у Жизель Пелико вышло еще одно интервью, тоже подробное, там ужасающие детали, которые я не буду пересказывать — можно прочитать с онлайн-переводчиком. Но вот это хочу отметить отдельно, оно жизнеутверждающее:

Во Франции жертвы сексуализированного насилия имеют право на защиту своих данных во время суда. Но вы приняли чрезвычайно смелое решение отказаться от анонимности, позволив провести открытое разбирательство. Можете ли вы рассказать мне о том, как приняли это решение? Как вы поняли, что хотите, чтобы об этом узнал весь мир?

Мне понадобилось четыре года, чтобы принять это решение. Я хотела закрытого судебного процесса, я не хотела, чтобы люди знали, кто я, я хотела, чтобы на этом процессе были только насильники и их адвокаты. И однажды моя дочь сказала мне: «Мама, ты оказываешь им огромную услугу. Подумай об этом». И это заняло четыре года, но однажды я пошла гулять в одиночестве и поняла, что она права. Когда мы носим этот стыд с собой, это добавляет оскорбление к травме, как будто тебя осуждают дважды, потому что ты продолжаешь причинять себе эту боль. Борьба с этим стыдом на индивидуальном уровне, отказ от него также означало работу для общества.

Я поняла, что приняла правильное решение, когда 2 сентября вошла в зал судебных заседаний с 51 подсудимым и их 45 адвокатами. Журналисты уже были в зале, но они знали, что скоро им придется уйти. Никто не ожидал того, что должно было произойти. Когда судья сказал: «Дамы и господа из прессы, это закрытое заседание, пожалуйста, покиньте зал», мои адвокаты встали и сказали: «Ваша честь, наша клиентка отказывается от своего права на закрытое судебное разбирательство». И тогда я увидела, как на меня смотрит защита. Они смотрели на меня так, как будто говорили: «Она осмелилась это сделать!». Подсудимые тоже смотрели на меня вызывающе, с чем-то в глазах. Для меня как жертвы это было ужасно. Я сказала себе: «Держись, дорогая, ты дойдешь до конца». И я держалась, но они заставили меня за это заплатить. Они назвали меня соучастницей, сказали, что я дала согласие, меня подозревали. Они пытались убедить суд: «Если она здесь, то она должна нести ответственность за то, что произошло. Наши клиенты не виновны в том, что сделали». Могу вас заверить, что я ни разу не дрогнула. Я держалась до самого конца. Для этого нужна смелость. Надо быть сильной.

Одним из самых трогательных моментов на суде были женщины, которые приходили поддержать вас. Каждый день они аплодировали, скандировали. И вы получали письма. Что вам говорили?

Я думаю, что этот суд отразил их страдания. Они узнали в этом себя, и мой суд был также способом восстановить справедливость по отношению к ним. Сначала я решила появляться там только две недели, но потом, поскольку я видела их каждое утро, когда приходила, я почувствовала ответственность довести дело до конца. Они приходили рано, шел дождь, было холодно, и я видела, как эти женщины ждали, когда откроются двери суда. Это глубоко тронуло меня. Их присутствие снаружи здания смягчало то, что происходило со мной в зале суда, и я благодарила их за это.

Я получила тысячи писем со всего мира, что также удивило меня. Конечно, не все эти женщины были жертвами, но в письмах было много страданий. Они благодарили меня за то, что я говорила об этом, потому что теперь они тоже не боялись этого делать. Я получила так много сообщений от женщин, которые говорили мне: «Благодаря вам я подам заяление. И это не будет закрытый судебный процесс». Некоторые даже сказали мне: «Я собираюсь развестись, я собираюсь уйти от мужа». Это тоже было удивительно. Я думаю, что целые поколения женщин были запуганы, и этот процесс позволил этим женщинам говорить открыто.

https://www.nytimes.com/2026/02/13/magazine/gisele-pelicot-france-rape-case-story.html

Несмотря на доброжелательную атмосферу домашних родов, которую создавали домашние в дворянской среде, и мужчины, и женщины воспринимали роды как пограничное (жизнь/смерть) состояние, причем - как и в традиционной культуре - роды воспринимались скорее как умирание, а не возрождение.

«Вот так, должно быть, умирают!» - размышляла, рожая третьего ребенка, молодая дворянка. «О, это были страшные мучения, я молила Бога, чтобы мне умереть поскорее», - описывала свое состояние другая. Л.Д. Менделеева-Блок именовала роды пыткой: «Четверо суток длилась пытка. Хлороформ, щипцы, температура сорок, почти никакой надежды... Я думала: «Если это смерть, как она проста.». А.Г. Достоевская, рожая первенца, была уверена, что находится «на пороге смерти». А.А.Знаменская, будучи в пятый раз беременной, признавалась: «Нынче мне часто является мысль о смерти. Не суждено ли мне умереть нынешними родами?... Умирать хорошо... Как не хочется умирать». Иные образованные женщины, адекватно оценивая опасность, в преддверии родов составляли завещание и, ища понимания и сочувствия у мужей, признавались, как Е.К. Половцова: «Яужасно боюсь смерти. Родной мой, мне хочется жить и жить».

Чем была мотивирована эта группа женских фобий? По всей видимости, всей предшествующей историей медицины и тем, как рассказывалось (а точнее - как раз не рассказывалось) молодым, впервые рожавшим женщинам, о том, что кроется за пологом спальни, что значит быть замужней женщиной и будущей матерью. «Я вышла замуж в 16 лет, - вспоминала А.А. Знаменская. - У меня даже ни разу не являлось желание почувствовать своего жениха, когда он обнимал или целовал меня, я неумело отвечала ему. Меня интересовал приезд его, переписка с ним, но и только». Случайно приобретенные знания о собственной сексуальности трансформировались в представлениях благовоспитанных девочек во что-то «мерзкое», «грязное», «отвратительное», «скверное», унижающее и порочащее их возвышенную натуру.

Репрессированная женская сексуальность имела следствием крайнюю редкость описаний женщинами в их эгодокументах первой брачной ночи (а мужские признания изобилуют рассказами о вынужденном проявлении насилия над перепуганными женами. Удивительно ли, что (описывая сексуальный контакт) одна из авторш сравнила себя... с «овцой», которую неизвестно, когда «заколют». Вышеназванная А. Знаменская писала, что физическая близость все время доставляла ей страдания, а страсть к мужчине она впервые испытала. лишь в 37 лет. Встретились признания дам в положении, убежденных до последнего, что им будут «разрезать живот» и «вынимать» оттуда ребенка.

Следующим после дефлорации драматичным событием в половой и материнской социализации российских дворянок было осознание репродуктивных особенностей собственного организма (рождения детей иные - по их же признаниям - ожидали от романтических ухаживаний, поцелуев и даже от одного факта нахождения наедине с незнакомцем). Независимо от своего отношения к материнству, юные дворянки (кому-то не было и 20 лет), интересующиеся подробностями разрешения от бремени, представляли его не иначе, как ужас, боль, смерть и ничего более: «женщина рождает ребенка среди страшных страданий, жизнь ее висит на волоске, она находится в прямой зависимости от искусства акушерки, а потом - от ухода [за нею - Н.М, Н.П.]». Действительно, смертность в родах в еще в XIX в. - не только в России, но и в ‘просвещенной Европе' - была огромной; иными словами, страхи были небезосновательны. Но современному читателю изумительно читать о том, что сами роды представлялись женщине «постыдным» актом, размышлять о котором «можно лишь с ужасом».


Н.А. Мицюк, Н.Л. Пушкарева
Гендерные различия в восприятии родового акта (к истории российской дворянской повседневности конца XIX - начала XX В. )

#однафеминисткасказала

Призывы перестать называть женщин жертвами в качестве формы эмпауэрмента — очередные классические либфемные навешивания на плечи женщины дополнительных обязанностей (сокрытия преступлений мужчин и поддержания позитивной картинки) — ведь если женщина делает вид, что она сильная (удобная) и замечательно все случившееся с ней дерьмо пережила, то как бы и ничего страшного, можно замести под ковер, и вообще, Маша вон отряхнулась и дальше пошла, почему ты, Леночка, не можешь?

Кое-что не дает мне покоя. Ну, мне много чего не дает покоя, вы уже, наверное, это поняли. Но сейчас мне не дает покоя вожжа про «менталитет жертвы».

«Менталитет жертвы» подразумевает, что в жертве было что-то такое, что сделало ее жертвой, какая-то виктимность, и поэтому жертва несет ответственность за свои страдания. Это значит, что жертва должна взять на себя ответственность за действия агрессора. И эту фразу любят использовать, потому что гораздо проще обвинять того, кто более уязвим, чем встать и указать на то, что не так в этом мире, в котором живут и жертва, и агрессор, и говорящий.

Главное предположение, стоящее за таким утверждением в том, что жертва должна изменить какие-то аспекты своего поведения, чтобы предотвратить дальнейшее насилие. Гораздо проще попытаться изменить жертву, чем преступника – того, кто обладает реальной властью. Принуждая жертву обвинить во всем себя и менять себя, человек, произносящий эту волшебную фразу, может больше не сомневаться в себе и в своих действиях, которые могли способствовать страданиям жертвы. Все, что ему нужно сделать, это почувствовать свое моральное превосходство над жертвой, а потом подивиться собственной силе и знаниям.

Когда кто-то произносит фразу «менталитет жертвы», то он говорит о жертве следующее:

- Она напрашивается на насилие своим собственным поведением;

- Ее агрессор освобожден от ответственности;

- Жертва обладает властью определять и менять поведение других людей;

- Что бы ни произошло с жертвой – это вина жертвы;

- Стать жертвой - аморально независимо от обстоятельств.

В отношении себя самого человек, произносящий эту фразу, утверждает следующее:

- Говорящему не нужно ставить под сомнение собственные действия или слова;

- Нет никакой необходимости анализировать структуру общества, в котором живут эти три человека, и которое порождает насильников и позволяет им не нести никакой ответственности за свои преступления;

- Говорящий стоит выше жертвы.

Я предлагают вместо этого обсуждать менталитет тех, кто обвиняет жертв насилия. Я называю это «менталитет насильника». С моей точки зрения, вы проявляете менталитет насильника, если:

- Вы верите, что некоторые жертвы заслужили насилие;

- Вам нравится делать других людей жертвами;

- Вы чувствуете отвращение к людям, которые пострадали от насилия других;

- Вы верите, что ваши действия, какими бы жестокими они ни были, вполне оправданы;

- Вам не нравится брать на себя ответственность;

- Вы отказываетесь поверить в то, что общество может быть несправедливым к кому-либо;

- Вы верите, что люди, каким-то образом, угнетают сами себя;

- Вы отрицаете человеческие права других людей.

Дополнения приветствуются. Это только предварительное описание данного заболевания, которое особенно часто встречается среди насильников, активистов движения за права мужчин, консерваторов и всех видов женоненавистников.

Перевод: void_hours
Источник:
http://laurelin.wordpress.com/2006/06/30/perpetrator-mentality/

Характерной особенностью советского кинематографа конца 1960-х - начала 1980-х гг. становится скорее акцентирование внимания на теме женского одиночества и на его новом социальном облике: в качестве героини, ищущей личного счастья, все чаще выступает не юная девушка, а зрелая женщина в возрасте «за тридцать», как правило, городская жительница, имеющая профессию и материально независимая.

Для ряда советских фильмов периода «застоя» характерна некая двойственность в оценке ролей и женщины, и мужчины, что соотносится с особенностями позднесовет-ского дискурса в целом. Так, с одной стороны, в фильмах зритель может наблюдать образованных, умных, волевых женщин, заслуживших высокий социальный статус, в некоторых случаях - более успешных по сравнению с окружающими их мужчинами. С другой стороны, создатели фильмов подчеркивают, что женщины не могут найти полной самореализации без мужчин.

Именно в этом, по мнению А. Шадриной, заключается смысл «скрытых и очевидных посланий, адресованных аудитории» в фильмах «Одиноким предоставляется общежитие» (реж. С. Самсонов, 1983), «Одинокая женщина желает познакомиться» (реж. В. Криш-тофович, 1986) и, наконец, «Родня» (реж. Н. Михалков, 1981), где с экрана звучит знаковая фраза: «Одинокая женщина в наше время - это неприлично». В фильме «Вам и не снилось» (реж. И. Фрэз, 1980) несчастной и одинокой героиней предстает учительница, о которой, несмотря на ее человечность и популярность среди учеников, мама одной из учениц отзывается так: «Не люблю бывших актрис и старых дев». Мужчина, с которым учительница так и не решается на отношения, тоже предъявляет ей претензии и хочет, чтобы она была «покорной, глупой, самой обыкновенной бабой». В данном случае образ героини соотносится с типажом страдающей от одиночества советской женщины (по словам ученицы-старшеклассницы, «Танечка говорит, что жизнь больше любви, а у самой глаза тоскливые, как у больной собаки»), однако найти себе партнера женщина хочет не только полагаясь на рационализм, но и обязательно прислушиваясь к эмоциональному влечению.

Как и в сказке о Золушке, в кинематографе, чтобы обрести любовь и «заслужить» счастье, герой или героиня должны преобразиться. Фабула ряда советских киноисторий подразумевает качественное перерождение главных героев, когда мужчина или женщина изначально показаны как имеющие некий изъян, обладающие характеристиками, которые могут расцениваться зрителем как недостатки или объекты критики. В процессе развития сюжета герои переосмысляют свое поведение, меняют свой образ жизни и внешний вид, приближаясь к нормативности. Так, главные героини могут быть представлены как внешне непривлекательные, не уделяющие внимания своему внешнему виду, но впоследствии значительно преобразившиеся, в том числе в отношении к себе и к мужчинам. Примерами в данном случае выступают такие известные фильмы позднего советского периода, как «Служебный роман» (реж. Э. Рязанов, 1977), «Самая обаятельная и привлекательная» (реж. Г. Бежанов, 1985), «Отпуск за свой счет» (реж. В. Титов, Я. Буйташ, 1981). Характерен в этом отношении фильм «Влюблен по собственному желанию» (реж. С. Микаэлян, 1982), в котором подтверждением патриархального представления о роли женщины становится не только процесс внешнего преображения главной героини и постепенная сексуализация ее образа, но и фраза, произнесенная ею после интимной близости с героем в финале фильма: «Теперь можно и умереть!» - как будто ее жизненная цель счастливо достигнута.

<...>

Для ищущих любви героинь советских фильмов важными оказываются эмоциональная привязанность и романтические чувства. В фильмах «Любимая женщина механика Гаврилова» (реж. П. Тодоровский, 1981), «Вас ожидает гражданка Никаноро-ва» (реж. Л. Марягин, 1978), «Вокзал для двоих» (реж. Э. Рязанов, 1982) и др. женщины из разной социальной среды показаны как с трудом принимающие свое одиночество, идущие на жертвы ради чувств к мужчине, готовые бесконечно ожидать не пришедших на встречу кавалеров, бежать за уехавшими «на край света». Социальный статус избранника не играет при этом решающей роли, напротив, женщина может взять на себя миссию спасительницы мужчины, оказавшегося на социальном «дне». Эти женщины показаны и как несогласные на формальное бытовое партнерство с теми, к кому они не испытывают ярких чувств и глубокой эмоциональной привязанности. В этом отношении советский кинематограф продолжает традиции классической русской литературы: как отмечает Л. Бердихина, «Исконно русская (литературная) традиция взаимоотношений «мужского» и «женского» огрубленно сводится к двум сценариям. Идеальная русская женщина находила себя в отождествлении с идеальным русским мужчиной, как правило, «лишним», т.е. социально невостребованным. Неидеальная -отдавалась нелишнему...».

Помимо общности в изображении жертвенности зрелой женщины, ищущей любви, каждый из приведенных выше источников содержит отражение стереотипов, связанных с гендерными и семейными ролями.

Как в драматических, так и в комедийных фильмах женщины зачастую показаны в бытовых сценах, выполняющими обслуживающие функции (приготовление пищи, уборка жилища), а мужчины между делом обращаются к женам с требованием подать ужин или расстелить постель. Ситуации, когда мужчины выполняют такого рода домашнюю работу, часто соотносятся с образом холостяка или мужчины, чья маскулинность поставлена под сомнение в силу мягкости характера или возраста: например, изображение пожилого овдовевшего следователя в комедии «Старики-разбойники» (реж. Э. Рязанов, 1971). Судя по этим кинематографическим клише, потенциальная зрительская аудитория не привыкла воспринимать компетентность мужчины в области ведения домашнего хозяйства как повседневную норму.

Советское кино также демонстрирует разницу в допустимом поведении для женщин и для мужчин. Это выражается в отношениях, репликах и поступках героев. Например, преимущественное право на сексуальную свободу по сюжетам часто принадлежит мужчине: как в комедиях, так и в драмах они покидают женщин ради соперниц или каких-либо других целей, тогда как женщины-героини оказываются готовыми принять мужчин после измены, и их готовность идти на жертвы вознаграждается взаимностью, моральным исправлением или физическим выздоровлением избранника («Любовь и голуби» (реж. В. Меньшов, 1984), «Не могу сказать "прощай"» (реж. Б. Дурова, 1982)). Сексуальная же свобода женщин в позднесоветском кинематографе выражается в свободном выборе единственного партнера и оправдывается глубиной чувств и искренностью намерений - прежде всего готовностью к самопожертвованию по отношению к одному из них в ситуации выбора. Женская супружеская измена, в отличие от мужской, редко становится темой, прямо обыгрываемой в комедийном жанре (исключение - «Иван Васильевич меняет профессию» (реж. Л. Гайдай, 1973), однако и здесь уход Зины от инженера Шурика к режиссеру Якину является галлюцинацией изобретателя, получившего травму, а «настоящая» Зина в финале предстает скромной, не легкомысленной и не корыстной).


Т.С. Губанова
Женская повседневность и стереотипы феминности по материалам советского кинематографа конца 1960-х - начала 1980-Х гг

Сознательная деятельность по контролю плодовитости, или "фертильности", является одной из важных сторон репродуктивного поведения. В современном обществе контролирование фертильности непосредственно связано с социальным положением женщины, поэтому по характеру наиболее распространенных методов контрацепции, ее доступности и частоте применения можно в значительной степени судить о достигнутом уровне свободы репродуктивного поведения. Вместе с тем контрацепция существует в постоянно меняющемся контексте социальных, социально-поли тических и социально-экономических отношений. Значение и содержание контрацепции в обществе зависит от того, кто контролирует женскую фертильность, каковы условия и средства этого контроля и каковы его цели.

Исходный принцип гендерного анализа состоит в том, что гендерное разделение общества, социальное положение и статус женщины имеют прямое и непосредственное воздействие на практику контроля рождаемости и, следовательно, на контроль фертильности как таковой. Вопросы: как и когда рожать ребенка и рожать ли вообще - имеют для женщины, по сравнению с мужчиной, совершенно особое значение. Конкретное же решение этих вопросов зависит от социальной принадлежности женщины, ее возраста, места жительства и жилищных условий, а также от исторического времени и социально-культурных обстоятельств, в которых она живет. Поскольку гендерные и классовые отношения обнаруживают себя в столкновении политических интересов (борьба за власть и социальный контроль), плодовитость (фертильность) женщины становится ареной столкновений между противостоящими друг другу политическими силами и интересами, а также между различными


социальными группами. Контроль за рождаемостью нельзя понимать, следовательно, только как частную стратегию, частное дело женщин и мужчин, или их семей, направлен ную на разрешение с помощью регулирования своей плодовитости стоящих перед ними экономических или иных проблем. Он существует в определенном социальном контексте, при определенной системе распределения властных полномочий.

Поэтому следует, прежде всего, отметить различия между практикой контрацепции, которую на протяжении веков использовали женщины в разных цивилизациях, и контролем фертильности как системой , которая создается и поддерживается государством и правящей элитой средствами определенной политики . Эта политика, конечно, оказывает воздействие на возможность женщин контролировать свою фертильность, но действие ее, как правило, направлено на совершенно иные цели.

Как политический институт, государство является концентрированным выражением патриархатной гендерной иерархии и организации социальных отношений власти. Регулирование рождаемости является частью государствен ной политики, направленной на сохранение гендерной иерархии. В качестве политических средств государство использует политэкономические (демографическая политика) меры воздействия и сексизм. Основные каналы осуществления государственной политики как патриархатного политического института это: церковь, квиетистская мораль, нуклеарная семья с доминирующим мужем-отцом, а также система здравоохранения, средства массовой информации, реклама.


Баллаева Е. А.
Гендерная экспертиза законодательства РФ: репродуктивные права женщин в России
1998 г

Среди гватемальских писателей наиболее известен Мигель Анхель Астуриас, лауреат Нобелевской премии 1967 года. Есть читатели (я вот, например), которые Гватемалу на карте-то впервые отыскали из-за «Маисовых людей»... Как мы понимаем, маис такого грандиозного масштаба на пустоши не произрастает. Вот и до Астуриаса была другая Астуриас.

Элиза Холл Санчес де Астуриас [Elisa Hall Sánchez de Asturias] родилась в 1900 году, единственной дочерью (после четверых сыновей) в аристократической столичной семье с мощными литературными традициями.
Прадед, Уильям Холл — британский консул в Гватемале.
Дед, Эдвардо Холл — поэт и концертирующий пианист
Отец, Гильермо Холл Авилес — поэт, переводчик, сооснователь Гватемальской академии языка.
Максимо Сото Холл, двоюродный брат — классик испаноязычной поэзии, дипломат и политик.
Франсиско Фернандес Холл, двоюродный брат — популярный поэт и издатель.
Франсиска Фернандес Холл де Аревало, племянница — поэтесса и инженерка.

Девичий альбом Элизы Холл полнится автографами знаменитостей Латинской Америки. Последний романтик и великий реалист Испании Бенито Перес Гальдос вёл с ней, шестнадцатилетней, трогательную переписку. Жизнь, полная надежд и стремлений, изменилась в один день.

Отец Элизы повздорил со своим деловым компаньоном. Тот, человек вспыльчивый, замахнулся тростью. Утонченный стихотворец Холл Авилес вынул из заднего кармана револьвер и отстрелил оппоненту палец на руке. Ещё благо палец, а не всю руку.

Начался грандиозный скандал. Глава семьи попал в тюрьму. Его супругу, дону Элизу де Холл, предпринимавшую усилия для вызволения мужа, поместили под арест в дом престарелых, а ей сорока лет не было. Поднялись какие-то старые счёты, будто бы семья Холл оскорбляла правительство. Потом-то, конечно, Холлов освободили, но пришлось отправиться в изгнание в соседний Сальвадор.

Эль-Сальвадор тогда считался культурной столицей Мезоамерики. В красивейшие городе с роскошными колониальными зданиями шла напряжённая интеллектуальная жизнь. В 1917 году все это рухнуло в прямом смысле слова: произошла серия катастрофических землетрясений. В панике Холлы вернулись на родину, но и там начались землетрясения. Ужасное зрелище разрушений и страдания раненых привело Элизу Холл на медицинский факультет. Но месяцы напряжённой подготовки пропали втуне — девушку не допустили до экзаменов. Потому что девушка, а не юноша. Впоследствии Холл с успехом применяла свои врачебные познания на практике, в частности, с помощью гипсового «корсета» выпрямила ноги малолетнему родственнику. Но формального образования получить не удалось. Осадок остался.

В 1923 году Элиза Холл вышла замуж за Хосе Луиса Астуриаса и последующие годы провела в заботе о семье, чтении художественной литературы и составлении родословного древа своей семьи. Копалась в архивах. Прочла всю библиотеку свекра. Списывалась с дальними родственниками. Изучала документы эпохи. Мало-помалу генеалогия перерастала во что-то кардинально другое.

Мы ориентировочно представляем, что Холл де Астуриас начала писать «Горчичное зерно» [Semilla de mostaza] в 1937 году. Дата окончания романа известна с точностью до минуты: 3 февраля 1938 года, в 15.36. Монументальную историческую эпопею читали всей страной, обсуждали, сравнивали с «Дон-Кихотом». Но не славой, не наградами обернулся для писательницы её блестящий дебют. Элизу Холл де Астуриас обвинили в плагиате.

Аргументы? Да аргументов не было никаких. Женщина, да ещё и самоучка, не допущенная в университет, так не может — и все тут. К тому же первые главы «Горчицы», продолжения «Горчичного зерна», были объективно слабее первого тома. «Верующие» защищали авторство Холл, «неверующие» дискутировали с «верующими», переходили из лагеря в лагерь. А на саму авторку эти ожесточённые дискуссии произвели такое тяжёлое впечатление, что она сожгла второй том, как Гоголь «Мёртвые души», и отказалась от литературной деятельности.

До конца жизни, а умерла она в 1982 году, Холл не опубликовала ни строчки прозы, только составила индекс источников, которыми пользовалась при написании «Горчичного зерна». Писала маслом любительские пейзажи, занималась садоводством... Её первый роман «Матерь майя» [Madre Maya] остался неизданным. До последних дней вопрос авторства «Горчичного зерна» и мнимого плагиата был для Элизы Холл де Астуриас мучительно болезненным.

В 2011 году с использованием методов современной текстологии было доказано, что «Горчичное зерно» создала именно Элиза Холл.

Справедливость существует, но иногда приходит поздно.

Ольга Майорова

Впервые функция нормативной регуляции социальной роли врача была обоснована Т. Парсонсом. Данное заключение стало основанием для вывода ученого о значимости экспертного знания в реализации социальной роли врача и поддержании официального порядка в обществе, в котором медицина выступает важнейшим агентом социального контроля, одной из форм которого является терапия.

Фрейдсон Элиот (1923-2005) дополнил существующие представления о смысле медицинской функции социального контроля, обосновывая ее как моральное действие, разграничивающее патологические поступки людей на две основные группы: за одни из них следуют меры юридического характера, за другие - медицинского. При этом в одни времена общество такие поступки криминализирует, в другие, определив болезнью, лечит, в третьи, воспринимая нормой, легализует, но даже и в этом случае медицина сохраняет за собой функцию социального контроля. Так, например, отказ психиатров считать гомосексуальность болезнью не привел к полной демедикализации этого состояния.

С течением времени влияние медицины и здравоохранения на жизнь людей неуклонно увеличивается. Этому способствует активное развитие фармацевтического производства, страховой медицины и внедрение в клиническую практику новых медицинских технологий. И хотя существенного улучшения индивидуального, группового и общественного здоровья не происходит, общество продолжает стремиться к обеспечению людей более гуманным социальным окружением, получившим специальное название «нормализации». Одним из первых направлений гуманизации общества стала реформа психиатрической помощи или деинституционализация.

Существенный вклад в понимание смысла данной социальной реформы внес американский психиатр Томас Шаш (1920-2012). Начиная с 1972 г. ученый посвятил свои научные труды изучению реакции психиатрии на различные формы социально неприемлемого поведения: суицид, педофилию, воровство и т. д. Полученные данные позволили ученому выявить наличие тесной взаимосвязи между расширением полномочий медицинских работников психиатрических служб, превращающим их в агентов поддержания общественного порядка, и медикализацией. Спустя почти 30 лет научные результаты проведенного исследования Т. Шаш опубликовал в монографии «Медикализация повседневной жизни» (2007). В ней на основе детального изучения взаимосвязи между принуждением и психиатрическим лечением ученый пришел к заключению о том, что медикализация - «это не медицина и не наука, это социально-семантическая стратегия, которая выгодна одним лицам и несет угрозы другим».

В 1972 г. Ирвин Зола (1935-1994) в статье «Медицина как институт социального контроля» продолжил обоснование влияния медицины и здравоохранения на жизнь общества. По мнению ученого, медицина, ставшая главным институтом социального контроля, вытесняет традиционные институты - религию и право, что ведет к медикализации жизнедеятельности человека. В результате здоровье обществом начинает восприниматься не как средство достижения блага, а как главное благо и цель человеческого существования.

Три года спустя Питер Конрад (род. 1945) в научной работе «Выявляя гиперактивных детей: медикализация девиантного поведения» (1975) показал, что медикализация девиант-ного поведения детей ведет к индивидуализации социальных проблем, но не способствует росту гуманизации общества. Необоснованное навешивание медицинских ярлыков на различные предметы социального контроля становится причиной усиления власти экспертов и, как следствие, медикализации. Хорошо известно, что первичными агентами социального контроля, определяющими девиантный тип детского поведения, выступают семья и школа. В дальнейшем его определяют другие социальные группы: соседи, родственники, священнослужители и медики. Последние придают детской девиации статус медицинской проблемы. Это становится возможным в результате использования врачами с 1970-х гг. для постановки диагноза гиперактивности медикаментов. Изменение поведения ребенка после их применения на более социально приемлемое служит основанием для постановки диагноза гиперактивность.

Научные результаты дальнейшего изучения феномена медикализации Питер Конрад и Джозеф Шнайдер изложили в совместном научном труде «Девиация и ее медикали-зация: от испорченности к болезни» (1980), в котором обосновали связь медикализации социальных девиаций с историей медицины и социальных реформ в условиях капиталистического общества. В частности, они пришли к заключению о том, что в процессе эволюции рыночной системы экономических отношений телесное и душевное здоровье превращается в высшую ценность, а проявления любых форм нездоровья - в отклонения от нормы. Признание здоровья экономической ценностью превращает медицину в выгодное дело (бизнес), а медикализацию - в инструмент создания новых рынков товаров и услуг.


Светличная Татьяна Геннадьевна
Смирнова Елена Алексеевна
Теоретико-концептуальные подходы и результаты эмпирического изучения феномена медикализации (обзор литературы)

Наиболее глубокой теоретической разработке проблемы медикализации посвящены научные труды французского философа и историка наук о человеке Мишеля Фуко (19261984). В научной работе «Рождение клиники» ученый изложил результаты изучения истории медицины, компетенция которой с течением времени выходит за пределы «техник врачевания и необходимых умений», направленных на облегчение страданий человека. В результате такой трансформации объектами исследования современной медицины наряду со здоровьем и болезнью, нормой и патологией становятся категории жизни и смерти, души и тела. В последующих научных работах ученый дает характеристику феномена медикализации с четырех сторон: эпистемологической, социальной, политической и исторической.

Первая - эпистемологическая. Основной вывод - причиной медикализации является увеличение объема научных знаний о человеке. Первые научные представления о физической норме и патологии человека возникли в XIX в. благодаря развитию науки патологической анатомии. Последующее расширение социальных практик клинического наблюдения существенно увеличило сферу получения знаний о человеке, а введение систем регистрации медицинских данных с использованием методов статистического анализа позволило проводить медицинские оценки с помощью количественных параметров, что способствовало объективизации научных данных.

Вторая - социальная. Основной вывод -развитие медикализации тесно связано с появлением медицинских практик социального разделения общества. Расширение сети медицинских учреждений, в том числе специализированных, привело к разделению людей на больных и здоровых. Отдельные лица, семьи и даже социальные группы, превратившись в объекты медицинского наблюдения, постепенно отделились от тех, кто подлежал воздействию других социальных институтов - религии, права, образования.

Третья - политическая. Основной вывод - медикализация является политической технологией. В условиях сохраняющегося социального контроля медицины над физической, эмоциональной и интеллектуальной жизнью людей медикализация позволяет заменить открытые формы социального насилия на «мягкие формы» социального принуждения.

Четвертая - историческая. Основной вывод - усилению медикализации способствует рост медицинского контроля и широкое распространение медицинских представлений, вызванных развитием рыночных отношений в условиях роста промышленного производства, бюрократизма и рационализма, в которых человеческое здоровье понимается как экономический товар, являясь объектом медицинского предпринимательства и, как следствие, предметом торговли.

Обобщая результаты проведенного анализа, М. Фуко определяет медикализацию не
только как социальный феномен, вследствие которого «человеческое существование, поведение и тело интегрируются во все более густую сеть медицинского сервиса, и сеть эта захватывает все большее количество вещей», но и как дискурсивную стратегию, призванную легитимировать и поддерживать происходящие в обществе экономические, политические и социальные процессы. Исходя из данного определения, М. Фуко рассматривает медицину как инстанцию, осуществляющую контроль над индивидами, но не через систему медицинских учреждений и формальных медицинских требований, а посредством функционирования медицинского дискурса, распространение которого за рамки профессионального поля содействует «формированию медицински бдительного сознания каждого индивида». В этой связи появление возможности выбора лекарственных препаратов и самостоятельной заботы о своем здоровье, позволяющей избежать медицинского контроля, учеными рассматривается как положительный эффект медикализации


Светличная Татьяна Геннадьевна
Смирнова Елена Алексеевна
Теоретико-концептуальные подходы и результаты эмпирического изучения феномена медикализации (обзор литературы)

Биополитика – это набор техник и стратегий управления, целью которых является выстраивание власти, дающей возможность направлять и контролировать тело, здоровье и жизнь всего населения посредством регулирования деторождения, уровня рождаемости и смертности. Эти техники и стратегии регулируют мобильность и проживание граждан на определенной территории при помощи жилищных программ и программ переселения, урбанизации, этнических чисток, политики в области миграции и предоставления убежища беженцам.

Биовласть, осуществляемая в форме демографической политики, а также политики в области налогообложения, здравоохранения и демографии, есть форма управления, которая серьезно вмешивается в общественные практики, в символический порядок и системы ценностей, а также в интимную сферу деторождения. Во взаимодействии с различными социальными, религиозными и политическими силами, биовласть конструирует и задает новые рамки общественному порядку, изменяя саму «природу» народонаселения и деторождения, системы ценностей и права граждан. Биовласть вмешивается в нужды и потребности индивидуума, его желания и образ жизни, оказывая влияние на все вышеперечисленное.

Французский философ Мишель Фуко, который и ввел в оборот оба эти понятия, подчеркивал, что биополитика и биовласть действуют посредством дисциплинарной политики и самодисциплины, включая практики само-оптимизации. Иными словами, они работают благодаря существованию общественного консенсуса, а также дополнительного принуждения и насилия.

Биополитика всегда отражает расстановку сил и различные виды силовых противоборств и борьбы за власть внутри обществ и является посредником между интересами и системами ценностей. Поэтому вопрос демократии и правосудия/справедливости играют критическую роль в формировании и осуществлении биовласти.

С точки зрения индивидуумов как носителей прав, именно уважение, защита и обеспечения соблюдения государством сексуальных и репродуктивных прав представляют собой важнейший компонент отношений между гражданами и государством и того, что принято называть «общественным благом».

С точки зрения социальной справедливости и общей цели добиться всеобщего благоденствия, вопрос заключается в том, каким именно образом законодательные меры и общественно-политические установления и практика обеспечивают причитающиеся гражданам и группам граждан права и распределяют соответствующие ресурсы и в какой степени при этом принимается во внимание гендер, класс и другие социальные различия.


Криста Вихтерих
Сексуальные и репродуктивные права

В 1915 г. 1500 женщин собрались в Гааге и провели Международный конгресс женщин, требуя прекращения Первой мировой войны и демонтажа военно-промышленного комплекса. Среди участниц форума были будущие лауреаты Нобелевской премии за мир Д. Адамс и Э.Г. Болч. На конгрессе женщины указали на взаимосвязь между войной, милитаризмом и патриархатом, разработали План действий, который имел большое значение для дальнейшей выработки ФВП.

На состоявшемся в 1919 г. в Цюрихе Втором Международном женском конгрессе за мир и свободу была создана международная организация - Международная женская лига за мир и свободу (WILPF). На конгрессе швейцарская делегатка К. Рагац представила три взгляда на отношения между феминизмом и миром: женское освобождение приведет к миру; женское освобождение само по себе не принесет мир, но является частью задачи по достижению мира; полное освобождение женщин возможно только в мире справедливости и мира. С данных позиций участницы конгресса осуждали Версальский мирный договор, условия которого, по их мнению, не ведут к «справедливому и долгому миру», поскольку налагают несправедливые обязанности на побежденных и санкционируют право победителей на трофеи; предлагают частичное, а не полное самоопределение народов; отвергают всеобщее разоружение, санкционировав использование силы в международных отношениях. Основательницы Лиги предупреждали, что такие условия приведут к усилению враждебности, бедности, разочарованию и новой военной катастрофе. В дальнейшем расширение политических прав женщин и активная деятельность WILPF стали основой для продвижения феминистских взглядов на международный порядок и безопасность, разработки глобальных программ ООН по достижению гендерного равенства, включая программу «Женщины, мир и безопасность» (2000).

В академических кругах после публикации в 1988 г. специального выпуска журнала «Millennium» «Женщины в международных отношениях» получила признание теория феминистских международных отношений. Появление в 1989 г. книги С. Энло «Бананы, пляжи и базы» положило начало изучению мировой политики с позиций феминистского подхода. На первый план вышли исследования, устанавливающие взаимосвязь между тендером и международными отношениями: Э. Тикнер «Мировая политика с позиций тендерного подхода», К. Сильвестер «Феминистская теория и международные отношения в эпоху посмодернизма», Ж. Тру «Феминизм в теориях международных отношений», С. Кокбурн «Пространство между нами: согласование тендерной и национальной идентичности в конфликте» и др. Их аргументы повлияли на включение гендерных перспектив в изучение и исследование вопросов мира, безопасности, а также на разработку концепции ФВП. В частности, С. Кокбурн на основе анализа современных политических процессов доказала, что маскулинность и милитаризм - это системы, которые непрерывно создают и подпитывают друг друга: «Эти системы не только являются основой войн, но и образуют порядок, который навсегда нарушит мир своим существованием до и после установления мира» . На основе эмпирического исследования групп женщин по всему миру, объединенных целями противостояния милитаризму, предотвращения войны, стремления к устойчивому миру, С. Кокбурн показывает, что женщины-антивоенные активистки привносят гендерные отношения в картину не как альтернативу, а как неотъемлемую, переплетенную, неизбежную часть одной и той же истории.

В свою очередь исследователи глобального гендерного неравенства С. Петерсон и А. Раньян отмечали, что «события в „реальном мире" не получают должного внимания в андроцентрических отчетах, что делает женщин и гендерные отношения невидимыми». Об этом же размышляла Э. Боулдинг, одна из современных исследователей, показавшая, что не все общества использовали войну как средство управления человеческими отношениями: «...мы застряли в процессе принятия решений полностью милитаризованной концепцией национальной безопасности. А женщины, которые делают всю мирную работу, невидимы».


Успенская Валентина
Козлова Наталия
Феминистская внешняя политика: концептуализация и имплементация понятия

Медикализация — процесс, в ходе которого происходит распространение влияния медицины на все новые сферы общественной жизни, традиционно изучаемый гуманитарными науками (прежде всего, социологией, социологией медицины, социальной философией), стал интересен и лингвистике. Одним из проявлений процесса медикализации является повышенный интерес масс-медиа по сравнению с предыдущими десятилетиями к темам здоровья, болезни, здорового образа жизни. Это связано с различными экстралингвистическими и лингвистическими факторами.

Среди первых можно отметить улучшение качества жизни, общее расширение коммуникативного пространства и технических возможностей распространения информации, повышенный интерес к телесности, телу как объекту пристального медицинского контроля и регулирования, разрушение монополии официальной медицины на диагностику и лечение патологических состояний, активное изучение медицины как социального института, среди последних — обращение к реальным сферам функционирования языка, антропоцентризм, функционализм, экспланаторность.

Медикализация характеризуется «проникновением в массовое сознание медицинского языка и стиля мышления, медицинских концепций и представлений о причинах, формах протекания и лечении болезней, возрастанием зависимости от медицины повседневной жизни и деятельности людей, закреплением медицинских «ярлыков» за некоторыми человеческими свойствами или типами поведения». В результате медикализации человеческая жизнь рассматривается «преимущественно как медицинская проблема, то есть как проблема соотношения здоровья и болезни, человек начинает априори смотреть на себя как на пациента, а человеческое тело и сознание от рождения до смерти становятся объектом пристального медицинского контроля и регулирования. Можно сказать, что медикализация — это процесс патологизации общества, производства пациентского самосознания. Сегодня говорят о медикализации населения, повседневности, детства, сексуальности, наркотизации, медиа-дискурса, климакса (вообще женское тело от начала менструации до менопаузы — привилегированный объект медикализации)».

Термин «медикализация» появился впервые в работе М.Фуко «Рождение клиники» — трактате о развитии медицины как института со времен Нового времени. Основные вопросы относительно этой проблемы поставил Иван Иллич в своей книге «Ограничения медицины. Медицинская Немезида», в которой он открыто говорит об опасностях медикализации общества и ее о возможных последствиях.

<...>

Мы полагаем, что следует различать медикализацию (далее — М1) как неконтролируемый информационный процесс, заключающийся в постоянном привнесении в общественное коммуникативное пространство новых знаний о медицине, болезнях, здоровом образе жизни, и «медикализацию от коммерции» (здесь и далее — М2) — мощную коммуникативную стратегию, нацеленную на формирование в сознании целевой аудитории образа новых патологических состояний, требующих медицинского и медикаментозного вмешательства, что является важным этапом в достижении посткоммуникативного эффекта в медийных медицинских дискурсивных практиках. Так, синдром гиперактивности, депрессия, целлюлит и др. не считались ранее болезнями и лечению не подвергались. Процесс М2 осуществляется через ее первичных (представители медицинского и фармакологического сообщества) и вторичных агентов (журналистское сообщество).


Макарова О.С.
Лингвистический аспект медикализации: постановка проблемы

В теории социального конструирования реальность создается в процессе нашего восприятия ситуации и зависит от ее субъективной значимости. Авторы этой концепции, Питер Бергер и Томас Лукман ― считают, что субъективная значимость ситуации определяет, что мы видим и как реагируем на эту ситуацию.

Когда мы видим то, что мы хотим или ожидаем увидеть, мы вовлечены в социальное конструирование реальности. Так, например, изучение бездомных показывает, что социальный работник видит их жизнь, как полную кошмара — грязь, алкоголизм, брань и т. д. Сами участники ситуации воспринимают свою жизнь совсем иначе, например, как «творчески духовную, где все люди братья».

Отмечу, что одним из ранних феминистских исследований в области социологии семьи было исследование Джесси Бернард «Будущее брака» с использованием интеракционистского подхода. Проведя множество интервью, она доказала, что существует не один, а два брака — мужской и женский, так как каждый из супругов воспринимает свою семейную жизнь неодинаково и чувствует себя в ней поразному.

Важное положение, высказанное Бергером и Лукманом, состоит в том, что люди, которые имеют в обществе престижные статусы и власть, имеют возможность контролировать, как другие люди определяют «реальность». Мощным средством такого конструирования реальности для других сегодня являются средства массовой информации. Сквозь призму теории социального конструирования реальности гендер означает конструирование социальных различий между женщинами и мужчинами, девочками и мальчиками с целью установления власти над женщинами и обесценения женщин. Фактически
конструирование гендера происходит не только в каждодневном общении, но и на уровне идеологии. Именно из средств массовой информации мы узнаем, кто есть «настоящие» мужчины и «настоящие» женщины. Примером может служить динамические изменения образов женщин и мужчин в средствах массовой информации советского и постсоветского периода.

Этнометодология — это изучение общепринятых значений и предположений, которые обычные люди используют для того, чтобы ориентироваться в повседневных ситуациях. Изучение общения людей происходит с помощью наблюдения и анализа их разговоров. Кроме того, автор метода, Гарольд Гарфинкель, предлагает «провокационную стратегию» для прерывания привычных правил и форм общения с целью выявления того, что подразумевалось (хотя и не проговаривалось) в общении, т. е. неформальных правил общения. Известный пример из американской культуры: на вопрос «Как поживаешь?» принято отвечать условно или просто кивнуть. Если (как в опыте Гарфинкеля) человек начинает рассказывать, как он действительно поживает (т. е. нарушает негласные правила), возникает недоумение. На использовании данного метода основана работа «Создание гендера» К. Уэст и Д. Зиммерман. Авторы, в частности, показывают, как происходит «рутинное производство гендера в каждодневном общении людей», как непросто сломать стеореотипы «женского» и «мужского», «мальчика» и «девочки». Причем, создание гендера — это не просто стереотипизация по признаку пола, но и возможность обесценить женское. Авторы полагают, что такое рутинное производство гендера «легализирует различия» между женщинами и мужчинами, поскольку эти различия наделены «смыслом естественности и правоты». Они полагают, что для того, чтобы усовершенствовать несправедливые гендерные отношения в обществе, недостаточно их устранить на институциональном уровне, необходимы изменения в каждодневном взаимодействии людей

<...>

Как отмечает Шерри Горелик, феминистская методология в 70-х годах была направлена против позитивистского тезиса о возможности сбора «объективных фактов», не связанных с мировоззрением ученого. Более того, феминистская методология была ориентирована на акцентирование пола исследователя(льницы) и исследуемого(ой); на использование индукции, а не дедукции; на анализ скорее процессов, чем структур. Задача ученых состояла в «предоставлении слова» женщинам, причем не только с целью описания их угнетенного положения, но постановки вопросов о его изменении.

Применительно к социологии этот подход наиболее подробно описан в работах Дороти Смит. Она отмечала, что традиционная «мужская» социология говорит на языке, который совершенно не согласуется с тем миром, в котором живет женщина. Сам по себе женский опыт выступает как «радикальная критика социологии». Даже когда традиционная социология изучала типично женские сферы частной жизни (рождение и воспитание детей, аборты), она описывала их с точки зрения мужчин и на языке мужчин. Задача же феминистской социологии, по ее мнению, состоит в том, чтобы увидеть окружающий мир «изнутри» и описать проблемы женского каждодневного проблематичного существования.

Ш.Горелик отмечает по этому поводу, что «предоставление права голоса» явилось существенным достижением на пути развития феминистской теории, означавшей переход от критики основного направления социологии (mainstream)к поиску социальной теории, освобождающей женщин. Вместе с тем, считает она, наиболее радикальные эмпирические формы феминистской критики имеют свои недостатки, которые угрожают ограничить феминистски ориентированную социологию рамками конкретной изучаемой социальной среды. Так, например, использование таких исследовательских методов, как интервью, включенное наблюдение или устное описание прошлого, несомненно, помогает увидеть мир глазами изучаемых людей, однако, в этом случае отражение окружающей действительности может быть ограничено личными ощущениями и не может дать им представление о том, чего они еще не знают.

«Развитие самосознания», являющееся одновременно исследовательским методом и видом политической активности, несомненно, помогает женщинам выразить свои неосознанные идеи и представления. Однако «предоставление права голоса» является явно недостаточным, поскольку первопричины проблем зачастую очень «тщательно скрыты» от респондентов. Она ссылается на классический труд Карла Маркса «Капитал», подчеркивая тот факт, что наиболее фундаментальные социальные отношения и связи имеют место «за спиной» людей. Это означает, что первопричины дискриминации скрыты от глаз людей не только посредством идеологических структур, но и с помощью внутренне противоречивой повседневной жизни. Видимость противоречит действительности: наемные работники зависят от своих работодателей, поскольку те обеспечивают им занятость и выплачивают заработную плату, хотя на самом деле именно люди труда, производя ежедневно прибавочную стоимость, зарабатывают средства, из которых им выплачивают зарплату, а также создают материальные ценности, способствующие продолжению их эксплуатации капиталистами. Считается, что «развивающиеся» страны зависят от «развитых» стран — поставщиков высоких технологий и инвестиций. Вместе с тем, последние в гораздо большей степени зависимы от колоний, поскольку получают от них сырье, дешевую рабочую силу и рынки сбыта своей продукции. Считается, что жены зависят от собственных мужей в плане материальной помощи и защиты, в действительности же мужья пользуются их неоплачиваемым домашним трудом и получают от них эмоциональную поддержку. То есть, каждая из вышеупомянутых форм зависимости, отмечает она, в значительной степени имеет обратный характер, но те, кто от нее страдают, как правило, не замечают этого


Т. А. Гурко
Феминистская перспектива в социологии

У меня нет статистических данных на этот счет, но если можно хоть как-то полагаться на свидетельства, то похоже, что вызванные стрессом болезни являются распространенным следствием бредовой работы. Я прочел множество рассказов о депрессии и тревоге, которые сочетаются с физическими симптомами разнообразных болезней, начиная с синдрома запястного канала, который загадочно исчезает, как только человек уходит с работы, и заканчивая чем-то похожим на аутоиммунное расстройство.

<...>

Энни была убеждена не только в бессмысленности собственной работы, но и в том, что ее компания в целом не должна существовать. В лучшем случае это была работа костыльщика в гигантских масштабах – частичное решение проблем, созданных американской системой здравоохранения, печально известной своей дисфункциональностью. Но, конечно, никому не разрешалось обсуждать такие вопросы в офисе. В офисе никому не разрешалось вообще ничего обсуждать. Физическая изоляция дополнялась изоляцией социальной. Каждый был вынужден стать небольшим пузырем для самого себя.

В таких небольших группах с выраженным неравенством могут происходить странные вещи. В 1960-е радикальный психоаналитик Эрик Фромм впервые предположил, что «несексуальные» формы садизма и некрофилии пронизывают повседневную жизнь в крайне пуританских и иерархических средах[109]. В 1990-е социолог Линн Чансер соединила эти идеи с идеями феминистского психоаналитика Джессики Бенджамин и разработала теорию «садомазохизма в повседневной жизни».

Чансер обнаружила, что, в отличие от представителей настоящей БДСМ-субкультуры, которые полностью осознают, что они играют в выдуманные игры, предположительно «нормальные» люди в иерархической обстановке часто застревают в некой патологической разновидности тех же садомазохистских отношений. «Нижний» отчаянно борется за признание, которое по определению никогда не сможет получить, а «верхний» идет всё дальше и дальше, чтобы доказать, что он доминирует, хотя это в конечном счете ложь и оба участника об этом знают. Если бы «верхний» действительно был таким всемогущим и уверенным в себе хозяином, каким он притворяется, ему не пришлось бы идти на такие дикие меры, чтобы добиться признания своей власти над «нижним».

И конечно, существует еще одно, самое важное, различие между выдуманной садомазохистской игрой (люди, которые этим занимаются, в самом деле называют это игрой) и ее несексуальным воплощением в реальной жизни. В игровой версии все параметры заранее определяются по взаимному согласию; обе стороны знают, что игру можно прекратить в любой момент, просто назвав заранее оговоренное стоп-слово. Например, просто скажи «апельсин», и твой партнер сразу же перестанет капать на тебя горячим воском и превратится из порочного маркиза в заботливого человека, который хочет убедиться, что не причинил тебе вреда. (На самом деле можно утверждать, что удовольствие «нижнему» приносит во многом именно осознание того, что он может по своей воле совершить это превращение.)

Именно этот аспект отсутствует в садомазохистских ситуациях в реальной жизни. Ты не можешь сказать «апельсин» своему боссу. Руководители никогда не обговаривают заранее, каким образом работников можно и нельзя наказывать за разные виды проступков. Даже если работнице, как в случае с Энни, делают выговор или унижают ее иным образом, она понимает, что ничего не может сделать или сказать, чтобы это остановить: нет никакого стоп-слова, кроме, возможно, «я увольняюсь».

Однако если работник произнесет эти слова, то он не просто прекратит унижения – он разрушит сами рабочие отношения. Вполне возможно, это приведет к тому, что ему придется играть в совсем другую игру, в которой ты отчаянно рыщешь в поисках какой-нибудь еды или ищешь деньги, чтобы тебе не отключили отопление.

Я считаю, что сама бессмысленность бредовой работы приводит к усилению садомазохистского элемента, который потенциально всегда присутствует в иерархических отношениях. Иногда этого не происходит: некоторые руководители великодушны и добры. Но если нет ощущения общей цели, если нет никакой причины верить, что действия коллектива улучшают жизнь тех, кто находится за пределами офиса, или вообще оказывают на них хоть какое-нибудь заметное влияние, то не остается ничего, кроме офисной политики, и потому все мелкие унижения и обиды, вся тоска и жестокость офисной жизни будут усугубляться.


Дэвид Гребер
Бредовая работа. Трактат о распространении бессмысленного труда

Продолжу про материалы к антипси- дискуссии. Как я уже упоминала, я учусь на второй ступени программы по Интегративной психотерапии в Австрии. Среди прочего, у нас есть список обязательной литературы, которую нужно прочитать и обсудить на ридинг-группе.
Первой книгой к обсуждению мы с соученицами выбрали добротное толстое Руководство по интегративной терапии Антона Ляйтнера и Клаудии Хёфнер.
Книга состоит из 10 глав, из них две посвящены теории гендера. В числе прочего освещается история женского движения, феминистские эпистемологии, обсуждается, как менялась концепция патриархата, осуждается гетеронормативность. Подробно и не торопясь рассматривают интерсекциональность и квир теорию, обильно цитируя Джудит Батлер. Обсуждают концепции гегемоной маскулинности, гомосоциальность. Цитируют Симону де Бовуар, Сьюзан Фалуди, Лору Браун, вообще раздел литературы интересный.
Подробно рассматривается концепция «doing gender», где гендер понимается как процесс, проходящий на основе совокупности биологических характеристик, социальных представлений о женственности и мужественности и социальных взаимодействий.
А теперь немного цитат в моем переводе:
"Гомосоциальность изначально означает, что люди в основном любят окружать себя людьми, похожими на них самих. Имеется в виду взаимная ориентация представителей одного пола и исключение представителей другого пола из определенных видов деятельности и социальных пространств. Речь идет о форме отношений, в которой
традиционно укрепляется мужское доминирование и усиливается сплоченность между мужчинами."
"Фундаментальным принципом конструирования и воспроизводства мужественности
является двойная дифференциация, которая приводит к отношениям доминирования
над женщинами и другими мужчинами" (Meuser 2001, Bourdieu 1997)
"В 1977 году Фолькер Элис Пилгрим написал Манифест свободного
мужчины, в котором он определил мужское начало как состояние болезни"
«До середины XX века из-за систематического исключения женщин из университетов исследования в основном были андроцентрическими исследованиями, проводимыми мужчинами о мужчинах для мужчин (Brandes 2002). Мужские взгляды считались общими, универсальными, а женские — отклонением от нормы (Sauer 2006). Здесь речь идет о «male bias», то есть центрированном на мужском взгляде толковании жизненных обстоятельств и условий социализации»
Обсуждение дискурсов маскулинности:
"1. Дискурс маскулинизма с его идеализированным представлением о традиционных
представителях мужественности как о существах, движимых инстинктами" (Bürger 1990, 1991,1992; Stern 1991),
2. Дискурс различия с его поиском аутентичной мужественности с помощью легенд, мифов, притч и обрядов посвящения (Bly 1991; Keen 1992), а также
3. Дискурс дефицита, в котором мужчины описывались как неполноценные существа
и требовалась их частичная феминизация (Jokisch 1982; Wieck 1990)".
"Строгое противопоставление подходов «природа» и «воспитание» (природа против культуры) с точки зрения теории социализации несостоятельно. Вместо этого развитие человека всегда следует рассматривать в контексте социально-экологических отношений и
индивидуального опыта взаимоотношений как продукт непрерывных процессов социального конструирования."
"Здоровье и болезнь во многом определяются тем, как человек сам себя чувствует и как его состояние оценивают другие. На это сильно влияют господствующие в обществе представления: в каждую эпоху существуют свои взгляды на психические расстройства, и эти взгляды связаны с властью — они определяют, кого считать больным и как с ним обращаться."
"Особенно при работе с жертвами насилия становится очевидным, что «частная» и интимная жизнь пациентов пронизана разнообразными властными отношениями. Здесь требуется пристрастность, когда терапевт занимает четкую позицию, называя и осуждая
насилие", то есть вполне официально прописано - никакой "нейтральности"!
"Гендерная принадлежность различных сфер труда также является актуальной темой
для психотерапии: по мнению Беккер-Шмидт (2008), двойная нагрузка на женщин в
виде оплачиваемого труда и неоплачиваемого ухода за детьми и домашнего