношения связывают человека с собственным телом? Владеет ли женщина своим телом? Или она и есть ее тело?

Принцип свободного выбора в отношении сексуальных и репродуктивных прав основан на отношению к телу как к личной собственности. «Мой живот принадлежит мне!» – таким был ключевой лозунг европейских женских движений, боровшихся за легализацию абортов. Концепция частной собственности подразумевает, что владелец может выбрать, то есть обладает властью принять решение относительно того, как воспользоваться своим телом, а также уполномочен обговаривать условия контракта об аренде, передаче в дар или продаже частей своего тела по «информированному согласию».

Соответственно, женщины конструируются как субъект (“agent”), который берет свою жизнь в собственные руки и обретает контроль, при чем речь идет и о тех женщинах, которые решают воспользоваться репродуктивными технологиями и/или нанять суррогатную мать, чтобы завести ребенка; передают в чье-то распоряжение свои яйцеклетки или матку, чтобы выносить ребенка для когото; или предлагают сексуальные услуги.

Однако концепция индивидуального выбора и автономии скрывает неравноправные социальные отношения, в которых принимаются подобного рода решения. Доступ к коммерческим услугам репродуктивных индустрий зависит от покупательной способности глобальных средних и потребительских классов. Контрактные отношения между неравноправными партнерами скорее усиливают, а не помогают преодолевать проявления структурного неравенства. Чтобы противостоять обвинениям в эксплуатации суррогатных матерей, в Индии репродуктивные клиники пользуются понятием «информированного согласия»: врачи информируют суррогатных матерей и их мужей о предстоящей процедуре, так что они вольны выбирать, заключать или не заключать контракт.

Вместе с тем, принимая во внимание разницу в осведомленности и знаниях между врачом и суррогатной матерью, а также бедность последней, свобода выбора в данных обстоятельствах – понятие весьма абстрактное. И точно так же идея обретения контроля над своим собственным телом просто испаряется, когда ткани и клетки помещаются в рефрижераторы или донорские банки, вне досягаемости донора, не имеющего никакого контроля над этой ситуацией. И о каком контроле над своим телом можно говорить, когда у суррогатной матери случается выкидыш, или сексуальная работница становится жертвой насилия со стороны своего клиента? Не является ли свободный выбор всего лишь иллюзией, а свободное волеизъявление/самоопределение – не больше, чем фетишем современных капиталистических обществ?


Криста Вихтерих
Сексуальные и репродуктивные права