И тут мы перейдём к гендеру. Была у меня идея о том, что мы существуем внутри нашей дискурсивной формации, внутри способа говорения мира, который разделяем и который заложен в языке. Есть такая вещь, которую я назвала «мелодраматической модальностью», позаимствовав термин у театральных критиков и кинокритиков, когда они, исследуя мелодраматическое, утверждали, что это не жанр, а способ видения. В начале 1990-х годов мы с Натальей Михайловной Герасимовой делали книжку «Городская баллада и жестокий романс», и у нас случилось странное несовпадение. Никто не знает фольклор, никто не читал былин — не никто, но очень мало, всего несколько процентов русскоговорящего населения. Никто не знает, как они выглядят, а вот балладу с романсом знают все, и чаще всего, говоря про фольклор, думают именно про эту форму: «Как на кладбище Митрофановском отец дочку зарезал свою». «На паперти плачущая старушка», «По Дону гуляет казак молодой», вот всё это. Мы эти тексты опубликовали, долго их анализировали, но что не укладывалось в голове? Оказалось, что именно эти сюжеты сшивают всё общество, пластинка ли это поёт, Каменский ли пересказывает и ставит… И эти сюжеты и этот способ говорения оказывается общим. Например, современные российские сериалы пытаются выскочить из мелодраматического, но при этом в какой-то момент всё равно появляется «женщина в трудных обстоятельствах», оклеветанная жена или что-нибудь в этом роде. Так вот, когда я анализировала эти конфликты, то мужские и женские позиции не совпадали только в одном: мужской выбор внутри мелодраматической модальности или, можно сказать, реальности — это выбор между принадлежностью к мужской группе и любовный или семейный выбор, который всегда будет вторым и который всегда будет оценён негативно. «Нас на бабу променял» и бултых княжну в «набежавшую волну».

<В балладах> бывают и зарезанные матери, но чаще - отцы. Хотя наше прекрасное наследие даёт не отцеубийство, а сыноубийство, и это тоже существует внутри этого дискурса, потому что Иван Грозный убивает своего сына, Сталин делает так, что его сын убит, Пётр I убивает своего сына, Илья Муромец, опять-таки, убивает своего сына. Это располагается внутри сюжета. Но если посмотреть на то, почему они убивают своих сыновей, то там всё равно будет лояльность своей мужской группе и неким ценностям своей группы - братвы, партии и так далее. Есть я и моя мужская принадлежность — группа, и есть мой отдельный выбор, за который я буду наказан, если я его совершил. И это тоже такое специальное тяжёлое наследие, потому что из этого довольно сложно выйти, потому как домохозяйство не построишь, если всё время будешь находиться на стороне партии, группы, шайки, сообщества и корпорации, а не на стороне того дома, который ты выстраиваешь, и это тоже любопытно.

Я сейчас читаю очень интересную книгу американского психолога (Джудит Герман. Травма и исцеление: последствия насилия – от абьюза до политического террора., М., 2022) которая исследует ПТСР в истории, когда такой диагноз, посттравматическое расстройство, возник. В частности, она описывает ситуацию Первой Мировой войны, британскую ситуацию, и рассматривает конкретного человека, который будучи на фронте, публично высказался пацифистским образом и практически мог быть обвинён в предательстве. Он был отправлен в психиатрическую больницу, для того чтобы его исследовали, но важно то, что через какое-то количество времени он вернулся на фронт, оставаясь убеждённым пацифистом. Но он вернулся и ровно из-за того, что существуют его товарищи, которые находятся в этой ситуации, и фронтовое братство оказывается ценнее и важнее твоих убеждений. И это означает, что история про лояльность к группе — это очень сильная вещь, которая появляется в ситуации войны вот таким вот образом. И не только войны, собственно говоря, разве вся история тюрьмы не такая же? Там же тоже есть общак, организации и лояльность, хотя тут тоже стоит подумать, чем мафия отличается от корпорации и чем корпорация отличается от солдатского братства. Это тоже форма лояльности сообществу со своей ценностью, которая предполагает изменение поведения каждого и свой собственный внутренний контроль за поведением в отношении к твоей группе. Но что касается женщин, то у них такого не было, то есть в этих мелодраматических текстах женщина должна быть лояльна только семье. И как только она не лояльна ней, то у неё что-то нехорошее и случается, то есть она должна быть верна своему семейному предназначению, будучи матерью.


Светлана Адоньева
Хаос и новый договор

Сибил сидит на переднем сиденье машины рядом с Гарольдом. Она вне себя от ярости. Они потратили уже целых полчаса, пытаясь найти расположенную неподалеку улицу. Сибил злится не потому, что они не могут найти эту улицу, а потому что Гарольд пытается отыскать ее сам, не желая останавливаться и спрашивать кого-либо. Сибил злится, потому что рассматривает его поведение со своей позиции. Если бы за рулем сидела она, то сразу, когда она поняла, что не знает дороги, остановилась и попросила, чтобы ей кто-то помог и сейчас они уже сидели бы у своих друзей вместо того, чтобы ездить по кругу и зря тратить время. Сибил не смущается, когда ей нужно что-то узнать у незнакомых 80 людей, и поэтому ей непонятно поведение ее мужа. Но с точки зрения Гарольда, лучше ездить кругами, но найти правильное направление самому. Ему неприятно, когда приходится прибегать к помощи кого-либо, поэтому он всегда старается избежать этого и сохранить статус мужчины, который может полагаться только сам на себя.

Почему существует так много мужчин на свете, которые не желают спрашивать и узнавать о подобной информации? Но тогда у нас возникаем совершенно правомерный вопрос, почему совершенно по-иному ведут себя многие женщины? Здесь задействован парадокс независимости и опоры на собственные силы, и появляются два одновременные и разные метасигнала, когда запрашивается и дается информация. Большинство мужчин фокусируется на одном сигнале, а женщины совершенно на другом. Когда вы сами предлагаете информацию, то она содержит в себе сигнал и сообщение. Но тот факт, что у вас имеется эта информация, а у спрашивающего — нет, также способствует посылу метасигнала превосходства.

Если отношения в своей основе является иерархическими, тогда человек, обладающий информацией, как бы поднимается по лестнице еще на одну ступеньку, потому что обладает большими знаниями и компетентностью. С подобной точки зрения нужно найти самому дорогу, чтобы сохранить собственную независимость, которую мужчины считают неотъемлемой частью самоуважения. Если самоуважение может сохраниться за счет лишних километров пути — что ж, игра стоит свеч.

Так как метасигналы и откровения не выражаются слишком явно, о них вообще сложно рассуждать. Когда Сибил спрашивает Гарольда, почему нельзя остановиться и узнать у кого-либо правильную дорогу, он не может ей четко ответить. Он говорит, что не имеет смысла никого спрашивать, потому что люди могут точно не знать, где расположена нужная им улица и послать их в неправильном направлении. Теоретически все правильно. Существует множество стран, как например, Мексика, где вам могут указать неправильное направление) но ни в коем случае не отказать в нужной вам информации.

Но Сибил не устраивают подобные объяснения — она их просто не понимает. Сибил ясно, что кто-то действительно может дать им неправильный ответ, однако это может случиться весьма редко. Но если даже произойдет подобная вещь, они не будут в худшем положении, чем то, в котором они находятся сейчас. Их различные подходы к этой проблеме можно объяснить следующим: Сибил считает, что если человек не знает правильного ответа, он просто скажет: "Я не знаю". Это же так легко! Но Гарольд считает унизительным отвечать: "Я не знаю", и поэтому уверен, что ему могут показать неправильное направление.


Дебора Таннен
Ты меня не понимаешь

Сегодня в своей родной Польше Ирена Сендлер — настоящая героиня, хотя и с относительно недавнего времени. Ее история, как и многие подобные истории, оказалась в Польше похоронена на десятилетия. Вместе со своими друзьями и группой преданных соратников Ирена Сендлер проносила детей из варшавского гетто в чемоданах и деревянных ящиках мимо немецкой охраны и предателей из еврейской полиции. Она выводила детей через грязную, наполненную опасностями городскую канализацию. Она работала вместе с еврейскими подростками — часто девочками четырнадцати-пятнадцати лет. Позже многие из них храбро сражались и погибли во время восстания в гетто. И через все это она пронесла любовь к мужчине-еврею, которому она и ее друзья всю войну помогали скрываться. Она была поистине несгибаемым человеком, хотя внешне казалась всем маленькой и хрупкой. В самом начале войны ей не было и тридцати, но сражалась она с пылом и находчивостью опытного генерала, превратив множество обычных людей, прежде разделенных религией и национальностью, в преданных солдат.

До того как ее арестовало и подвергло пыткам гестапо, Ирене Сендлер удалось спасти жизнь более чем двум тысячам еврейских детей. Постоянно рискуя своей жизнью, она вела список их имен, чтобы после войны родители смогли их найти. Конечно, она не могла знать, что около девяноста процентов их семей погибнут, большинство — в газовых камерах Треблинки. Она, разделяя социалистические и леворадикальные идеи, ставшие ее жизненными ценностями, также не могла представить, что после войны ее дети станут жертвами советского коммунистического режима из-за ее действий во время войны.

Но притом что Ирена Сендлер безусловно является героиней — женщиной немыслимого морального духа и неимоверной смелости, — она не была святой. Сделать Ирену святой, рассказывая историю о ней, значит упростить ее противоречивую человеческую натуру. Всякий раз во время моих исследований и интервью в Израиле и особенно в Польше те, кто пережил войну в Варшаве, говорили мне одно и то же: «Я не люблю обсуждать то время с кем-то, кто не жил тогда, поскольку они не поймут, в каких условиях людям приходилось принимать решения и какую цену приходилось платить за них». Любовь Ирены к жизни была безудержной и неуправляемой, и она всегда боролась с осознанием того, что была неважной женой и не самой лучшей дочерью. Она оставила свою больную, немощную мать в серьезной опасности, скрывая от нее риск, которому подвергала их обеих. Она была отчаянной, подчас близорукой, ставила абстрактное выше конкретного, будучи иногда невероятно эгоистичной в своем альтруизме. Когда пришло время, она стала такой же рассеянной матерью. Ирена Сендлер одновременно была героиней — хотя она ненавидела это слово — и обычным человеком со своими недостатками. Но также она была наделена столь мощным ощущением цели и собственной правоты, что могла убеждать на собственном примере тех, кто был вокруг нее, вместе делая нечто достойное и смелое, становиться лучше, чем они стали бы в иных обстоятельствах.


Тилар Маццео
Дети Ирены. Драматическая история женщины, спасшей 2500 детей из варшавского гетто

В контексте развернувшегося обсуждения еще хочу добавить.
Обратите внимание, как быстро "Одна/две/десять женщин не приняли меня в какое-то локальное сообщество или сказали что-то грубое" превращается во "Все радфем...", однако, когда несколько миллионов мужчин на постоянной основе делают что-то ужасное, это все еще "Не все мужчины".
Женщин по всему миру принуждают - физическим, экономическим и психологическим насилием, в том числе на государственном уровне - к вредным и опасным практикам, и на этом фоне годами продолжается дискуссия о радфем, которые кого-то якобы к чему-то жестко принуждают, хотя какая власть у радфем, я вас умоляю. Все "радфемское принуждение" заканчивается, когда вы закрываете телегу или вкладку браузера.
Словом, мне кажется, хорошо бы поразмышлять не столько о том "Тварь я дрожащая или радикальная феминистка", сколько о том, почему мужское насилие мы даже с какой-никакой фемоптикой считаем неизбежностью бытия, сквозь которую привычно лавируем, а отказ женщин от общения (в частной жизни или составе сообщества) считываем как агрессию и принуждение.

Говорила, говорю и буду говорить: одно из самых эффективных упражнений (если не самое) в борьбе с внутренней мизогинией — соблюдение правила "Не обсуждать женщин". Никаких женщин.

Да, вообще не обсуждать. Не упоминать. Не комментировать. Ни прямо, ни косвенно, ни иносказаниями, ни эвфемизмами. Если очень хочется, то можно выкопать ямку и поорать туда. Создать чатик на троих и там сцеживать яд. Написать на бумажке и сжечь (бумажку, не женщину).

Публичное обсуждение женщин создает небезопасную среду для любой из нас. Сегодня ты видишь, как обсуждают личную жизнь незнакомой тебе женщины, завтра так же будут обсуждать твою. Это страшно, это пугает, это останавливает от того, чтобы высказываться. Кому это нужно? Никому это не нужно. Точнее, мы точно знаем, кому, но это не нам, не женщинам.

Поэтому еще раз, в который уже раз призываю всех отказаться от практики обсуждения женщин, даже там, где это больше не запрещено правилами.

Феминизм, который отстаивает право на сестринство, не включает в себя ВСЕХ женщин. Увы, даже не обсуждая женщин, мы понимаем, что в жизни каждой из нас есть те, кто нам неприятны, и никаких социальных связей с ними построить невозможно, а классовая солидарность с ними изрядно подпорчена личным опытом.

Феминизм, который основан на "выстраивании связей между женщинами", оставляет таких женщин за бортом. Потому что связь оказывается первичнее борьбы с угнетением.

Если говорить о гендерном разделении организации потребления внутри семьи, можно выделить несколько моделей. Первая модель - традиционная, когда женщина отвечает за организацию быта и, в том числе, за обеспечение одеждой всех членов семьи:

У меня жена хорошая, она мне помогала все покупать, понимаешь. И она знала, сколько это стоит, есть у нас деньги или нет денег. Очень важно правильно выбрать себе жену… Я всю зарплату отдавал жене, а потом говорил: «Слушай, мне надо вот это», - а она уж думает, есть у нас деньги или нет
(ПМА-1: Константин).

Эту форму внутрисемейной специализации можно встретить в различных возрастных группах. В интервью встретилась цитата 30-летнего неженатого информанта, за гардероб которого частичную ответственность несла его мать. В интервью мужчины время от времени жаловались, что им не нравится шопинг, и они предпочли бы провести время как-то иначе, отрицая факт, что шопинг может быть не просто развлечением для женщины, но и работой, которую она выполняет за двоих или за всю семью.

Вторая модель - эгалитарная, когда мужчина и женщина делят связанные с организацией потребления обязанности:

У меня - так: говорю мужу, что мне нужно платье купить, и когда он пойдет мимо магазина – зайдет, посмотрит, скажет, где неплохие есть, куда можно сходить. В магазин затем иду только с ним, потому что я люблю знать, где и как у меня не только спереди, но и сзади
(ПМА-1: Елена).

Следующая модель - независимая, когда человек сам отвечает за свой собственный гардероб, покупки и т.д., имеет отдельный бюджет, но, в то же время, может обсуждать покупки с другими членами семьи. Обратная ситуация, когда мужчина берет ответственность за организацию потребления, шопинг и т.п. также встречалась в интервью, хотя и была скорее нетипичной. Такая модель была озвучена в интервью молодой матери, чей муж взял на себя обязанности, связанные с покупками, пока ребенок был маленьким. Тем не менее, мужчина не говорил о покупке одежды для жены – только о еде и товарах для ребенка и для дома

<...>

Стоит отметить, что интервью мужчин об одежде оказались неожиданно достаточно детальными и информативными, иллюстрируя факт, что мужчины из среднего класса являются квалифицированными потребителями, осведомленными в различных связанных с потреблением сферах. Отчасти этому способствует развитие медиа для мужчин: если в советском обществе дискурс о моде для мужчин был довольно ограниченным, большое количество глянцевых журналов дают современным мужчинам возможность полноправно участвовать в этой сфере. В целом, мужчины говорили о том, что они скорее ориентированы на результат, чем на процесс, если речь идет о шопинге; они получают удовольствие от шопинга, если он отвечает их ожиданиям; молодые девушки отметили, что не знают мужчин, которым на самом деле бы не нравился шопинг; мужчины являются поклонниками универмагов, где на одном этаже можно купить весь гардероб – это помогает сохранить время и усилия; мужчины полагают, что по сравнению с 1990-ми годами их стиль претерпел заметные позитивные изменения: от спортивных костюмов к разнообразию, и этому факту посвящена значительная часть интервью мужчин; мужчины, как и женщины, используют различные ресурсы для получения информации о товарах: Интернет, мужские журналы, деловые журналы и газеты. Как и женщины, мужчины, которые работают в бизнесе, демонстрируют детальную осведомленность в вопросах деловой одежды и дресс-кодов.


Ольга Гурова
Cоциальные различия в потреблении одежды в Санкт-Петербурге и Новосибирске

Хотела написать зеркалочку, но поняла, что даже подобрать нечего - нет у мужчин тяжких гендерных процессов, хоть отдаленно сравнимых с беременностью и родами по уровню рисков, боли, длительности, вреда для здоровья и пожизненных последствий. Даже пресловутое "по яйцам" слишком краткосрочно (но для них уже является мерилом боли).

Хотя.. есть и у них один пыточный процесс.. Достаточно сказать:

«Женщины по природе сильнее ментально и эмоционально, многозадачнее, лучше обучаемы, умеют себя контролировать, не подвергают цивилизацию геноциду и уничтожению через войны, инквизиции и рабство, не насилуют детей, травмируя целые поколения. И вообще каждая женщина как единица намного значимее для существования человечества, чем особи, от которых достаточно ложки мутной жижи на толпу и немного силы для переноса тяжестей»

- взять попкорн и наблюдать за мужскими корчами.


Helena Viks

Возможность работать едва ли означает «освобождение» женщины. Огромное количество женщин уже работает, но из них лишь малая часть зарабатывает достаточно для экономической независимости; большинство работающих женщин остается точно так же зависимо от мужчин, как и прежде. Причина в том, что наемный труд построен на сексистских условностях. Сексистское разделение труда подтверждает и укрепляет колониальный статус женщин. Женщины не получают выгоду от участия в современном труде на тех же условиях, что мужчины. Они играют вспомогательную, второстепенную роль в экономике. То, что они делают «в мире», обычно воспроизводит их образ «домашних» существ, то есть обслуги и воспитательниц; их считаются непригодными для больших исполнительных обязанностей. Нельзя говорить об экономическом освобождении женщин, до тех пор пока они не имеют возможности заниматься всей той же деятельностью, что и мужчины, на тех же условиях (в смысле как заработной платы, так и требований и рисков), — таким образом отказываясь от прерогатив дурочек, маленьких девочек или служанок. Их экономическое освобождение необходимо не только для психологического и морального благополучия отдельных женщин. До тех пор пока они не станут важной частью экономики не только в качестве трудового резерва, но и в силу того, что многие из них обладают основными профессиональными и исполнительными навыками, женщины не смогут обладать политической властью, а именно контролировать институции и влиять на общественные перемены в ближайшие десятилетия. Еще раз: освобождение — значит власть или же не значит ничего существенного.

Понятие «сексуального освобождения» видится мне еще более туманным. Многовековой двойной стандарт, который приписывает женщинам меньше сексуальной энергии и желаний, чем мужчинам (и наказывает за поведение, простительное для мужчин), очевидно призван держать женщину на своем месте. Но требовать, чтобы женщины имели те же привилегии в сексуальных экспериментах, что и мужчины, недостаточно, поскольку сама концепция сексуальности является инструментом угнетения. Большинство сексуальных связей служат отражением системы взглядов, подавляющих женщин и наделяющих мужчин привилегиями. Просто снять ограничения с сексуальной экспрессивности женщины — это пустая победа, если сексуальность, которую она теперь свободна исследовать, остается той же самой сексуальностью, которая объективирует женщин. Нравы нового городского капиталистического общества в последнее время становятся, по всеобщему признанию, более «свободными» и меньше наказывают женщин за сексуальную активность вне уз моногамного брака. Но эта более «свободная» сексуальность воплощает ложную идею свободы, а именно право каждого человека — в течение короткого времени — эксплуатировать и дегуманизировать другого.

Без изменения в нормах сексуальности освобождение женщин — это бессмысленная задача. Секс сам по себе не освобождает женщин. Как и большее количество секса.


Сьюзен Сонтаг
Третий мир женщин

у Жизель Пелико вышло еще одно интервью, тоже подробное, там ужасающие детали, которые я не буду пересказывать — можно прочитать с онлайн-переводчиком. Но вот это хочу отметить отдельно, оно жизнеутверждающее:

Во Франции жертвы сексуализированного насилия имеют право на защиту своих данных во время суда. Но вы приняли чрезвычайно смелое решение отказаться от анонимности, позволив провести открытое разбирательство. Можете ли вы рассказать мне о том, как приняли это решение? Как вы поняли, что хотите, чтобы об этом узнал весь мир?

Мне понадобилось четыре года, чтобы принять это решение. Я хотела закрытого судебного процесса, я не хотела, чтобы люди знали, кто я, я хотела, чтобы на этом процессе были только насильники и их адвокаты. И однажды моя дочь сказала мне: «Мама, ты оказываешь им огромную услугу. Подумай об этом». И это заняло четыре года, но однажды я пошла гулять в одиночестве и поняла, что она права. Когда мы носим этот стыд с собой, это добавляет оскорбление к травме, как будто тебя осуждают дважды, потому что ты продолжаешь причинять себе эту боль. Борьба с этим стыдом на индивидуальном уровне, отказ от него также означало работу для общества.

Я поняла, что приняла правильное решение, когда 2 сентября вошла в зал судебных заседаний с 51 подсудимым и их 45 адвокатами. Журналисты уже были в зале, но они знали, что скоро им придется уйти. Никто не ожидал того, что должно было произойти. Когда судья сказал: «Дамы и господа из прессы, это закрытое заседание, пожалуйста, покиньте зал», мои адвокаты встали и сказали: «Ваша честь, наша клиентка отказывается от своего права на закрытое судебное разбирательство». И тогда я увидела, как на меня смотрит защита. Они смотрели на меня так, как будто говорили: «Она осмелилась это сделать!». Подсудимые тоже смотрели на меня вызывающе, с чем-то в глазах. Для меня как жертвы это было ужасно. Я сказала себе: «Держись, дорогая, ты дойдешь до конца». И я держалась, но они заставили меня за это заплатить. Они назвали меня соучастницей, сказали, что я дала согласие, меня подозревали. Они пытались убедить суд: «Если она здесь, то она должна нести ответственность за то, что произошло. Наши клиенты не виновны в том, что сделали». Могу вас заверить, что я ни разу не дрогнула. Я держалась до самого конца. Для этого нужна смелость. Надо быть сильной.

Одним из самых трогательных моментов на суде были женщины, которые приходили поддержать вас. Каждый день они аплодировали, скандировали. И вы получали письма. Что вам говорили?

Я думаю, что этот суд отразил их страдания. Они узнали в этом себя, и мой суд был также способом восстановить справедливость по отношению к ним. Сначала я решила появляться там только две недели, но потом, поскольку я видела их каждое утро, когда приходила, я почувствовала ответственность довести дело до конца. Они приходили рано, шел дождь, было холодно, и я видела, как эти женщины ждали, когда откроются двери суда. Это глубоко тронуло меня. Их присутствие снаружи здания смягчало то, что происходило со мной в зале суда, и я благодарила их за это.

Я получила тысячи писем со всего мира, что также удивило меня. Конечно, не все эти женщины были жертвами, но в письмах было много страданий. Они благодарили меня за то, что я говорила об этом, потому что теперь они тоже не боялись этого делать. Я получила так много сообщений от женщин, которые говорили мне: «Благодаря вам я подам заяление. И это не будет закрытый судебный процесс». Некоторые даже сказали мне: «Я собираюсь развестись, я собираюсь уйти от мужа». Это тоже было удивительно. Я думаю, что целые поколения женщин были запуганы, и этот процесс позволил этим женщинам говорить открыто.

https://www.nytimes.com/2026/02/13/magazine/gisele-pelicot-france-rape-case-story.html

Несмотря на доброжелательную атмосферу домашних родов, которую создавали домашние в дворянской среде, и мужчины, и женщины воспринимали роды как пограничное (жизнь/смерть) состояние, причем - как и в традиционной культуре - роды воспринимались скорее как умирание, а не возрождение.

«Вот так, должно быть, умирают!» - размышляла, рожая третьего ребенка, молодая дворянка. «О, это были страшные мучения, я молила Бога, чтобы мне умереть поскорее», - описывала свое состояние другая. Л.Д. Менделеева-Блок именовала роды пыткой: «Четверо суток длилась пытка. Хлороформ, щипцы, температура сорок, почти никакой надежды... Я думала: «Если это смерть, как она проста.». А.Г. Достоевская, рожая первенца, была уверена, что находится «на пороге смерти». А.А.Знаменская, будучи в пятый раз беременной, признавалась: «Нынче мне часто является мысль о смерти. Не суждено ли мне умереть нынешними родами?... Умирать хорошо... Как не хочется умирать». Иные образованные женщины, адекватно оценивая опасность, в преддверии родов составляли завещание и, ища понимания и сочувствия у мужей, признавались, как Е.К. Половцова: «Яужасно боюсь смерти. Родной мой, мне хочется жить и жить».

Чем была мотивирована эта группа женских фобий? По всей видимости, всей предшествующей историей медицины и тем, как рассказывалось (а точнее - как раз не рассказывалось) молодым, впервые рожавшим женщинам, о том, что кроется за пологом спальни, что значит быть замужней женщиной и будущей матерью. «Я вышла замуж в 16 лет, - вспоминала А.А. Знаменская. - У меня даже ни разу не являлось желание почувствовать своего жениха, когда он обнимал или целовал меня, я неумело отвечала ему. Меня интересовал приезд его, переписка с ним, но и только». Случайно приобретенные знания о собственной сексуальности трансформировались в представлениях благовоспитанных девочек во что-то «мерзкое», «грязное», «отвратительное», «скверное», унижающее и порочащее их возвышенную натуру.

Репрессированная женская сексуальность имела следствием крайнюю редкость описаний женщинами в их эгодокументах первой брачной ночи (а мужские признания изобилуют рассказами о вынужденном проявлении насилия над перепуганными женами. Удивительно ли, что (описывая сексуальный контакт) одна из авторш сравнила себя... с «овцой», которую неизвестно, когда «заколют». Вышеназванная А. Знаменская писала, что физическая близость все время доставляла ей страдания, а страсть к мужчине она впервые испытала. лишь в 37 лет. Встретились признания дам в положении, убежденных до последнего, что им будут «разрезать живот» и «вынимать» оттуда ребенка.

Следующим после дефлорации драматичным событием в половой и материнской социализации российских дворянок было осознание репродуктивных особенностей собственного организма (рождения детей иные - по их же признаниям - ожидали от романтических ухаживаний, поцелуев и даже от одного факта нахождения наедине с незнакомцем). Независимо от своего отношения к материнству, юные дворянки (кому-то не было и 20 лет), интересующиеся подробностями разрешения от бремени, представляли его не иначе, как ужас, боль, смерть и ничего более: «женщина рождает ребенка среди страшных страданий, жизнь ее висит на волоске, она находится в прямой зависимости от искусства акушерки, а потом - от ухода [за нею - Н.М, Н.П.]». Действительно, смертность в родах в еще в XIX в. - не только в России, но и в ‘просвещенной Европе' - была огромной; иными словами, страхи были небезосновательны. Но современному читателю изумительно читать о том, что сами роды представлялись женщине «постыдным» актом, размышлять о котором «можно лишь с ужасом».


Н.А. Мицюк, Н.Л. Пушкарева
Гендерные различия в восприятии родового акта (к истории российской дворянской повседневности конца XIX - начала XX В. )

#однафеминисткасказала

Призывы перестать называть женщин жертвами в качестве формы эмпауэрмента — очередные классические либфемные навешивания на плечи женщины дополнительных обязанностей (сокрытия преступлений мужчин и поддержания позитивной картинки) — ведь если женщина делает вид, что она сильная (удобная) и замечательно все случившееся с ней дерьмо пережила, то как бы и ничего страшного, можно замести под ковер, и вообще, Маша вон отряхнулась и дальше пошла, почему ты, Леночка, не можешь?

Кое-что не дает мне покоя. Ну, мне много чего не дает покоя, вы уже, наверное, это поняли. Но сейчас мне не дает покоя вожжа про «менталитет жертвы».

«Менталитет жертвы» подразумевает, что в жертве было что-то такое, что сделало ее жертвой, какая-то виктимность, и поэтому жертва несет ответственность за свои страдания. Это значит, что жертва должна взять на себя ответственность за действия агрессора. И эту фразу любят использовать, потому что гораздо проще обвинять того, кто более уязвим, чем встать и указать на то, что не так в этом мире, в котором живут и жертва, и агрессор, и говорящий.

Главное предположение, стоящее за таким утверждением в том, что жертва должна изменить какие-то аспекты своего поведения, чтобы предотвратить дальнейшее насилие. Гораздо проще попытаться изменить жертву, чем преступника – того, кто обладает реальной властью. Принуждая жертву обвинить во всем себя и менять себя, человек, произносящий эту волшебную фразу, может больше не сомневаться в себе и в своих действиях, которые могли способствовать страданиям жертвы. Все, что ему нужно сделать, это почувствовать свое моральное превосходство над жертвой, а потом подивиться собственной силе и знаниям.

Когда кто-то произносит фразу «менталитет жертвы», то он говорит о жертве следующее:

- Она напрашивается на насилие своим собственным поведением;

- Ее агрессор освобожден от ответственности;

- Жертва обладает властью определять и менять поведение других людей;

- Что бы ни произошло с жертвой – это вина жертвы;

- Стать жертвой - аморально независимо от обстоятельств.

В отношении себя самого человек, произносящий эту фразу, утверждает следующее:

- Говорящему не нужно ставить под сомнение собственные действия или слова;

- Нет никакой необходимости анализировать структуру общества, в котором живут эти три человека, и которое порождает насильников и позволяет им не нести никакой ответственности за свои преступления;

- Говорящий стоит выше жертвы.

Я предлагают вместо этого обсуждать менталитет тех, кто обвиняет жертв насилия. Я называю это «менталитет насильника». С моей точки зрения, вы проявляете менталитет насильника, если:

- Вы верите, что некоторые жертвы заслужили насилие;

- Вам нравится делать других людей жертвами;

- Вы чувствуете отвращение к людям, которые пострадали от насилия других;

- Вы верите, что ваши действия, какими бы жестокими они ни были, вполне оправданы;

- Вам не нравится брать на себя ответственность;

- Вы отказываетесь поверить в то, что общество может быть несправедливым к кому-либо;

- Вы верите, что люди, каким-то образом, угнетают сами себя;

- Вы отрицаете человеческие права других людей.

Дополнения приветствуются. Это только предварительное описание данного заболевания, которое особенно часто встречается среди насильников, активистов движения за права мужчин, консерваторов и всех видов женоненавистников.

Перевод: void_hours
Источник:
http://laurelin.wordpress.com/2006/06/30/perpetrator-mentality/

Характерной особенностью советского кинематографа конца 1960-х - начала 1980-х гг. становится скорее акцентирование внимания на теме женского одиночества и на его новом социальном облике: в качестве героини, ищущей личного счастья, все чаще выступает не юная девушка, а зрелая женщина в возрасте «за тридцать», как правило, городская жительница, имеющая профессию и материально независимая.

Для ряда советских фильмов периода «застоя» характерна некая двойственность в оценке ролей и женщины, и мужчины, что соотносится с особенностями позднесовет-ского дискурса в целом. Так, с одной стороны, в фильмах зритель может наблюдать образованных, умных, волевых женщин, заслуживших высокий социальный статус, в некоторых случаях - более успешных по сравнению с окружающими их мужчинами. С другой стороны, создатели фильмов подчеркивают, что женщины не могут найти полной самореализации без мужчин.

Именно в этом, по мнению А. Шадриной, заключается смысл «скрытых и очевидных посланий, адресованных аудитории» в фильмах «Одиноким предоставляется общежитие» (реж. С. Самсонов, 1983), «Одинокая женщина желает познакомиться» (реж. В. Криш-тофович, 1986) и, наконец, «Родня» (реж. Н. Михалков, 1981), где с экрана звучит знаковая фраза: «Одинокая женщина в наше время - это неприлично». В фильме «Вам и не снилось» (реж. И. Фрэз, 1980) несчастной и одинокой героиней предстает учительница, о которой, несмотря на ее человечность и популярность среди учеников, мама одной из учениц отзывается так: «Не люблю бывших актрис и старых дев». Мужчина, с которым учительница так и не решается на отношения, тоже предъявляет ей претензии и хочет, чтобы она была «покорной, глупой, самой обыкновенной бабой». В данном случае образ героини соотносится с типажом страдающей от одиночества советской женщины (по словам ученицы-старшеклассницы, «Танечка говорит, что жизнь больше любви, а у самой глаза тоскливые, как у больной собаки»), однако найти себе партнера женщина хочет не только полагаясь на рационализм, но и обязательно прислушиваясь к эмоциональному влечению.

Как и в сказке о Золушке, в кинематографе, чтобы обрести любовь и «заслужить» счастье, герой или героиня должны преобразиться. Фабула ряда советских киноисторий подразумевает качественное перерождение главных героев, когда мужчина или женщина изначально показаны как имеющие некий изъян, обладающие характеристиками, которые могут расцениваться зрителем как недостатки или объекты критики. В процессе развития сюжета герои переосмысляют свое поведение, меняют свой образ жизни и внешний вид, приближаясь к нормативности. Так, главные героини могут быть представлены как внешне непривлекательные, не уделяющие внимания своему внешнему виду, но впоследствии значительно преобразившиеся, в том числе в отношении к себе и к мужчинам. Примерами в данном случае выступают такие известные фильмы позднего советского периода, как «Служебный роман» (реж. Э. Рязанов, 1977), «Самая обаятельная и привлекательная» (реж. Г. Бежанов, 1985), «Отпуск за свой счет» (реж. В. Титов, Я. Буйташ, 1981). Характерен в этом отношении фильм «Влюблен по собственному желанию» (реж. С. Микаэлян, 1982), в котором подтверждением патриархального представления о роли женщины становится не только процесс внешнего преображения главной героини и постепенная сексуализация ее образа, но и фраза, произнесенная ею после интимной близости с героем в финале фильма: «Теперь можно и умереть!» - как будто ее жизненная цель счастливо достигнута.

<...>

Для ищущих любви героинь советских фильмов важными оказываются эмоциональная привязанность и романтические чувства. В фильмах «Любимая женщина механика Гаврилова» (реж. П. Тодоровский, 1981), «Вас ожидает гражданка Никаноро-ва» (реж. Л. Марягин, 1978), «Вокзал для двоих» (реж. Э. Рязанов, 1982) и др. женщины из разной социальной среды показаны как с трудом принимающие свое одиночество, идущие на жертвы ради чувств к мужчине, готовые бесконечно ожидать не пришедших на встречу кавалеров, бежать за уехавшими «на край света». Социальный статус избранника не играет при этом решающей роли, напротив, женщина может взять на себя миссию спасительницы мужчины, оказавшегося на социальном «дне». Эти женщины показаны и как несогласные на формальное бытовое партнерство с теми, к кому они не испытывают ярких чувств и глубокой эмоциональной привязанности. В этом отношении советский кинематограф продолжает традиции классической русской литературы: как отмечает Л. Бердихина, «Исконно русская (литературная) традиция взаимоотношений «мужского» и «женского» огрубленно сводится к двум сценариям. Идеальная русская женщина находила себя в отождествлении с идеальным русским мужчиной, как правило, «лишним», т.е. социально невостребованным. Неидеальная -отдавалась нелишнему...».

Помимо общности в изображении жертвенности зрелой женщины, ищущей любви, каждый из приведенных выше источников содержит отражение стереотипов, связанных с гендерными и семейными ролями.

Как в драматических, так и в комедийных фильмах женщины зачастую показаны в бытовых сценах, выполняющими обслуживающие функции (приготовление пищи, уборка жилища), а мужчины между делом обращаются к женам с требованием подать ужин или расстелить постель. Ситуации, когда мужчины выполняют такого рода домашнюю работу, часто соотносятся с образом холостяка или мужчины, чья маскулинность поставлена под сомнение в силу мягкости характера или возраста: например, изображение пожилого овдовевшего следователя в комедии «Старики-разбойники» (реж. Э. Рязанов, 1971). Судя по этим кинематографическим клише, потенциальная зрительская аудитория не привыкла воспринимать компетентность мужчины в области ведения домашнего хозяйства как повседневную норму.

Советское кино также демонстрирует разницу в допустимом поведении для женщин и для мужчин. Это выражается в отношениях, репликах и поступках героев. Например, преимущественное право на сексуальную свободу по сюжетам часто принадлежит мужчине: как в комедиях, так и в драмах они покидают женщин ради соперниц или каких-либо других целей, тогда как женщины-героини оказываются готовыми принять мужчин после измены, и их готовность идти на жертвы вознаграждается взаимностью, моральным исправлением или физическим выздоровлением избранника («Любовь и голуби» (реж. В. Меньшов, 1984), «Не могу сказать "прощай"» (реж. Б. Дурова, 1982)). Сексуальная же свобода женщин в позднесоветском кинематографе выражается в свободном выборе единственного партнера и оправдывается глубиной чувств и искренностью намерений - прежде всего готовностью к самопожертвованию по отношению к одному из них в ситуации выбора. Женская супружеская измена, в отличие от мужской, редко становится темой, прямо обыгрываемой в комедийном жанре (исключение - «Иван Васильевич меняет профессию» (реж. Л. Гайдай, 1973), однако и здесь уход Зины от инженера Шурика к режиссеру Якину является галлюцинацией изобретателя, получившего травму, а «настоящая» Зина в финале предстает скромной, не легкомысленной и не корыстной).


Т.С. Губанова
Женская повседневность и стереотипы феминности по материалам советского кинематографа конца 1960-х - начала 1980-Х гг

Сознательная деятельность по контролю плодовитости, или "фертильности", является одной из важных сторон репродуктивного поведения. В современном обществе контролирование фертильности непосредственно связано с социальным положением женщины, поэтому по характеру наиболее распространенных методов контрацепции, ее доступности и частоте применения можно в значительной степени судить о достигнутом уровне свободы репродуктивного поведения. Вместе с тем контрацепция существует в постоянно меняющемся контексте социальных, социально-поли тических и социально-экономических отношений. Значение и содержание контрацепции в обществе зависит от того, кто контролирует женскую фертильность, каковы условия и средства этого контроля и каковы его цели.

Исходный принцип гендерного анализа состоит в том, что гендерное разделение общества, социальное положение и статус женщины имеют прямое и непосредственное воздействие на практику контроля рождаемости и, следовательно, на контроль фертильности как таковой. Вопросы: как и когда рожать ребенка и рожать ли вообще - имеют для женщины, по сравнению с мужчиной, совершенно особое значение. Конкретное же решение этих вопросов зависит от социальной принадлежности женщины, ее возраста, места жительства и жилищных условий, а также от исторического времени и социально-культурных обстоятельств, в которых она живет. Поскольку гендерные и классовые отношения обнаруживают себя в столкновении политических интересов (борьба за власть и социальный контроль), плодовитость (фертильность) женщины становится ареной столкновений между противостоящими друг другу политическими силами и интересами, а также между различными


социальными группами. Контроль за рождаемостью нельзя понимать, следовательно, только как частную стратегию, частное дело женщин и мужчин, или их семей, направлен ную на разрешение с помощью регулирования своей плодовитости стоящих перед ними экономических или иных проблем. Он существует в определенном социальном контексте, при определенной системе распределения властных полномочий.

Поэтому следует, прежде всего, отметить различия между практикой контрацепции, которую на протяжении веков использовали женщины в разных цивилизациях, и контролем фертильности как системой , которая создается и поддерживается государством и правящей элитой средствами определенной политики . Эта политика, конечно, оказывает воздействие на возможность женщин контролировать свою фертильность, но действие ее, как правило, направлено на совершенно иные цели.

Как политический институт, государство является концентрированным выражением патриархатной гендерной иерархии и организации социальных отношений власти. Регулирование рождаемости является частью государствен ной политики, направленной на сохранение гендерной иерархии. В качестве политических средств государство использует политэкономические (демографическая политика) меры воздействия и сексизм. Основные каналы осуществления государственной политики как патриархатного политического института это: церковь, квиетистская мораль, нуклеарная семья с доминирующим мужем-отцом, а также система здравоохранения, средства массовой информации, реклама.


Баллаева Е. А.
Гендерная экспертиза законодательства РФ: репродуктивные права женщин в России
1998 г

Среди гватемальских писателей наиболее известен Мигель Анхель Астуриас, лауреат Нобелевской премии 1967 года. Есть читатели (я вот, например), которые Гватемалу на карте-то впервые отыскали из-за «Маисовых людей»... Как мы понимаем, маис такого грандиозного масштаба на пустоши не произрастает. Вот и до Астуриаса была другая Астуриас.

Элиза Холл Санчес де Астуриас [Elisa Hall Sánchez de Asturias] родилась в 1900 году, единственной дочерью (после четверых сыновей) в аристократической столичной семье с мощными литературными традициями.
Прадед, Уильям Холл — британский консул в Гватемале.
Дед, Эдвардо Холл — поэт и концертирующий пианист
Отец, Гильермо Холл Авилес — поэт, переводчик, сооснователь Гватемальской академии языка.
Максимо Сото Холл, двоюродный брат — классик испаноязычной поэзии, дипломат и политик.
Франсиско Фернандес Холл, двоюродный брат — популярный поэт и издатель.
Франсиска Фернандес Холл де Аревало, племянница — поэтесса и инженерка.

Девичий альбом Элизы Холл полнится автографами знаменитостей Латинской Америки. Последний романтик и великий реалист Испании Бенито Перес Гальдос вёл с ней, шестнадцатилетней, трогательную переписку. Жизнь, полная надежд и стремлений, изменилась в один день.

Отец Элизы повздорил со своим деловым компаньоном. Тот, человек вспыльчивый, замахнулся тростью. Утонченный стихотворец Холл Авилес вынул из заднего кармана револьвер и отстрелил оппоненту палец на руке. Ещё благо палец, а не всю руку.

Начался грандиозный скандал. Глава семьи попал в тюрьму. Его супругу, дону Элизу де Холл, предпринимавшую усилия для вызволения мужа, поместили под арест в дом престарелых, а ей сорока лет не было. Поднялись какие-то старые счёты, будто бы семья Холл оскорбляла правительство. Потом-то, конечно, Холлов освободили, но пришлось отправиться в изгнание в соседний Сальвадор.

Эль-Сальвадор тогда считался культурной столицей Мезоамерики. В красивейшие городе с роскошными колониальными зданиями шла напряжённая интеллектуальная жизнь. В 1917 году все это рухнуло в прямом смысле слова: произошла серия катастрофических землетрясений. В панике Холлы вернулись на родину, но и там начались землетрясения. Ужасное зрелище разрушений и страдания раненых привело Элизу Холл на медицинский факультет. Но месяцы напряжённой подготовки пропали втуне — девушку не допустили до экзаменов. Потому что девушка, а не юноша. Впоследствии Холл с успехом применяла свои врачебные познания на практике, в частности, с помощью гипсового «корсета» выпрямила ноги малолетнему родственнику. Но формального образования получить не удалось. Осадок остался.

В 1923 году Элиза Холл вышла замуж за Хосе Луиса Астуриаса и последующие годы провела в заботе о семье, чтении художественной литературы и составлении родословного древа своей семьи. Копалась в архивах. Прочла всю библиотеку свекра. Списывалась с дальними родственниками. Изучала документы эпохи. Мало-помалу генеалогия перерастала во что-то кардинально другое.

Мы ориентировочно представляем, что Холл де Астуриас начала писать «Горчичное зерно» [Semilla de mostaza] в 1937 году. Дата окончания романа известна с точностью до минуты: 3 февраля 1938 года, в 15.36. Монументальную историческую эпопею читали всей страной, обсуждали, сравнивали с «Дон-Кихотом». Но не славой, не наградами обернулся для писательницы её блестящий дебют. Элизу Холл де Астуриас обвинили в плагиате.

Аргументы? Да аргументов не было никаких. Женщина, да ещё и самоучка, не допущенная в университет, так не может — и все тут. К тому же первые главы «Горчицы», продолжения «Горчичного зерна», были объективно слабее первого тома. «Верующие» защищали авторство Холл, «неверующие» дискутировали с «верующими», переходили из лагеря в лагерь. А на саму авторку эти ожесточённые дискуссии произвели такое тяжёлое впечатление, что она сожгла второй том, как Гоголь «Мёртвые души», и отказалась от литературной деятельности.

До конца жизни, а умерла она в 1982 году, Холл не опубликовала ни строчки прозы, только составила индекс источников, которыми пользовалась при написании «Горчичного зерна». Писала маслом любительские пейзажи, занималась садоводством... Её первый роман «Матерь майя» [Madre Maya] остался неизданным. До последних дней вопрос авторства «Горчичного зерна» и мнимого плагиата был для Элизы Холл де Астуриас мучительно болезненным.

В 2011 году с использованием методов современной текстологии было доказано, что «Горчичное зерно» создала именно Элиза Холл.

Справедливость существует, но иногда приходит поздно.

Ольга Майорова

Впервые функция нормативной регуляции социальной роли врача была обоснована Т. Парсонсом. Данное заключение стало основанием для вывода ученого о значимости экспертного знания в реализации социальной роли врача и поддержании официального порядка в обществе, в котором медицина выступает важнейшим агентом социального контроля, одной из форм которого является терапия.

Фрейдсон Элиот (1923-2005) дополнил существующие представления о смысле медицинской функции социального контроля, обосновывая ее как моральное действие, разграничивающее патологические поступки людей на две основные группы: за одни из них следуют меры юридического характера, за другие - медицинского. При этом в одни времена общество такие поступки криминализирует, в другие, определив болезнью, лечит, в третьи, воспринимая нормой, легализует, но даже и в этом случае медицина сохраняет за собой функцию социального контроля. Так, например, отказ психиатров считать гомосексуальность болезнью не привел к полной демедикализации этого состояния.

С течением времени влияние медицины и здравоохранения на жизнь людей неуклонно увеличивается. Этому способствует активное развитие фармацевтического производства, страховой медицины и внедрение в клиническую практику новых медицинских технологий. И хотя существенного улучшения индивидуального, группового и общественного здоровья не происходит, общество продолжает стремиться к обеспечению людей более гуманным социальным окружением, получившим специальное название «нормализации». Одним из первых направлений гуманизации общества стала реформа психиатрической помощи или деинституционализация.

Существенный вклад в понимание смысла данной социальной реформы внес американский психиатр Томас Шаш (1920-2012). Начиная с 1972 г. ученый посвятил свои научные труды изучению реакции психиатрии на различные формы социально неприемлемого поведения: суицид, педофилию, воровство и т. д. Полученные данные позволили ученому выявить наличие тесной взаимосвязи между расширением полномочий медицинских работников психиатрических служб, превращающим их в агентов поддержания общественного порядка, и медикализацией. Спустя почти 30 лет научные результаты проведенного исследования Т. Шаш опубликовал в монографии «Медикализация повседневной жизни» (2007). В ней на основе детального изучения взаимосвязи между принуждением и психиатрическим лечением ученый пришел к заключению о том, что медикализация - «это не медицина и не наука, это социально-семантическая стратегия, которая выгодна одним лицам и несет угрозы другим».

В 1972 г. Ирвин Зола (1935-1994) в статье «Медицина как институт социального контроля» продолжил обоснование влияния медицины и здравоохранения на жизнь общества. По мнению ученого, медицина, ставшая главным институтом социального контроля, вытесняет традиционные институты - религию и право, что ведет к медикализации жизнедеятельности человека. В результате здоровье обществом начинает восприниматься не как средство достижения блага, а как главное благо и цель человеческого существования.

Три года спустя Питер Конрад (род. 1945) в научной работе «Выявляя гиперактивных детей: медикализация девиантного поведения» (1975) показал, что медикализация девиант-ного поведения детей ведет к индивидуализации социальных проблем, но не способствует росту гуманизации общества. Необоснованное навешивание медицинских ярлыков на различные предметы социального контроля становится причиной усиления власти экспертов и, как следствие, медикализации. Хорошо известно, что первичными агентами социального контроля, определяющими девиантный тип детского поведения, выступают семья и школа. В дальнейшем его определяют другие социальные группы: соседи, родственники, священнослужители и медики. Последние придают детской девиации статус медицинской проблемы. Это становится возможным в результате использования врачами с 1970-х гг. для постановки диагноза гиперактивности медикаментов. Изменение поведения ребенка после их применения на более социально приемлемое служит основанием для постановки диагноза гиперактивность.