Растущий интерес крайне правых к фитнесу также привел к появлению «активных клубов» — групп, которые сочетают тренировки по боевым искусствам с экстремистскими идеологиями. Эти клубы привлекают мужчин под видом самообороны, самосовершенствования и расширения прав и возможностей, но часто служат площадкой для подготовки к политическому насилию. Эта связь между фитнесом и крайне правым экстремизмом подчеркивает, как, казалось бы, безобидные онлайн-сообщества
могут привести к радикализации в реальном мире
Паша Даштгард
Оптимизация маскулинности: мужские сети самосовершенствования и поля идеологической борьбы
могут привести к радикализации в реальном мире
Паша Даштгард
Оптимизация маскулинности: мужские сети самосовершенствования и поля идеологической борьбы
💯52❤20😢19👏5👍1
Forwarded from сушеная рыбка vo-blà
#дневник_не_писательницы
Пришла к выводу, что странным образом письмо зависит от чтения. То есть чтобы начать наконец писать, надо снова начать читать. Читать по-настоящему, системно, а не понемногу время от времени и уж точно не для того, чтобы написать статью. Это совсем другой тип чтения, для творческого письма наименее продуктивный.
Пришла к выводу, что странным образом письмо зависит от чтения. То есть чтобы начать наконец писать, надо снова начать читать. Читать по-настоящему, системно, а не понемногу время от времени и уж точно не для того, чтобы написать статью. Это совсем другой тип чтения, для творческого письма наименее продуктивный.
💯65❤24
Экономическая подсистема капитализма зависит от процессов общественного воспроизводства, которые идут за ее пределами и создают одно из фоновых условий ее функционирования. К другим фоновым условиям относятся регулирующие функции, осуществляемые государственными органами, и доступность природы как источника «производственных ресурсов» и «клоаки» для отходов производства[3]. Здесь я, однако, сосредоточусь на том, как капиталистическая экономика использует — и даже эксплуатирует — деятельность по поддержанию близких, уходу за ними и взаимодействию с людьми, которая создает и поддерживает общественные связи, но при этом не считает нужным монетизировать эту деятельность и относится к ней так, словно она бесплатна. Называемая «заботой», «эмоциональным трудом» или «субъективацией», эта деятельность формирует людей, или субъектов капитализма, сохраняя понимание их как воплощенных природных существ, но также формируя их как существ социальных, определяя их габитус и культурный этос. Главную роль в этом процессе играет работа по рождению и социализации детей, а также забота о стариках, поддержание домашнего хозяйства, формирование сообществ и сохранение общих смыслов, эмоциональных установок и горизонтов ценностей, которые укрепляют социальную кооперацию. В капиталистических обществах эта деятельность в основном — но не полностью — ведется за пределами рынка: в домах, объединениях соседей, коллективах гражданского общества, неформальных сетях и государственных учреждениях, например в школах, — и лишь относительно небольшая ее часть осуществляется в форме оплачиваемого труда. Неоплачиваемая деятельность в сфере общественного воспроизводства необходима для существования оплачиваемой работы, накопления прибавочной стоимости и функционирования капитализма в целом. Ничто из этого не может существовать без домашнего хозяйства, воспитания детей, школьного образования, заботы о близких и другой деятельности, которая служит для производства новых поколений работников и пополнения существующих, а также для поддержания общественных связей и единства общества. Общественное воспроизводство — непременное фоновое условие экономического производства в капиталистическом обществе[4].
Однако по крайней мере с начала промышленной эпохи капиталистические общества отделили работу в сфере общественного воспроизводства от работы в сфере экономического производства. Связав первую с женщинами, а вторую — с мужчинами, они стали оплачивать «воспроизводственную» деятельность монетой «любви» и «добродетели», а «производственную» — деньгами. Таким образом капиталистические общества заложили институциональный фундамент для новых, современных форм подчинения женщин. Выделив воспроизводительный труд из вселенной человеческой деятельности, где до того за женской работой признавали отдельное место, его определили в новую «семейную сферу» и перестали замечать его общественную значимость. В новом мире, где деньги стали основным носителем власти, неоплачиваемый характер воспроизводительного труда сформировал структуру, в которой те, кто им занимается, оказались в подчинении у тех, чей труд оплачивается деньгами, даже несмотря на то, что неоплачиваемый труд обеспечивает необходимые условия для оплачиваемого труда, — и в то же время пронизан и окутан мистическим ореолом нового, семейного идеала женственности.
Однако по крайней мере с начала промышленной эпохи капиталистические общества отделили работу в сфере общественного воспроизводства от работы в сфере экономического производства. Связав первую с женщинами, а вторую — с мужчинами, они стали оплачивать «воспроизводственную» деятельность монетой «любви» и «добродетели», а «производственную» — деньгами. Таким образом капиталистические общества заложили институциональный фундамент для новых, современных форм подчинения женщин. Выделив воспроизводительный труд из вселенной человеческой деятельности, где до того за женской работой признавали отдельное место, его определили в новую «семейную сферу» и перестали замечать его общественную значимость. В новом мире, где деньги стали основным носителем власти, неоплачиваемый характер воспроизводительного труда сформировал структуру, в которой те, кто им занимается, оказались в подчинении у тех, чей труд оплачивается деньгами, даже несмотря на то, что неоплачиваемый труд обеспечивает необходимые условия для оплачиваемого труда, — и в то же время пронизан и окутан мистическим ореолом нового, семейного идеала женственности.
😢39💯30🔥21❤2
Итак, капиталистические общества отделяют общественное воспроизводство от экономического производства, связывая первое с женщинами и скрывая его значимость и ценность. Однако, как ни парадоксально, они ставят экономику в прямую зависимость от процессов общественного воспроизводства, ценность которых они отрицают. Эта любопытная последовательность — отделение, зависимость, отрицание — становится постоянным источником нестабильности: с одной стороны, капиталистическое экономическое производство нельзя считать самодостаточным, поскольку оно опирается на общественное воспроизводство, а с другой — его стремление к неограниченному накоплению угрожает дестабилизировать процессы и способности воспроизводства, которые нужны капитализму — и всем нам. Как мы увидим, со временем это ставит под угрозу наличие общественных условий, необходимых для капиталистической экономики.
По сути, здесь проявляется «общественное противоречие», уходящее корнями в глубинную структуру капиталистического общества. Как и экономические противоречия, описываемые марксистами, он усугубляет тенденцию к кризису. Но в этом случае противоречие находится не «внутри» капиталистической экономики, а на границе, которая одновременно разделяет и связывает производство и воспроизводство. Не являясь ни внутриэкономическим, ни внутрисемейным, это противоречие возникает на границе между двумя конструктивными элементами капиталистического общества. Конечно, часто оно сглаживается, а связанная с ним кризисная тенденция исчезает из виду. И так или иначе оно обостряется, когда стремление капитализма к неограниченному накоплению отрывается от своих социальных оснований и оборачивается против них. В таком случае логика экономического производства подавляет логику общественного воспроизводства, дестабилизируя процессы, от которых зависит существование капитализма, — принося в жертву как семейные, так и публичные социальные возможности, необходимые для поддержки процессов накопления в долгосрочной перспективе. Разрушая необходимые условия своего функционирования, накопительная динамика капитализма, по сути, кусает себя за хвост.
Нэнси Фрейзер
Противоречия капитала и заботы
По сути, здесь проявляется «общественное противоречие», уходящее корнями в глубинную структуру капиталистического общества. Как и экономические противоречия, описываемые марксистами, он усугубляет тенденцию к кризису. Но в этом случае противоречие находится не «внутри» капиталистической экономики, а на границе, которая одновременно разделяет и связывает производство и воспроизводство. Не являясь ни внутриэкономическим, ни внутрисемейным, это противоречие возникает на границе между двумя конструктивными элементами капиталистического общества. Конечно, часто оно сглаживается, а связанная с ним кризисная тенденция исчезает из виду. И так или иначе оно обостряется, когда стремление капитализма к неограниченному накоплению отрывается от своих социальных оснований и оборачивается против них. В таком случае логика экономического производства подавляет логику общественного воспроизводства, дестабилизируя процессы, от которых зависит существование капитализма, — принося в жертву как семейные, так и публичные социальные возможности, необходимые для поддержки процессов накопления в долгосрочной перспективе. Разрушая необходимые условия своего функционирования, накопительная динамика капитализма, по сути, кусает себя за хвост.
Нэнси Фрейзер
Противоречия капитала и заботы
🔥51❤22❤🔥6👍1
Согласно Кейт Миллет, «семья является главным институтом патриархата». Поскольку семья — это основной источник социализации детей, в ней, согласно Миллет, впервые происходит обучение мальчиков и девочек патриархатной власти и разделению труда по полу. На примере родителей дети обучаются ролям, характеру и статусу, соответствующим их полу. Затем это находит подкрепление среди сверстников, школы, СМИ.
Для радикальных феминисток семья поддерживает патриархат в публичной сфере, а также сама по себе является источником угнетения женщин. Семья далека от сконструированного в патриархатном обществе института, предположительно основанного на взаимной любви и уважении, в котором удовлетворяются эмоциональные, сексуальные и бытовые потребности взрослых партнеров и происходит уход за детьми. Это, по их мнению, социальный институт, в котором эксплуатируется женский труд, может насильственно проявляться мужская сексуальная власть, и где ретранслируются стереотипы гендерных идентичностей и дискриминационные модели поведения.
Некоторые представительницы радикального феминизма (например, Кристин Дельфи) так же, как либеральные феминистки рассматривали любой домашний труд, включая уход за детьми, как не приносящий удовлетворения и способствующий деградации. Но, в отличие от либеральных феминисток, радикалки не считали такое положение вещей просто случайностью, которая может измениться за счет помощи мужа или домашней прислуги. Они доказывали, что мужчины получают преимущества от сложившейся ситуации, как в виде домашнего комфорта, так и путем инвалидизации женщин, которые в силу домашней загруженности не могут конкурировать с ними в сфере политики и оплачиваемой работы. Сопротивление мужей в участии в домашней работе нельзя расценивать, как это делали либеральные феминистки, как удивительное или несправедливое. Это сопротивление и конфликты по поводу того, кому, например, стирать или готовить — это не личные разногласия, а проявление более широкой борьбы за власть.
Некоторые из радикалок видели выход просто в отказе продолжать бытовое обслуживание мужчин и предлагали проживать только в женских домохозяйствах. Другие верили, что мужчин можно заставить помогать, но это не произойдет само собой, а только в результате длительной борьбы. Для многих из них решение виделось не только в отказе от домашней работы, но и в отрицании семьи как таковой, что вело к отрицанию традиционных ценностей и экспериментированию с альтернативными жизненными стилями.
Опыт, однако, показал, что разделение труда по полу происходит и в коммунах так же, как в нуклеарных семьях, «прогрессивные мужчины» могут лишь делать вид, что они уступают феминистским принципам, но на самом деле они слишком много выигрывают от патриархата и поэтому не обращают внимания на женские жалобы. Многие феминистки на своем опыте убедились, что традиции выполнения женщинами домашней работы тяжело преодолеть.
Внимание других авторов привлекла проблема сексуальной эксплуатации в браке. Они утверждали, что патриархат основан преимущественно на мужском насилии и контроле над женской сексуальностью. Выявление фактов домашнего физического и сексуального насилия и сексуального оскорбления (abuse) женщин и детей для многих из них стало основанием рассмотрения семьи как института патриархатного угнетения, в котором многие женщины сталкиваются с мужской властью в ее наиболее грубой и агрессивной форме.
Связь между случаями насилия в семьях и патриархатом как социальной системой стала видна на примере нежелания властей вмешиваться в «частную жизнь», а также того факта, что во многих американских штатах, (так же, как до сих пор и в России) изнасилование в браке не считается преступлением. В 70-х гг. эти идеи были подробно описаны Суламифь Файерстоун. По её утверждению, «любовь, возможно, даже больше, чем рождение детей, — основа женского угнетения». Даже для женщин, которым удалось избежать худших форм мужской агрессии, брак не предоставляет сексуальной или эмоциональной свободы, а увековечивает форму доминирования, замаскированную под любовь.
Для радикальных феминисток семья поддерживает патриархат в публичной сфере, а также сама по себе является источником угнетения женщин. Семья далека от сконструированного в патриархатном обществе института, предположительно основанного на взаимной любви и уважении, в котором удовлетворяются эмоциональные, сексуальные и бытовые потребности взрослых партнеров и происходит уход за детьми. Это, по их мнению, социальный институт, в котором эксплуатируется женский труд, может насильственно проявляться мужская сексуальная власть, и где ретранслируются стереотипы гендерных идентичностей и дискриминационные модели поведения.
Некоторые представительницы радикального феминизма (например, Кристин Дельфи) так же, как либеральные феминистки рассматривали любой домашний труд, включая уход за детьми, как не приносящий удовлетворения и способствующий деградации. Но, в отличие от либеральных феминисток, радикалки не считали такое положение вещей просто случайностью, которая может измениться за счет помощи мужа или домашней прислуги. Они доказывали, что мужчины получают преимущества от сложившейся ситуации, как в виде домашнего комфорта, так и путем инвалидизации женщин, которые в силу домашней загруженности не могут конкурировать с ними в сфере политики и оплачиваемой работы. Сопротивление мужей в участии в домашней работе нельзя расценивать, как это делали либеральные феминистки, как удивительное или несправедливое. Это сопротивление и конфликты по поводу того, кому, например, стирать или готовить — это не личные разногласия, а проявление более широкой борьбы за власть.
Некоторые из радикалок видели выход просто в отказе продолжать бытовое обслуживание мужчин и предлагали проживать только в женских домохозяйствах. Другие верили, что мужчин можно заставить помогать, но это не произойдет само собой, а только в результате длительной борьбы. Для многих из них решение виделось не только в отказе от домашней работы, но и в отрицании семьи как таковой, что вело к отрицанию традиционных ценностей и экспериментированию с альтернативными жизненными стилями.
Опыт, однако, показал, что разделение труда по полу происходит и в коммунах так же, как в нуклеарных семьях, «прогрессивные мужчины» могут лишь делать вид, что они уступают феминистским принципам, но на самом деле они слишком много выигрывают от патриархата и поэтому не обращают внимания на женские жалобы. Многие феминистки на своем опыте убедились, что традиции выполнения женщинами домашней работы тяжело преодолеть.
Внимание других авторов привлекла проблема сексуальной эксплуатации в браке. Они утверждали, что патриархат основан преимущественно на мужском насилии и контроле над женской сексуальностью. Выявление фактов домашнего физического и сексуального насилия и сексуального оскорбления (abuse) женщин и детей для многих из них стало основанием рассмотрения семьи как института патриархатного угнетения, в котором многие женщины сталкиваются с мужской властью в ее наиболее грубой и агрессивной форме.
Связь между случаями насилия в семьях и патриархатом как социальной системой стала видна на примере нежелания властей вмешиваться в «частную жизнь», а также того факта, что во многих американских штатах, (так же, как до сих пор и в России) изнасилование в браке не считается преступлением. В 70-х гг. эти идеи были подробно описаны Суламифь Файерстоун. По её утверждению, «любовь, возможно, даже больше, чем рождение детей, — основа женского угнетения». Даже для женщин, которым удалось избежать худших форм мужской агрессии, брак не предоставляет сексуальной или эмоциональной свободы, а увековечивает форму доминирования, замаскированную под любовь.
🔥50💯46😢22❤15
Татьяна Гурко
Представления об институте семьи в различных течениях феминизма
Представления об институте семьи в различных течениях феминизма
❤50
В 1838 году Гарриэт Мартино выступила с требованием создания правил «безопасных обобщений» в отношении обществ. Почти за 60 лет до публикации книги Эмиля Дюркгейма Правила социологического метода Мартино опубликовала трактат How to Observe Morals and Manners [Как наблюдать за нравами и обычаями], посвященный эпистемологическим проблемам производства знания о человеческих существах и их отношениях.
Мартино представляла социальное как сферу переплетения институтов, материальной жизни, символов, чувств, тел и демографических факторов. Как и ее предшественница
Мэри Уолстонкрафт, она была убеждена в том, что домашние моральные правила и политика «на практике неразделимы» и что ученые могут разделять публичную и приватную сферу лишь в аналитических целях. Таким образом Мартино была мыслителем, опирающимся на принцип гендерного основания социальной жизни.
В последующие годы Мартино и другие женщины-теоретики, такие как Флора Тристан, Анна Джулия Купер, Марианна Вебер, Беатрис Поттер Вебб, Джейн Адамс, Шарлотта Перкинс Гилман и Александра Коллонтай были забыты. Участие женщин в общественных дискуссиях и издательском деле в 19 веке за пределами англо-европейского контекста также было забыто, о чем свидетельствуют история индийской писательницы Пандиты Рамабай и южноафриканской писательницы Олив Шрайнер.
Жизненные и профессиональные траектории этих женщин крайне разнообразны. Некоторые из них были глубоко погружены в создание социологии, другие не занимались
этой научной дисциплиной, но их теоретические озарения за пределами канона мы теперь оцениваем как социологические. Несмотря на все различия, история жизни этих женщин показывает, что история социологии не является линейным процессом; она имеет множество источников и представляет большее тематическое и географическое разнообразие, что, как правило, игнорируется в стандартных учебниках.
Процессы институциализации и маскулинизации социологии шли рука об руку. Академические и политические дискуссии, которые обеспечили Карлу Марксу, Эмилю Дюркгейму и Максу Веберу статус классиков, стерли присутствие женщин в конструировании социальных наук и привели к умолчанию неевропейских истоков социологии. В результате множество гендеризованных сфер исследования были маргинализованы, что ограничило наше социологическое воображение. Дороти Смит отметила, что мир повседневности — это проблематика, открытая для социологического исследования. И потому, такие пренебрегаемые темы, как семья, брак, сексуальность и воспроизводство являются не просто аспектами частной сферы, но и материей значимой для социолога.
Поскольку присутствие женщин в классической социологии никогда не было систематически исследовано, картографирование их вклада в развитие науки само по себе
является серьезной задачей. Незнание их работ, нехватка новых изданий и переводов, а также недостаток критических исследований по этому вопросу, подкрепляет нарратив о том, что в 19 веке не было женщин, размышляющих об общественном устройстве. Такое невнимание к вкладу женщин в историю социологии и преподавание этой дисциплины сказывается на определении ключевых понятий, теорий и методов этой сферы научного знания.
Так, например, Флора Тристан, французская мыслительница перуанского происхождения, в первой половине 19 века проанализировала особенности условий семейной жизни
и трудовой деятельности женщин, принадлежащих к рабочему классу. В своем исследовании английского рабочего класса, опубликованном на несколько лет раньше, чем труд Фридриха Энгельса, посвященный этому вопросу, она использовала методологию включенного наблюдения. Более того, она пришла к выводу, что отношения угнетения были не только основаны на правовых механизмах, но и были воплощены в структурах повседневности и в таких институтах, как церковь и семья.
Мартино представляла социальное как сферу переплетения институтов, материальной жизни, символов, чувств, тел и демографических факторов. Как и ее предшественница
Мэри Уолстонкрафт, она была убеждена в том, что домашние моральные правила и политика «на практике неразделимы» и что ученые могут разделять публичную и приватную сферу лишь в аналитических целях. Таким образом Мартино была мыслителем, опирающимся на принцип гендерного основания социальной жизни.
В последующие годы Мартино и другие женщины-теоретики, такие как Флора Тристан, Анна Джулия Купер, Марианна Вебер, Беатрис Поттер Вебб, Джейн Адамс, Шарлотта Перкинс Гилман и Александра Коллонтай были забыты. Участие женщин в общественных дискуссиях и издательском деле в 19 веке за пределами англо-европейского контекста также было забыто, о чем свидетельствуют история индийской писательницы Пандиты Рамабай и южноафриканской писательницы Олив Шрайнер.
Жизненные и профессиональные траектории этих женщин крайне разнообразны. Некоторые из них были глубоко погружены в создание социологии, другие не занимались
этой научной дисциплиной, но их теоретические озарения за пределами канона мы теперь оцениваем как социологические. Несмотря на все различия, история жизни этих женщин показывает, что история социологии не является линейным процессом; она имеет множество источников и представляет большее тематическое и географическое разнообразие, что, как правило, игнорируется в стандартных учебниках.
Процессы институциализации и маскулинизации социологии шли рука об руку. Академические и политические дискуссии, которые обеспечили Карлу Марксу, Эмилю Дюркгейму и Максу Веберу статус классиков, стерли присутствие женщин в конструировании социальных наук и привели к умолчанию неевропейских истоков социологии. В результате множество гендеризованных сфер исследования были маргинализованы, что ограничило наше социологическое воображение. Дороти Смит отметила, что мир повседневности — это проблематика, открытая для социологического исследования. И потому, такие пренебрегаемые темы, как семья, брак, сексуальность и воспроизводство являются не просто аспектами частной сферы, но и материей значимой для социолога.
Поскольку присутствие женщин в классической социологии никогда не было систематически исследовано, картографирование их вклада в развитие науки само по себе
является серьезной задачей. Незнание их работ, нехватка новых изданий и переводов, а также недостаток критических исследований по этому вопросу, подкрепляет нарратив о том, что в 19 веке не было женщин, размышляющих об общественном устройстве. Такое невнимание к вкладу женщин в историю социологии и преподавание этой дисциплины сказывается на определении ключевых понятий, теорий и методов этой сферы научного знания.
Так, например, Флора Тристан, французская мыслительница перуанского происхождения, в первой половине 19 века проанализировала особенности условий семейной жизни
и трудовой деятельности женщин, принадлежащих к рабочему классу. В своем исследовании английского рабочего класса, опубликованном на несколько лет раньше, чем труд Фридриха Энгельса, посвященный этому вопросу, она использовала методологию включенного наблюдения. Более того, она пришла к выводу, что отношения угнетения были не только основаны на правовых механизмах, но и были воплощены в структурах повседневности и в таких институтах, как церковь и семья.
❤46👍5
Приведем другой пример. Пандита Рамабай написала несколько работ, посвященных сложному положению женщин в Индии, обусловленному пересечением религиозных, кастовых, экономических структурных условий и колониального господства. Рамабай рассуждала об интимных отношениях между кастами, о присущих им формах эндогамии и ритуализации повседневной жизни и контроле над женщинами. Она выделила механизмы, с помощью которых касты регулировали практики получения приданого, отношения к вдовам и даже инфатицид девочек. Ее работа выявляет гендерные характеристики социальных групп и создания границ.
К концу 19 века Шарлотта Перкинс Гилман была хорошо известна читающей публике. Гилман была членом Американской Социологической Ассоциации; она выступала с критикой викторианского культа материнства и домашней роли женщин. В своих трудах она стремилась историзировать семью и домашний обиход, определяя социальное как плотную паутину отношений между семьей, государством, рынком, формирующую структуру взаимозависимости.
Что касается Марианны Вебер из Германии, то она написала 9 книг и десятки статей, в которых она обращалась к таким темам, как закон, материнство, автономия женщин и патриархатное господство. Марианна сравнивала правовое регулирование брака в разных обществах, следуя методологии исторической социологии. Выступая против подчинённых отношений в браке, она защищала принципы партнерских отношений и полагала, что реформа законодательства является способом гарантирования развития женской индивидуальности.
В этот же период времени южноафриканская мыслительница Олив Шрайдер участвовала в дискуссии о перспективах создания южноафриканской нации. Она подвергала критике колониальные действия Британии на территории Южной Африки и разоблачала империалистические инициативы, эксплуатирующие местное население и природные ресурсы. Шрайнер особенное внимание уделяла анализу противоречий, связанных с формированием государства и его отношениями с народом, территорией, расой и гендером.
И, наконец, в начале 20 века Эрсилия Ногейра Кобра критиковала сексуальную мораль Бразилии и механизмы контроля женского тела. Кобра исследовала как кодексы чести, например, требования добрачной девственности, связаны с отсутствием гражданских прав женщин. Таким образом она показала, как правовой режим воздействует на социальные отношения, а контроль сексуальности является базисом реализации отношений власти.
Луна Рибейро Кампос
Женщины, создающие социальную теорию: за пределами канона
К концу 19 века Шарлотта Перкинс Гилман была хорошо известна читающей публике. Гилман была членом Американской Социологической Ассоциации; она выступала с критикой викторианского культа материнства и домашней роли женщин. В своих трудах она стремилась историзировать семью и домашний обиход, определяя социальное как плотную паутину отношений между семьей, государством, рынком, формирующую структуру взаимозависимости.
Что касается Марианны Вебер из Германии, то она написала 9 книг и десятки статей, в которых она обращалась к таким темам, как закон, материнство, автономия женщин и патриархатное господство. Марианна сравнивала правовое регулирование брака в разных обществах, следуя методологии исторической социологии. Выступая против подчинённых отношений в браке, она защищала принципы партнерских отношений и полагала, что реформа законодательства является способом гарантирования развития женской индивидуальности.
В этот же период времени южноафриканская мыслительница Олив Шрайдер участвовала в дискуссии о перспективах создания южноафриканской нации. Она подвергала критике колониальные действия Британии на территории Южной Африки и разоблачала империалистические инициативы, эксплуатирующие местное население и природные ресурсы. Шрайнер особенное внимание уделяла анализу противоречий, связанных с формированием государства и его отношениями с народом, территорией, расой и гендером.
И, наконец, в начале 20 века Эрсилия Ногейра Кобра критиковала сексуальную мораль Бразилии и механизмы контроля женского тела. Кобра исследовала как кодексы чести, например, требования добрачной девственности, связаны с отсутствием гражданских прав женщин. Таким образом она показала, как правовой режим воздействует на социальные отношения, а контроль сексуальности является базисом реализации отношений власти.
Луна Рибейро Кампос
Женщины, создающие социальную теорию: за пределами канона
❤69👍10
Хотя интервенции в психическое здоровье обычно рассматривается в контексте здравоохранения и потому обречены на то, чтобы быть частью системы, само душевное здоровье является частью жизненного мира и интегрировано в культуру, к которой принадлежит индивид, в социальные отношения и является частью личности. Социология обладает значительным потенциалом для понимания душевного здоровья и страдания. Я считаю, что необходимо обращаться к этим вопросам в социологической перспективе, поскольку мы наблюдаем расстройство культурного воспроизводства и разрушение социальной интеграции. Они проявляются в потере культурной ориентации, отчуждении и, в конечном итоге, приводят к психологическим патологиям. И хотя мои аргументы обращаются к контексту Испании, я полагаю, они найдут отклик и у читателей из других стран.
<...>
Культурные определенности – как публичные (воспроизводящиеся с помощью социальных отношений и институтов), так и личные (воплощенные благодаря социализации), направляют наши ожидания и действия, сохраняя «когерентность знания, достаточного для повседневной практики». Культура, подкрепляемая неолиберализмом, все больше снабжает нас такими сценариями самости, которые подчеркивают конкурентоспособность, материальный успех и потребление, характерные для конкретных жизненных стилей. Определения достойной жизни становятся все более гомогенными и основанными на производительности и потреблении нежели на других критериях социального достоинства.
Поставленные цели считаются достижимыми для всякого, кто готов тяжело трудиться и прилагать усилия в нужном направлении. Это приводит к классификации, разделяющей общество на «победителей», которые, как считается, упорно трудились для достижений целей, и «проигравших», которые, якобы, не прикладывали достаточно усилий в нужном направлении. Однако эти показатели достоинства, на самом деле, доступны далеко не всем, несмотря на усилия. В Испании, граждане, родившиеся в богатых семьях, обладают завидными привилегиями. Как бы вы ни старались, если вы рождены в бедной семье, ваши шансы на успех гораздо ниже, чем у более зажиточных граждан.
Большинство людей проектируют свое будущее на основании инкорпорированных культурных сценариев, опирающихся на идеалы материального успеха. Тем не менее многие испанцы сталкиваются с объективными ограничениями шансов, которые противоречат таким мечтам, и убеждаются в том, что есть счастливчики, которые ведут более легкую жизнь, чем они. Такое расхождение между воплощенными ожиданиями и объективными шансами может привести к кризису культурной ориентации и чувствам грусти, гнева и стыда. Я полагаю, что утрата будущего (или веры в него) напрямую связаны с психологическими страданиями.
Социология обращает внимание не только на материальную депривацию, но и страдания, обусловленные позицией (positional suffering). Так, например, несмотря на сравнительно благоприятную социальную позицию, молодой ученый, не имеющий надежной достойной работы, но которому «обещали» признание и достойную занятость как вознаграждение за годы учебы и приложенные усилия, может испытывать экзистенциальный гнев. Исследования, проведенные в Испании, демонстрируют связь между психическим состоянием и такими характеристиками работы, как осмысленность или ее отсутствие, а также с показателями достойной оплаты.
Институциональные отношения, которые усиливают самостоятельность, достоинство и признание на рабочем месте, улучшают самочувствие сотрудника, усиливая солидарность между членами организации и за ее пределами, поощряя усилия и, таким образом, помогая привести в соответствие объективные шансы и субъективные ожидания. Осмысленная работа способствует социальной интеграции жизненного мира. Однако в Испании существует заметное разрушение таких характеристик работы: в ней не хватает самостоятельности, достоинства, вознаграждения, и работники переживают психологические проблемы (mental distress).
<...>
Культурные определенности – как публичные (воспроизводящиеся с помощью социальных отношений и институтов), так и личные (воплощенные благодаря социализации), направляют наши ожидания и действия, сохраняя «когерентность знания, достаточного для повседневной практики». Культура, подкрепляемая неолиберализмом, все больше снабжает нас такими сценариями самости, которые подчеркивают конкурентоспособность, материальный успех и потребление, характерные для конкретных жизненных стилей. Определения достойной жизни становятся все более гомогенными и основанными на производительности и потреблении нежели на других критериях социального достоинства.
Поставленные цели считаются достижимыми для всякого, кто готов тяжело трудиться и прилагать усилия в нужном направлении. Это приводит к классификации, разделяющей общество на «победителей», которые, как считается, упорно трудились для достижений целей, и «проигравших», которые, якобы, не прикладывали достаточно усилий в нужном направлении. Однако эти показатели достоинства, на самом деле, доступны далеко не всем, несмотря на усилия. В Испании, граждане, родившиеся в богатых семьях, обладают завидными привилегиями. Как бы вы ни старались, если вы рождены в бедной семье, ваши шансы на успех гораздо ниже, чем у более зажиточных граждан.
Большинство людей проектируют свое будущее на основании инкорпорированных культурных сценариев, опирающихся на идеалы материального успеха. Тем не менее многие испанцы сталкиваются с объективными ограничениями шансов, которые противоречат таким мечтам, и убеждаются в том, что есть счастливчики, которые ведут более легкую жизнь, чем они. Такое расхождение между воплощенными ожиданиями и объективными шансами может привести к кризису культурной ориентации и чувствам грусти, гнева и стыда. Я полагаю, что утрата будущего (или веры в него) напрямую связаны с психологическими страданиями.
Социология обращает внимание не только на материальную депривацию, но и страдания, обусловленные позицией (positional suffering). Так, например, несмотря на сравнительно благоприятную социальную позицию, молодой ученый, не имеющий надежной достойной работы, но которому «обещали» признание и достойную занятость как вознаграждение за годы учебы и приложенные усилия, может испытывать экзистенциальный гнев. Исследования, проведенные в Испании, демонстрируют связь между психическим состоянием и такими характеристиками работы, как осмысленность или ее отсутствие, а также с показателями достойной оплаты.
Институциональные отношения, которые усиливают самостоятельность, достоинство и признание на рабочем месте, улучшают самочувствие сотрудника, усиливая солидарность между членами организации и за ее пределами, поощряя усилия и, таким образом, помогая привести в соответствие объективные шансы и субъективные ожидания. Осмысленная работа способствует социальной интеграции жизненного мира. Однако в Испании существует заметное разрушение таких характеристик работы: в ней не хватает самостоятельности, достоинства, вознаграждения, и работники переживают психологические проблемы (mental distress).
❤40👍1
Проблемы в отношениях на работе могут, однако, смягчаться солидарностью неформальных социальных сетей, что особенно характерно для южно-европейских обществ с сильной семейной культурой и более слабыми внесемейными связями. Однако в Испании все социальные отношения – как семейные, так и несемейные – переживают упадок и снижение функциональности. Этот процесс начался задолго до ковида, но пандемия его ускорила. Люди реже встречаются с друзьями и родственниками, в меньшей степени рассчитывают на их социальную и эмоциональную поддержку; в целом, чувствуют себя более одинокими.
Таким образом результатами сбоев в сфере культуры являются утрата культурной ориентации и разрушение социальных отношений на рабочем месте или в неформальных связях, что ведет к росту отчуждения между индивидами. Это, в свою очередь, порождает несоответствие между ожиданиями, которые формируются в ходе социализации, и образом жизни, при котором некоторые живут более полной жизнью, чем другие, что может впоследствии проявиться в психопатологиях.
Хотя в этой статье я фокусирую внимание на жизненном мире, я полагаю, что социология должна соединить два уровня общества, в котором система и ее экономические и бюрократическая сферы «должны создавать условия поддержания социально-культурных жизненных миров». Это касается, в том числе, и состояния службы психического здоровья, которая, на самом деле, может облегчить человеческие страдания. И все же в настоящее время индивиды возвращаются в отчужденный и лишенный смысла жизненный мир.
Этот паттерн будет продолжать существовать до тех пор, пока система оценки достоинства не будет расширена так, чтобы большее число людей почувствовало себя значимыми, пока не будут улучшены отношения труда и вознаграждение за работу не будет поощрять вложенные усилия. Отметим, что социальная политика (жилищная и семейная) в целом содействует расширению критериев достоинства, но она является в Испании традиционно слабой. Другими словами, мы видим воспроизводящийся порочный круг, связывающий отчужденный и лишенный смысла жизненный мир с растущей симптоматикой душевных заболеваний.
Будучи социологами, мы можем фокусировать наше внимание на этих процессах и их объяснениях. Однако, даже имея дело с душевным здоровьем и психическими заболеваниями, социологические исследования часто остаются в рамках медицинской социологии. Расширение границ в сторону культурной или экономической социологии могут, на наш взгляд, принести большую пользу знанию и практике. Я призываю интенсифицировать диалог между различными субдисциплинами социологического знания.
Сигита Доблите
Кризис ментального здоровья в Испании: при чем тут социология?
Таким образом результатами сбоев в сфере культуры являются утрата культурной ориентации и разрушение социальных отношений на рабочем месте или в неформальных связях, что ведет к росту отчуждения между индивидами. Это, в свою очередь, порождает несоответствие между ожиданиями, которые формируются в ходе социализации, и образом жизни, при котором некоторые живут более полной жизнью, чем другие, что может впоследствии проявиться в психопатологиях.
Хотя в этой статье я фокусирую внимание на жизненном мире, я полагаю, что социология должна соединить два уровня общества, в котором система и ее экономические и бюрократическая сферы «должны создавать условия поддержания социально-культурных жизненных миров». Это касается, в том числе, и состояния службы психического здоровья, которая, на самом деле, может облегчить человеческие страдания. И все же в настоящее время индивиды возвращаются в отчужденный и лишенный смысла жизненный мир.
Этот паттерн будет продолжать существовать до тех пор, пока система оценки достоинства не будет расширена так, чтобы большее число людей почувствовало себя значимыми, пока не будут улучшены отношения труда и вознаграждение за работу не будет поощрять вложенные усилия. Отметим, что социальная политика (жилищная и семейная) в целом содействует расширению критериев достоинства, но она является в Испании традиционно слабой. Другими словами, мы видим воспроизводящийся порочный круг, связывающий отчужденный и лишенный смысла жизненный мир с растущей симптоматикой душевных заболеваний.
Будучи социологами, мы можем фокусировать наше внимание на этих процессах и их объяснениях. Однако, даже имея дело с душевным здоровьем и психическими заболеваниями, социологические исследования часто остаются в рамках медицинской социологии. Расширение границ в сторону культурной или экономической социологии могут, на наш взгляд, принести большую пользу знанию и практике. Я призываю интенсифицировать диалог между различными субдисциплинами социологического знания.
Сигита Доблите
Кризис ментального здоровья в Испании: при чем тут социология?
👍27❤20😢8
— Если вы собираетесь отдать в распоряжение крошечной части людей львиную долю товаров и услуг, вам надо придумать очень хорошую идеологическую систему, которая узаконивает страдание миллионов, — говорит Гейл Дайнс.
Этим занимается порнография.Порнография говорит вам, что материальное неравенство между мужчинами и женщинами совсем не результат экономической системы. В основе лежит биология. И женщины, будучи шлюхами и суками, пригодные только для секса, не заслуживают равенства. Порнография это наш идеологический рупор, легитимирующий материальную систему неравенства. Порнография для патриархата, то же самое, что массмедиа для капитализма.
Для того, чтобы возбуждать легионы скучающих мужчин, создатели порно производят видео с растущим уровнем насилия и унижения. Extreme Associates, специализирующиеся на графических сценах насилия, вместе с JM Productions, заняты производством, приводящим к страданиям женщин. JM Productions — пионеры «агрессивного траханья» или «лицевого траханья» наподобие серий «Gag Factor», в которых у женщин часто возникает рвота. Недавно они начали производить т.н. «swirlies», в которых мужчина опускает голову женщины в туалет после секса и спускает воду. И компания обещает, «Каждая шлюха получит по заслугам. Трахни ее, и спусти воду».
Повторные анальные проникновения приводят к пролапсу толстой кишки. После множественных проникновений со многими мужчинами, женщины вынуждены принимать кучи обезболивающих таблеток, а иногда прибегать к восстановительной анальной и вагинальной хирургии. Участвующие в съемках женщины могут страдать от венерических заболеваний и пост-травматических симптомов (PTSD).
И в то же время, порно-мейнстрим становится вполне приемлемым явлением в обществе — некоторых порно-звезд приглашают на передачи Опры и Говарда Стерна — стриптиз, промискуитет, садо-мазохизм и эксгибиционизм становятся чем-то вроде шика. Порно также задает тон в индустрии красоты и моды. И имеет ужасающие последствия для девушек.
— У женщин в нашем обществе два выбора, — говорит Дайнс. «Либо их трахают, либо они незаметны. Согласие на то, чтобы их трахали, означает согласие на порно-культуру, на то, чтобы выглядеть соблазнительно, уступать тому что пожелает мужчина.
Гэйл Дайнс
Этим занимается порнография.
Для того, чтобы возбуждать легионы скучающих мужчин, создатели порно производят видео с растущим уровнем насилия и унижения. Extreme Associates, специализирующиеся на графических сценах насилия, вместе с JM Productions, заняты производством, приводящим к страданиям женщин. JM Productions — пионеры «агрессивного траханья» или «лицевого траханья» наподобие серий «Gag Factor», в которых у женщин часто возникает рвота. Недавно они начали производить т.н. «swirlies», в которых мужчина опускает голову женщины в туалет после секса и спускает воду. И компания обещает, «Каждая шлюха получит по заслугам. Трахни ее, и спусти воду».
Повторные анальные проникновения приводят к пролапсу толстой кишки. После множественных проникновений со многими мужчинами, женщины вынуждены принимать кучи обезболивающих таблеток, а иногда прибегать к восстановительной анальной и вагинальной хирургии. Участвующие в съемках женщины могут страдать от венерических заболеваний и пост-травматических симптомов (PTSD).
И в то же время, порно-мейнстрим становится вполне приемлемым явлением в обществе — некоторых порно-звезд приглашают на передачи Опры и Говарда Стерна — стриптиз, промискуитет, садо-мазохизм и эксгибиционизм становятся чем-то вроде шика. Порно также задает тон в индустрии красоты и моды. И имеет ужасающие последствия для девушек.
— У женщин в нашем обществе два выбора, — говорит Дайнс. «Либо их трахают, либо они незаметны. Согласие на то, чтобы их трахали, означает согласие на порно-культуру, на то, чтобы выглядеть соблазнительно, уступать тому что пожелает мужчина.
Гэйл Дайнс
😢122💯29❤5
Forwarded from FemUnity
На первый взгляд Виктория Синис (Victoria Sinis) ничем не отличается от других специалисток в области маркетинга. Энергичная и располагающая к себе австралийка двадцати с лишним лет. Можно предположить, что она работает в PR-отделе косметической компании или многообещающего IT-стартапа. Однако ее деятельность была совершенно иной.
В течение восьми месяцев она выискивала в соцсетях девушек, чья внешность подходила под жанр «едва совершеннолетние» (barely legal) в порно. Другими словами, она искала тех, кому уже есть 18 лет, но их можно принять за детей гораздо младше. Найдя подходящую кандидатуру, она начинала уговаривать женщину публиковать откровенный контент на сайте OnlyFans.
Эта деятельность была гораздо проще, чем может показаться. Достаточно было врать.
«Представьте, что мы бы сразу говорили правду: "Здравствуйте, не хотите ли сниматься в порно? Мы будем забирать 20% от ваших доходов. И вы вряд ли много заработаете. И вам придется участвовать в довольно экстремальных съемках". Кто угодно сразу же ответит: "Ну уж нет!"» – рассказывает Синис в интервью.
Вместо этого она и другие подобные вербовщицы писали молодым женщинам сообщения о том, какие у них позитивные вайбы, и приглашали их на крутые вечеринки на яхтах или провести время на виллах в экзотических местах. Вербовщицы должны были «познакомить девушек с таким образом жизни», а уже после этого они спрашивали: «Хотите стать моделью OnlyFans и получать максимальные доходы?»
На самом деле, хотя популярные инфлюенсерки и рекламируют роскошные квартиры и поездки на курорты в соцсетях, в среднем создатель_ницы контента на OnlyFans зарабатывают 180 долларов США в месяц.
«В нашей культуре существует миф, что можно продавать фотографии ступней и купить мерседес, – рассказывает Синис. – Однако в реальности это занятость на полный день с очень маленьким доходом. Наши девушки выкладывали по 20 видео в день с пяти разных аккаунтов. У нас были эксперты по продвижению, студии для профессиональной съемки, даже заготовки сценариев».
Полностью: https://vk.com/wall-19096355_20113
В течение восьми месяцев она выискивала в соцсетях девушек, чья внешность подходила под жанр «едва совершеннолетние» (barely legal) в порно. Другими словами, она искала тех, кому уже есть 18 лет, но их можно принять за детей гораздо младше. Найдя подходящую кандидатуру, она начинала уговаривать женщину публиковать откровенный контент на сайте OnlyFans.
Эта деятельность была гораздо проще, чем может показаться. Достаточно было врать.
«Представьте, что мы бы сразу говорили правду: "Здравствуйте, не хотите ли сниматься в порно? Мы будем забирать 20% от ваших доходов. И вы вряд ли много заработаете. И вам придется участвовать в довольно экстремальных съемках". Кто угодно сразу же ответит: "Ну уж нет!"» – рассказывает Синис в интервью.
Вместо этого она и другие подобные вербовщицы писали молодым женщинам сообщения о том, какие у них позитивные вайбы, и приглашали их на крутые вечеринки на яхтах или провести время на виллах в экзотических местах. Вербовщицы должны были «познакомить девушек с таким образом жизни», а уже после этого они спрашивали: «Хотите стать моделью OnlyFans и получать максимальные доходы?»
На самом деле, хотя популярные инфлюенсерки и рекламируют роскошные квартиры и поездки на курорты в соцсетях, в среднем создатель_ницы контента на OnlyFans зарабатывают 180 долларов США в месяц.
«В нашей культуре существует миф, что можно продавать фотографии ступней и купить мерседес, – рассказывает Синис. – Однако в реальности это занятость на полный день с очень маленьким доходом. Наши девушки выкладывали по 20 видео в день с пяти разных аккаунтов. У нас были эксперты по продвижению, студии для профессиональной съемки, даже заготовки сценариев».
Полностью: https://vk.com/wall-19096355_20113
VK
Фонд «Безопасный дом». Пост со стены.
На первый взгляд Виктория Синис (Victoria Sinis) ничем не отличается от других специалисток в област... Смотрите полностью ВКонтакте.
😢73❤5
Я, Мария Николаевна Колтакова, родом Северный край, Никольский район, Нижнекемский сельсовет, деревня Путилово. Моя девичья фамилия Парфёнова. Год рождения 1915, 15 февраля. В 1995 году исполнилось 80 лет. Хочу написать про свою жизнь, как я прожила.
Я помню себя с 7 лет. У нас семья была большая: от рода сестёр и братьев было 16, но все старше меня. Помню я 6 сестёр и 3 брата. И одна сестра умерла 20 лет. Остальные умирали маленькие — от оспы, так говорили родители. Теперь нас осталось двое: в Ленинграде брат — мы с ним близнецы, вместе родились и росли. Мама нас 15 февраля родила во хлеве у овечек. 40 штук овечек. Брата родила, положила в ясли и меня родила в подол. И принесла домой. Потому что в доме много было [народу], ей неудобно [рожать].
Деревня была большая домов 200. Люди все русские. Местность гористая, лес тайга. Вырубят лес, сожгут, пни выкорчевают, и полоса будет. Поля у нас — горы, речки. Земля — песок, камень. Каждый год надо камень убрать. Вот у нас полосы широкие: семья большая — 16 братьев и сестёр от рода и 2 снохи. Й мы так камень собирали: две лошади с телегами идут впереди, а мы, вся семья, бросаем камень на телеги и увозим в низ полосы. Свалим — и опять. Так каждое лето.
Землю удобряли: навоз вывозили зимой и летом запахивали: три лошади запахивают, а мы трое с вилашкамй спехиваем в борозды — и затопчем. Это поле отдыхает, чтобы навоз перепрел. Потом посеют рожь — вырастет, как стена, хорошая. У кого навоза нет, плохо растёт.
Помню, с семи лет повели нас сено согребать. Дали грабли и косу. Косить учили, лён рвать, жать — всё учила бабушка. 96 годов ей было. Маме некогда было: только хлеб пекла да варила на семью. Отец был очень строгий: поглядит — знай, куда идти1 Не погуляешь! Один раз увидел сестру Афанасью: с парнем стояла зажал её между ног да как начал хлестать! До того хлестал посинела. Тут мама на неё пала говорит: «Её убиваешь и меня убивай!» Тогда перестал. Вот какой был. Маленький, а колючий — как ёрш. Всем была работа: кому дров наносить, кто в коридоре подметёт, кто пол моет, кто щепки подбери. Всюду порядок.
В школу я ходила один год.
<…>
Когда переехала с Кировска, я вышла замуж за инвалида. Но я с ним не регистрирована: не было похоронки на первого мужа, и не регистрировали. Он без ноги, на костылях ходил, мой второй муж Кравченко Иван Федотович. Жили у его брата — Кравченко Василия Федотовича. У брата двое детей и мать ещё, старенькая. Питались вместе. Но мать такая: всё тащит дочке. У неё дети трое были на 10-й Рабочей, и до сих пор дом их там. Зять и моя золовка умерли, живёт их дочь.
Вот, прожили мы два года — я стала питаться отдельно: брат [мужа] любил выпить, и всё нам есть нечего, баба тащит. Муж без ноги без правой, культя 8 сантиметров от бедра. Я заставила сделать протез. Он сделал.
В 49-м году родился сын. Вот того сына, в Ярославле, родила в больнице, в 39-м году, а от безногого родила в 49-м году на Московке под берёзкой. Пошла обкучивать картошку. Было посажено много — два с половиной гектара, и всё я одна обкучивала. Свекровь была такая: всё дочке утащит, а мне и дома нечего поесть, и с собой взять нет В шесть утра пошла босиком. Семь километров надо идти. Не ела дома и с собой взяла сухарь, кусок и бутылку воды 500 метров до 12 часов обкучила.
Была туча, дождь — и мне пришлось родить. Вот — садил лесник картошку, обгорожено колючей проволокой. Я перелезла за проволоку и родила сына, 1 килограмм 900 грамм. Шли доили коров Мария Павловна с внучкой, а сын плачет. Девочка: — Баба, ребёнок плачет! Вот пришла баба, отрезала пуп, завязала ниткой. Девочка сбегала к сторожу — он дал нож, и тетечка нитку из сумки вырезала — пуп завязать. В семь вечера привезли в больницу — сама грязная, ребенок грязный. Привезли в больницу — голодные. Женщины говорят: зачем я пошла? Я им говорю: Накормите меня: с голоду умру. Как только мы выжили? Ребенок голодный! А теперь 46 лет. Здоровый, кудрявый. Но тихий: не пьёт, не курит.
«Как я прожила жизнь» : Воспоминания работницы М. Н. Колтаковой
https://imwerden.de/publ-14163
Я помню себя с 7 лет. У нас семья была большая: от рода сестёр и братьев было 16, но все старше меня. Помню я 6 сестёр и 3 брата. И одна сестра умерла 20 лет. Остальные умирали маленькие — от оспы, так говорили родители. Теперь нас осталось двое: в Ленинграде брат — мы с ним близнецы, вместе родились и росли. Мама нас 15 февраля родила во хлеве у овечек. 40 штук овечек. Брата родила, положила в ясли и меня родила в подол. И принесла домой. Потому что в доме много было [народу], ей неудобно [рожать].
Деревня была большая домов 200. Люди все русские. Местность гористая, лес тайга. Вырубят лес, сожгут, пни выкорчевают, и полоса будет. Поля у нас — горы, речки. Земля — песок, камень. Каждый год надо камень убрать. Вот у нас полосы широкие: семья большая — 16 братьев и сестёр от рода и 2 снохи. Й мы так камень собирали: две лошади с телегами идут впереди, а мы, вся семья, бросаем камень на телеги и увозим в низ полосы. Свалим — и опять. Так каждое лето.
Землю удобряли: навоз вывозили зимой и летом запахивали: три лошади запахивают, а мы трое с вилашкамй спехиваем в борозды — и затопчем. Это поле отдыхает, чтобы навоз перепрел. Потом посеют рожь — вырастет, как стена, хорошая. У кого навоза нет, плохо растёт.
Помню, с семи лет повели нас сено согребать. Дали грабли и косу. Косить учили, лён рвать, жать — всё учила бабушка. 96 годов ей было. Маме некогда было: только хлеб пекла да варила на семью. Отец был очень строгий: поглядит — знай, куда идти1 Не погуляешь! Один раз увидел сестру Афанасью: с парнем стояла зажал её между ног да как начал хлестать! До того хлестал посинела. Тут мама на неё пала говорит: «Её убиваешь и меня убивай!» Тогда перестал. Вот какой был. Маленький, а колючий — как ёрш. Всем была работа: кому дров наносить, кто в коридоре подметёт, кто пол моет, кто щепки подбери. Всюду порядок.
В школу я ходила один год.
<…>
Когда переехала с Кировска, я вышла замуж за инвалида. Но я с ним не регистрирована: не было похоронки на первого мужа, и не регистрировали. Он без ноги, на костылях ходил, мой второй муж Кравченко Иван Федотович. Жили у его брата — Кравченко Василия Федотовича. У брата двое детей и мать ещё, старенькая. Питались вместе. Но мать такая: всё тащит дочке. У неё дети трое были на 10-й Рабочей, и до сих пор дом их там. Зять и моя золовка умерли, живёт их дочь.
Вот, прожили мы два года — я стала питаться отдельно: брат [мужа] любил выпить, и всё нам есть нечего, баба тащит. Муж без ноги без правой, культя 8 сантиметров от бедра. Я заставила сделать протез. Он сделал.
В 49-м году родился сын. Вот того сына, в Ярославле, родила в больнице, в 39-м году, а от безногого родила в 49-м году на Московке под берёзкой. Пошла обкучивать картошку. Было посажено много — два с половиной гектара, и всё я одна обкучивала. Свекровь была такая: всё дочке утащит, а мне и дома нечего поесть, и с собой взять нет В шесть утра пошла босиком. Семь километров надо идти. Не ела дома и с собой взяла сухарь, кусок и бутылку воды 500 метров до 12 часов обкучила.
Была туча, дождь — и мне пришлось родить. Вот — садил лесник картошку, обгорожено колючей проволокой. Я перелезла за проволоку и родила сына, 1 килограмм 900 грамм. Шли доили коров Мария Павловна с внучкой, а сын плачет. Девочка: — Баба, ребёнок плачет! Вот пришла баба, отрезала пуп, завязала ниткой. Девочка сбегала к сторожу — он дал нож, и тетечка нитку из сумки вырезала — пуп завязать. В семь вечера привезли в больницу — сама грязная, ребенок грязный. Привезли в больницу — голодные. Женщины говорят: зачем я пошла? Я им говорю: Накормите меня: с голоду умру. Как только мы выжили? Ребенок голодный! А теперь 46 лет. Здоровый, кудрявый. Но тихий: не пьёт, не курит.
«Как я прожила жизнь» : Воспоминания работницы М. Н. Колтаковой
https://imwerden.de/publ-14163
😢156❤22
Forwarded from Фонд «Безопасный дом»
На первый взгляд Виктория Синис (Victoria Sinis) ничем не отличается от других специалисток в области маркетинга — энергичная и располагающая к себе австралийка двадцати с лишним лет. Можно предположить, что она работает в PR-отделе косметической компании или многообещающего IT-стартапа. Однако ее деятельность была совершенно иной. Синис работала в т.н. OnlyFans-агентстве, которое занималось управлением аккаунтами на платформе.
В течение восьми месяцев она выискивала в соцсетях девушек, чья внешность подходила под жанр «едва совершеннолетние» (barely legal) в порно. Другими словами, она искала тех, кому уже есть 18 лет, но их можно принять за детей гораздо младше. Найдя подходящую кандидатуру, она начинала уговаривать женщину публиковать откровенный контент на сайте OnlyFans.
В течение восьми месяцев она выискивала в соцсетях девушек, чья внешность подходила под жанр «едва совершеннолетние» (barely legal) в порно. Другими словами, она искала тех, кому уже есть 18 лет, но их можно принять за детей гораздо младше. Найдя подходящую кандидатуру, она начинала уговаривать женщину публиковать откровенный контент на сайте OnlyFans.
😢51❤4
Сам по себе термин «гендерные исследования» звучит достаточно академично, чтобы не раздражать ученый мир, и этим он отличается от несущего более выраженную политическую окраску термина «феминистские исследования». Отчасти благодаря этому в последнеевремя тематика, фигурирующая под рубрикой «гендерные исследования», пользуется успехом в университетах и издательствах. С моей точки зрения, этот успех привел к тому, что центр внимания сместился с феминистской повестки дня на более абстрактное изучение социального конструирования различий между полами. Это расширение является в то же время сужением политической тематики.
Утверждая, что мужчины также имеют гендер, многие учебные заведения стали требовать учреждения курсов men’s studies (мужских исследований) в качестве параллельных женским исследованиям или в качестве структурного компонента последних. Маскулинность возвращается, на сей раз — под прикрытием «гендера». Хотя критика маскулинности со стороны мужчин очень важна и необходима, я считаю прискорбным это институциональное соперничество между теми, кто выступает за «расширение гендерных исследований» за счет подключения к ним мужчин и внесение в них мужской тематики, и теми, кто ратует за приверженность феминистской политике. Это привело к тому, что феминистки стали относиться с подозрением к использованию термина «гендер» в практике институционализации исследовательских и образовательных программ.
На теоретическом уровне, по моему мнению, главным допущением, лежащим в основе «гендерных исследований», является новая симметрия между полами, которая на практике приводит к возобновлению интереса к мужчинам и мужским исследованиям. Учитывая это обстоятельство, я позволю себе открыто не согласиться с этой иллюзией новой симметрии и вновь подчеркнуть, что различие полов является мощным фактором асимметрии. Более того, я считаю, что классические тексты, относящиеся к феминистским спорам о гендере, не могут служить обоснованием симметрии полов. С точки зрения историографии феминизма, я бы определила гендер как понятие, лежащее в основе множества парадигм, в рамках которых феминистская теория объясняет социальное и дискурсивное конструирование различий между полами и их проявление. Подобное использование понятия «гендер» в феминистской теории позволяет бросить вызов универсалистским претензиям языка критики, систем знания и научного дискурса в целом.
Универсалистская тенденция состоит в отождествлении мужской точки зрения с «общечеловеческой», вследствие чего женская точка зрения оттесняется в структурную позицию «иного». Таким образом, мужское как человеческое воспринимается как «норма», а женское как «иное» рассматривается как маркирующее «различие». Cледствием этой дефиниции является то, что вся тяжесть различия полов падает на женщин, маркируя их как другой пол или структурное «иное», в то время как мужчины императивно маркируются как носители универсальности. Символическое разделение труда по половому признаку, которое помогает объяснить термин «гендер», представляет собой систему, основанную на фаллогоцентризме, составляющую внутреннюю логику патриархата. Другими словами, эта система не является ни необходимой с точки зрения исторической неизбежности, ни рациональной вследствие концептуальной необходимости. Она просто возникла как властные основания системы, в которой общество конструирует всех нас либо как мужчин, либо как женщин, используя при этом определенный набор символических, семиотических и материальных средств.
Рози Брайдотти
Различие полов как политический проект номадизма
Утверждая, что мужчины также имеют гендер, многие учебные заведения стали требовать учреждения курсов men’s studies (мужских исследований) в качестве параллельных женским исследованиям или в качестве структурного компонента последних. Маскулинность возвращается, на сей раз — под прикрытием «гендера». Хотя критика маскулинности со стороны мужчин очень важна и необходима, я считаю прискорбным это институциональное соперничество между теми, кто выступает за «расширение гендерных исследований» за счет подключения к ним мужчин и внесение в них мужской тематики, и теми, кто ратует за приверженность феминистской политике. Это привело к тому, что феминистки стали относиться с подозрением к использованию термина «гендер» в практике институционализации исследовательских и образовательных программ.
На теоретическом уровне, по моему мнению, главным допущением, лежащим в основе «гендерных исследований», является новая симметрия между полами, которая на практике приводит к возобновлению интереса к мужчинам и мужским исследованиям. Учитывая это обстоятельство, я позволю себе открыто не согласиться с этой иллюзией новой симметрии и вновь подчеркнуть, что различие полов является мощным фактором асимметрии. Более того, я считаю, что классические тексты, относящиеся к феминистским спорам о гендере, не могут служить обоснованием симметрии полов. С точки зрения историографии феминизма, я бы определила гендер как понятие, лежащее в основе множества парадигм, в рамках которых феминистская теория объясняет социальное и дискурсивное конструирование различий между полами и их проявление. Подобное использование понятия «гендер» в феминистской теории позволяет бросить вызов универсалистским претензиям языка критики, систем знания и научного дискурса в целом.
Универсалистская тенденция состоит в отождествлении мужской точки зрения с «общечеловеческой», вследствие чего женская точка зрения оттесняется в структурную позицию «иного». Таким образом, мужское как человеческое воспринимается как «норма», а женское как «иное» рассматривается как маркирующее «различие». Cледствием этой дефиниции является то, что вся тяжесть различия полов падает на женщин, маркируя их как другой пол или структурное «иное», в то время как мужчины императивно маркируются как носители универсальности. Символическое разделение труда по половому признаку, которое помогает объяснить термин «гендер», представляет собой систему, основанную на фаллогоцентризме, составляющую внутреннюю логику патриархата. Другими словами, эта система не является ни необходимой с точки зрения исторической неизбежности, ни рациональной вследствие концептуальной необходимости. Она просто возникла как властные основания системы, в которой общество конструирует всех нас либо как мужчин, либо как женщин, используя при этом определенный набор символических, семиотических и материальных средств.
Рози Брайдотти
Различие полов как политический проект номадизма
❤45🔥17❤🔥6👍5
Яйцеклетки продаются и покупаются, как товар, и движутся по сети поставок. Клиники стремятся формализовать стратегии набора доноров и упростить процесс оплодотворения, создают новую парадигму отношения к продаже человеческой плоти. В каком-то смысле яйцеклетки еще более показательны, чем почки: по этому рынку станет ясно, как больницы отреагируют на коммерциализацию получения человеческих тканей, если барьеры на мировых красных рынках будут устранены.
«Сейчас технология достигла такого уровня, – говорит Давид Шер, основатель и CEO швейцарской компании репродуктивных услуг Elite IVF, – что, если вы обеспечиваете сперму, мы можем послать вам ребенка наложенным платежом». Большинству родителей, конечно, не хотелось бы рассматривать процесс как холодную взаимовыгодную сделку. Им преимущества этого плохо регулируемого рынка все еще кажутся сказочными.
Лави Арон и Омер Шатцки – двое мужчин-геев, живущих в Тель-Авиве. Чтобы их брак был признан в Израиле, они в феврале 2008 года официально заключили его в Торонто. Но мечта о детях казалась неосуществимой. «Гей-парам здесь почти невозможно усыновить ребенка, – говорит Арон. – Единственный вариант – нанять суррогатную мать, но цена – боже мой»! Их друзья, оказавшиеся в подобной ситуации, выяснили, что цена на суррогатное материнство и донорство яйцеклеток может превысить 300 тысяч долларов, к тому же годы могут уйти на решение законодательных вопросов.
Но компания Elite IVF значительно упрощает дело для тех, кто готов поехать для воплощения мечты за рубеж. Как Orbitz осуществляет поиск по сайтам множества авиалиний, находя лучшие варианты и предлагая поездку по самой низкой цене, так Шер нашел донора – представительницу европеоидной расы, живущую в Мексике и готовую пожертвовать яйцеклетки. Законы Мексики недостаточно защищают права предполагаемых родителей. Поэтому Шер отправил суррогатную мать из США на имплантацию в Мексику. Один сперматозоид поступил от Арона, другой – от Шатцки. Брат и сестра родились в Калифорнии в ноябре 2010 года и стали гражданами США.
«Мы как будто выиграли в лотерею, – говорит Арон. – С генетической точки зрения один ребенок от меня, другой – от него. И при этом они брат и сестра, потому что происходят от одного донора яйцеклеток. О лучшей семье и мечтать было нельзя: все связаны узами родства со всеми». Буквально за несколько недель Арон и Шатцки смогли оформить усыновление детей и забрать их в Тель-Авив. Общая стоимость составила 120 тысяч долларов.
Сейчас многие компании предлагают те же услуги, что и Elite IVF. В результате их деятельности зачатие детей превратилось в глобальный промышленный процесс, а ребенок стал конечным продуктом своеобразной сборочной линии. Для Шера, который живет с женой в Аризоне, аутсорсинг – неизбежный итог усилий науки, которые позволили деторождению из спальни перейти в лабораторию. Как и клиника Петра и Институт Маркеса, Elite IVF предлагает клиентам более дешевый доступ к яйцеклеткам и полный спектр репродуктивных услуг; в отличие от этих локальных организаций, Elite IVF работает по всему миру: офисы и партнерские клиники компании размещены в Великобритании, Канаде, Израиле, Мексике, Румынии, США и на Кипре. Шер планирует открыть подразделение и в Турции, чтобы воспользоваться ожидаемым скачком спроса после недавнего запрета на донорство яйцеклеток в стране.
Шер считает значительную разницу в законодательстве и ценах на яйцеклетки возможностью сократить расходы на сырье и услуги и дать клиентам возможность сэкономить, обеспечив им вместе с тем практически любые репродуктивные услуги, которых они не могут получить дома. Хотите выбрать пол, что во многих странах нелегально? Вам помогут в мексиканской клинике. Слишком стары для ЭКО в США? Кипр решит эту проблему.
«Сейчас технология достигла такого уровня, – говорит Давид Шер, основатель и CEO швейцарской компании репродуктивных услуг Elite IVF, – что, если вы обеспечиваете сперму, мы можем послать вам ребенка наложенным платежом». Большинству родителей, конечно, не хотелось бы рассматривать процесс как холодную взаимовыгодную сделку. Им преимущества этого плохо регулируемого рынка все еще кажутся сказочными.
Лави Арон и Омер Шатцки – двое мужчин-геев, живущих в Тель-Авиве. Чтобы их брак был признан в Израиле, они в феврале 2008 года официально заключили его в Торонто. Но мечта о детях казалась неосуществимой. «Гей-парам здесь почти невозможно усыновить ребенка, – говорит Арон. – Единственный вариант – нанять суррогатную мать, но цена – боже мой»! Их друзья, оказавшиеся в подобной ситуации, выяснили, что цена на суррогатное материнство и донорство яйцеклеток может превысить 300 тысяч долларов, к тому же годы могут уйти на решение законодательных вопросов.
Но компания Elite IVF значительно упрощает дело для тех, кто готов поехать для воплощения мечты за рубеж. Как Orbitz осуществляет поиск по сайтам множества авиалиний, находя лучшие варианты и предлагая поездку по самой низкой цене, так Шер нашел донора – представительницу европеоидной расы, живущую в Мексике и готовую пожертвовать яйцеклетки. Законы Мексики недостаточно защищают права предполагаемых родителей. Поэтому Шер отправил суррогатную мать из США на имплантацию в Мексику. Один сперматозоид поступил от Арона, другой – от Шатцки. Брат и сестра родились в Калифорнии в ноябре 2010 года и стали гражданами США.
«Мы как будто выиграли в лотерею, – говорит Арон. – С генетической точки зрения один ребенок от меня, другой – от него. И при этом они брат и сестра, потому что происходят от одного донора яйцеклеток. О лучшей семье и мечтать было нельзя: все связаны узами родства со всеми». Буквально за несколько недель Арон и Шатцки смогли оформить усыновление детей и забрать их в Тель-Авив. Общая стоимость составила 120 тысяч долларов.
Сейчас многие компании предлагают те же услуги, что и Elite IVF. В результате их деятельности зачатие детей превратилось в глобальный промышленный процесс, а ребенок стал конечным продуктом своеобразной сборочной линии. Для Шера, который живет с женой в Аризоне, аутсорсинг – неизбежный итог усилий науки, которые позволили деторождению из спальни перейти в лабораторию. Как и клиника Петра и Институт Маркеса, Elite IVF предлагает клиентам более дешевый доступ к яйцеклеткам и полный спектр репродуктивных услуг; в отличие от этих локальных организаций, Elite IVF работает по всему миру: офисы и партнерские клиники компании размещены в Великобритании, Канаде, Израиле, Мексике, Румынии, США и на Кипре. Шер планирует открыть подразделение и в Турции, чтобы воспользоваться ожидаемым скачком спроса после недавнего запрета на донорство яйцеклеток в стране.
Шер считает значительную разницу в законодательстве и ценах на яйцеклетки возможностью сократить расходы на сырье и услуги и дать клиентам возможность сэкономить, обеспечив им вместе с тем практически любые репродуктивные услуги, которых они не могут получить дома. Хотите выбрать пол, что во многих странах нелегально? Вам помогут в мексиканской клинике. Слишком стары для ЭКО в США? Кипр решит эту проблему.
😢70❤3
Сегодня созданная Elite IVF сеть клиник, продавщиц яйцеклеток и суррогатных матерей порождает 200–400 детей в год, помогая создавать такие семьи, как у Арона и Шатцки. И услуги будут только совершенствоваться. «Будущее создает новых детей», – говорит Шер. Он описывает предложение, которое получил как-то от инвестора, заинтересованного в партнерстве с Elite IVF: «Суррогатные матери из Азии получат яйцеклетки супердоноров из Америки – фотомоделей с высокими результатами экзаменов и степенями престижных университетов, которым будут платить за их яйцеклетки по 100 тысяч долларов. Таких детей можно продавать по миллиону долларов – сначала друзьям моего инвестора, а потом и по всему миру».
Шер отклонил предложение, но сам признает, что движение в этом направлении – лишь вопрос времени. И в этот момент, когда дело приобретет совсем уж странный оборот, возможно, правительство все-таки вмешается. Макги, специалист по биоэтике, предсказывает: «Скоро мы осознаем опасность такой репродуктивной модели, при которой за главное таинство человечества – сотворение нового человека – отвечают незнакомые друг с другом люди и сомнительные медики, способные испариться в один момент».
А пока нам остается смотреть на Альму Хассину и Йехоннатана Меира – детей на коленях у Арона и Шатцки. Их родственные связи не описать словами. Они появились на свет из одной донорской яйцеклетки, оплодотворенной разными отцами и выношенной суррогатной матерью. Они одновременно двойняшки и сводные брат и сестра. Вместе с тем они – идеальный пример возможностей, предоставленных ЭКО и глобализацией. Родители сделают для таких детей, как они, все что угодно. Доноры сделают все что угодно по сходной цене.
Скотт Карни
Красный рынок. Как устроена торговля всем, из чего состоит человек
Шер отклонил предложение, но сам признает, что движение в этом направлении – лишь вопрос времени. И в этот момент, когда дело приобретет совсем уж странный оборот, возможно, правительство все-таки вмешается. Макги, специалист по биоэтике, предсказывает: «Скоро мы осознаем опасность такой репродуктивной модели, при которой за главное таинство человечества – сотворение нового человека – отвечают незнакомые друг с другом люди и сомнительные медики, способные испариться в один момент».
А пока нам остается смотреть на Альму Хассину и Йехоннатана Меира – детей на коленях у Арона и Шатцки. Их родственные связи не описать словами. Они появились на свет из одной донорской яйцеклетки, оплодотворенной разными отцами и выношенной суррогатной матерью. Они одновременно двойняшки и сводные брат и сестра. Вместе с тем они – идеальный пример возможностей, предоставленных ЭКО и глобализацией. Родители сделают для таких детей, как они, все что угодно. Доноры сделают все что угодно по сходной цене.
Скотт Карни
Красный рынок. Как устроена торговля всем, из чего состоит человек
😢95❤5
#однафеминисткасказала
Материнство — это вообще не то, к чему можно вообще предъявлять какие-то четкие стандарты и требования и осуществлять надзирательство.
И хоть мы и говорим, что эта работа должна матерям оплачиваться — это вовсе не означает, что на эту работу сразу переносится всё по аналогии с другими видами работ (профессий, специализаций).
Нет, это особая работа. Не похожая и ни на одну из существующих профессий. По глубине взаимосвязи с субъектом взаимодествия не сравнимая (а из принципов человечности не подлежащая сравнению) даже близко ни с одной из существующих профессий. Это очень тяжелая психологическая работа. Непрерывная. Круглосуточная. Как правило, без выходных и отпусков (независимо от наличия финансовых средств). Выматывающая. Требующая бездонных эмоциональных ресурсов. Непредсказуемая (все дети разные, их потребности разные и могут изменяться; психика женщины может изменяться, у нее могут уже в процессе материнсива выявиться или возникнуть сложности и ограничения).
Женщины и их психика — это не товар. Дети и их психика — не объекты, которыми можно управлять (в том числе, например, заменить им мать, к кторой они уже привыкли). Поэтому — исходя из базовых ценностей человечности — здесь недопустимы и неприемлемы никакая стандартизация и никакие требования подробной отчетности. Это всем должно быть ясно как божий день и даже не обсуждаться.
Вот сейчас в обществах существует же даже консенсус, что всяким членам типа судей и депутатов предоставляются всякие неприкосновенности. Попробуй их засуди или потребуй какого-либо отчета — хрена с два. Хотя это как раз очень бы не помешало и совсем не противоречило бы принципам гуманности.
А к матерям, выполняющим жизненно важную работу для государства и общества — и настолько сложную и незаменимую — тем более должно быть такое отношение.
Материнство — это вообще не то, к чему можно вообще предъявлять какие-то четкие стандарты и требования и осуществлять надзирательство.
И хоть мы и говорим, что эта работа должна матерям оплачиваться — это вовсе не означает, что на эту работу сразу переносится всё по аналогии с другими видами работ (профессий, специализаций).
Нет, это особая работа. Не похожая и ни на одну из существующих профессий. По глубине взаимосвязи с субъектом взаимодествия не сравнимая (а из принципов человечности не подлежащая сравнению) даже близко ни с одной из существующих профессий. Это очень тяжелая психологическая работа. Непрерывная. Круглосуточная. Как правило, без выходных и отпусков (независимо от наличия финансовых средств). Выматывающая. Требующая бездонных эмоциональных ресурсов. Непредсказуемая (все дети разные, их потребности разные и могут изменяться; психика женщины может изменяться, у нее могут уже в процессе материнсива выявиться или возникнуть сложности и ограничения).
Женщины и их психика — это не товар. Дети и их психика — не объекты, которыми можно управлять (в том числе, например, заменить им мать, к кторой они уже привыкли). Поэтому — исходя из базовых ценностей человечности — здесь недопустимы и неприемлемы никакая стандартизация и никакие требования подробной отчетности. Это всем должно быть ясно как божий день и даже не обсуждаться.
Вот сейчас в обществах существует же даже консенсус, что всяким членам типа судей и депутатов предоставляются всякие неприкосновенности. Попробуй их засуди или потребуй какого-либо отчета — хрена с два. Хотя это как раз очень бы не помешало и совсем не противоречило бы принципам гуманности.
А к матерям, выполняющим жизненно важную работу для государства и общества — и настолько сложную и незаменимую — тем более должно быть такое отношение.
💯118❤42🔥4
Хотя феномен ПК (психологической культуры) зародился в западном обществе, его глобализация стала возможна благодаря множеству социальных процессов: развитию морального индивидуализма, институтам психологической помощи, формированию сферы услуг и культуры общества потребления, распространению идеологии и политики неолиберализма, а также интенсивным культурным обменам, подкрепленным популяризацией психологии, распространением специализированного образования, коммерциализацией психологических услуг, изданию книг по самопомощи и медиатизации «психологических» бесед. Анализ противоречий ПК с точки зрения эмоциональных императивов открывает возможности для изучения восприятия этого феномена за границами западной культуры. Однако перед этим критически важно показать походы, объясняющие культурное доминирование ПК.
Анализ ПК в социологии и смежных дисциплинах осуществляется в рамках двух подходов. Согласно первому, диагностическому подходу, ПК рассматривается как своеобразная освободительная социальная сила, базирующаяся на идеалах индивидуальной автономии, личного психологического благополучия и моральной ответственности, противостоит насилию и защищает от него.
Второй подход, критический, видит в ПК идеологическую ловушку, которая ведет не к свободе и успеху, а к подчинению элитам, ослаблению социальных связей, распространению эгоистической морали и адаптации индивидов к обществу потребления. Многие авторы придерживаются обоих подходов, отмечая амбивалентность данной культуры. Они согласны с тем, что ПК создает глубокое напряжение между моральной ориентацией на коллектив и общее благо и индивидуалистической моральной ориентацией.
Представители критического подхода связывают распространение ПК с ослаблением религии, традиции, моральных норм, которые соединяли индивида с коллективом, и усилением идеалов самореализации. В этих теориях ставится вопрос о том, возможно ли в ситуации ослабления общей морали полагаться не на внешние, а на внутренние моральные регуляторы, продвигаемые ПК? Филипп Рифф определил «триумф терапевтического» как «глубокие усилия по ослаблению тирании моральной власти первичных групп», ведущие к появлению «психологического человека» (psychological man), для которого характерны нарциссизм и гедонизм. Кристофер Лэш писал о ПК как нарциссической культуре, где люди стремятся к личному благополучию, а социальные связи ценятся только в том случае, если они соответствуют их эмоциональным потребностям. Жизнь в пользу коллектива становится неактуальной и патологизирующей индивида. Моральные проблемы в такой культуре трансформируются в эмоциональные задачи, связанные с преодолением страхов и тревог под руководством психотерапевта.
Социологи предполагали, что ПК создает чувство освобождения от общественных обязательств, которое усиливает противоречия между коллективом и индивидом, но не ведет к счастью и освобождению, а только стимулирует чувство незащищенности, глубокой тревоги, бессмысленности и депрессивности. Рост морального индивидуализма разрушает социальную солидарность, пре-вращая Я индивида (self) и его чувства в единственный моральный ориентир в современном обществе. «Я» современного человека становится «эмотивистским» (emotivist self), принимающим моральные решения, опираясь на собственные побуждения. Главными социально-профессиональными ролями в современном обществе становятся «менеджеры» и «терапевты», нацеленные на эмотивистское Я и оставляющие общественные проблемы в стороне. Их основной задачей становится поддержка индивидуальной экономической и психологической продуктивности.
Уже в новом столетии Фрэнк Фюреди критикует «терапевтическую культуру» за то, что она ответственна за формирование пассивного и манипулируемого человеческого Я, неспособного к активному преобразованию социальных условий, что выгодно властной элите. Ева Иллуз и Эдгар Кабанас описывают «производство счастливых граждан» как особую форму терапевтической политики, служащей целям идеологической манипуляции
<...>
Анализ ПК в социологии и смежных дисциплинах осуществляется в рамках двух подходов. Согласно первому, диагностическому подходу, ПК рассматривается как своеобразная освободительная социальная сила, базирующаяся на идеалах индивидуальной автономии, личного психологического благополучия и моральной ответственности, противостоит насилию и защищает от него.
Второй подход, критический, видит в ПК идеологическую ловушку, которая ведет не к свободе и успеху, а к подчинению элитам, ослаблению социальных связей, распространению эгоистической морали и адаптации индивидов к обществу потребления. Многие авторы придерживаются обоих подходов, отмечая амбивалентность данной культуры. Они согласны с тем, что ПК создает глубокое напряжение между моральной ориентацией на коллектив и общее благо и индивидуалистической моральной ориентацией.
Представители критического подхода связывают распространение ПК с ослаблением религии, традиции, моральных норм, которые соединяли индивида с коллективом, и усилением идеалов самореализации. В этих теориях ставится вопрос о том, возможно ли в ситуации ослабления общей морали полагаться не на внешние, а на внутренние моральные регуляторы, продвигаемые ПК? Филипп Рифф определил «триумф терапевтического» как «глубокие усилия по ослаблению тирании моральной власти первичных групп», ведущие к появлению «психологического человека» (psychological man), для которого характерны нарциссизм и гедонизм. Кристофер Лэш писал о ПК как нарциссической культуре, где люди стремятся к личному благополучию, а социальные связи ценятся только в том случае, если они соответствуют их эмоциональным потребностям. Жизнь в пользу коллектива становится неактуальной и патологизирующей индивида. Моральные проблемы в такой культуре трансформируются в эмоциональные задачи, связанные с преодолением страхов и тревог под руководством психотерапевта.
Социологи предполагали, что ПК создает чувство освобождения от общественных обязательств, которое усиливает противоречия между коллективом и индивидом, но не ведет к счастью и освобождению, а только стимулирует чувство незащищенности, глубокой тревоги, бессмысленности и депрессивности. Рост морального индивидуализма разрушает социальную солидарность, пре-вращая Я индивида (self) и его чувства в единственный моральный ориентир в современном обществе. «Я» современного человека становится «эмотивистским» (emotivist self), принимающим моральные решения, опираясь на собственные побуждения. Главными социально-профессиональными ролями в современном обществе становятся «менеджеры» и «терапевты», нацеленные на эмотивистское Я и оставляющие общественные проблемы в стороне. Их основной задачей становится поддержка индивидуальной экономической и психологической продуктивности.
Уже в новом столетии Фрэнк Фюреди критикует «терапевтическую культуру» за то, что она ответственна за формирование пассивного и манипулируемого человеческого Я, неспособного к активному преобразованию социальных условий, что выгодно властной элите. Ева Иллуз и Эдгар Кабанас описывают «производство счастливых граждан» как особую форму терапевтической политики, служащей целям идеологической манипуляции
<...>
👍29❤16💯7
Терапевтический поворот становится более понятным, когда его рассматривают в контексте эволюции капиталистического общества. Психологизация подготовила людей к поведению, необходимому в обществе массового потребления. Оно оказалось более значимым фактором, чем новые права и гражданская ответственность. Общество потребления сформировало представление о человеке, как о существе, состоящем из чувств и потребностей, страхов и желаний, которые необходимо удовлетворять и из которых можно извлекать прибыль. Задачей профессионалов ПК стало согласование личных установок и ожиданий людей с новыми требованиями и ожиданиями, связанными с массовым производством и потреблением.
Согласно Роджеру Фостеру, ПК не означала освобождения индивида от социальных обязательств, а знаменовала переход к интернализованному терапевтическому контролю над потребностями, желаниями и интересами. В современном мире менеджеры и терапевты ориентированы на управление субъектностью (subjectivity) с целью выработки у работников способности к самоуправлению и высокой мотивации к работе. Новая форма корпоративного контроля рассматривает субъективный мир работника, личные качества, чувства и опыт, как ресурс, эксплуатируемый в целях накопления капитала.
Коммодификация субъективности приводит к смягчению противоречий между личными интересами индивида и требованиями коллектива или общества. Основные социальные роли индивида передаются на аутсорсинг, они становятся объектом профессионального вмешательства и коммерциализации. Произошел «корпоративно-терапевтический захват» субъектности индивидов, который может привести к потере коллективного контроля над жизнью общества. Этика подлинности теперь подчиняется терапевтической идее управления собой, психотерапии боли, потерь и неудач. Идея, что управление собственными эмоциями в поисках подлинного Я является ключом к успеху, благополучию и счастью, узурпирована терапевтической идеологией и практиками, помогающими осмыслить свою жизнь в условиях неолиберализма.
Таким образом, за теоретическим описанием и объяснением ПК кроется важная социальная проблема — эта культура способствует поддержанию социального равновесия, формируя тип субъектности, который соответствует требованиям общества потребления. На индивидуальном уровне ПК создает предписания о том, как стать эффективным работником и менеджером своей личной жизни, одновременно корректируя эмоциональные и психологические издержки, связанные с эффективностью. Одну из главных ролей в этом процессе играет управление эмоциями, которые остаются маркером подлинной индивидуальной жизни, но в то же время требуют контроля и управления. В социально-культурных предписаниях относительно чувств и их управления также проявляется противоречивый характер терапевтической культуры. С одной стороны, она способствует самопознанию и самореализации через управление собственными эмоциями, с другой — ведет к стандартизации и коммерциализации эмоционального опыта, подчиняя его требованиям капиталистического общества.
Ольга Симонова
«Эмоциональная разметка» психотерапевтической культуры: императивы, идейные противоречия и линии анализа
Согласно Роджеру Фостеру, ПК не означала освобождения индивида от социальных обязательств, а знаменовала переход к интернализованному терапевтическому контролю над потребностями, желаниями и интересами. В современном мире менеджеры и терапевты ориентированы на управление субъектностью (subjectivity) с целью выработки у работников способности к самоуправлению и высокой мотивации к работе. Новая форма корпоративного контроля рассматривает субъективный мир работника, личные качества, чувства и опыт, как ресурс, эксплуатируемый в целях накопления капитала.
Коммодификация субъективности приводит к смягчению противоречий между личными интересами индивида и требованиями коллектива или общества. Основные социальные роли индивида передаются на аутсорсинг, они становятся объектом профессионального вмешательства и коммерциализации. Произошел «корпоративно-терапевтический захват» субъектности индивидов, который может привести к потере коллективного контроля над жизнью общества. Этика подлинности теперь подчиняется терапевтической идее управления собой, психотерапии боли, потерь и неудач. Идея, что управление собственными эмоциями в поисках подлинного Я является ключом к успеху, благополучию и счастью, узурпирована терапевтической идеологией и практиками, помогающими осмыслить свою жизнь в условиях неолиберализма.
Таким образом, за теоретическим описанием и объяснением ПК кроется важная социальная проблема — эта культура способствует поддержанию социального равновесия, формируя тип субъектности, который соответствует требованиям общества потребления. На индивидуальном уровне ПК создает предписания о том, как стать эффективным работником и менеджером своей личной жизни, одновременно корректируя эмоциональные и психологические издержки, связанные с эффективностью. Одну из главных ролей в этом процессе играет управление эмоциями, которые остаются маркером подлинной индивидуальной жизни, но в то же время требуют контроля и управления. В социально-культурных предписаниях относительно чувств и их управления также проявляется противоречивый характер терапевтической культуры. С одной стороны, она способствует самопознанию и самореализации через управление собственными эмоциями, с другой — ведет к стандартизации и коммерциализации эмоционального опыта, подчиняя его требованиям капиталистического общества.
Ольга Симонова
«Эмоциональная разметка» психотерапевтической культуры: императивы, идейные противоречия и линии анализа
👍32❤20🔥1😢1
Над женщинами, которые пишут фанфики с мэри сью издеваются абсолютно везде, мол, бабы пишут о своих позорных влажных фантазиях.
Но мужские влажные фантазии возведены в культ!
Над ними ни то что не смеются, их грязные и омерзительные хотелки считают культовой литературой, их персы марти сью - это просто крутые гигачады, а не плоды больной фантазии и низкой самооценки.
Это меня очень сильно раздражает. Куда ни загляни, везде эта мерзкая хуйня. Что в аниме (обычный мальчик, на которого сваливается большая сила, наставники, друзья, влюбленные сексуализированные девочки с большими сисями, а в конце они получают покорную клишированную кошкужену), что в играх, что в сериалах, что в литературе (например, набоков с педофилией в своих туалетных произведениях).
А все просто потому, что женщины считаются вторым сортом и все, к чему не прикоснулась рука женщины - тоже второсортное.
А и ещё мне кажется, что высмеивается, когда женщина пишет о своих личных фантазиях, о том чего не хватает лично ей, а не мужикам. Когда женщины обслуживают мужские фантазии в произведениях, то обществу тоже норм, баба выполнила предназначение - обслужила мужиков
Хадижа
Но мужские влажные фантазии возведены в культ!
Над ними ни то что не смеются, их грязные и омерзительные хотелки считают культовой литературой, их персы марти сью - это просто крутые гигачады, а не плоды больной фантазии и низкой самооценки.
Это меня очень сильно раздражает. Куда ни загляни, везде эта мерзкая хуйня. Что в аниме (обычный мальчик, на которого сваливается большая сила, наставники, друзья, влюбленные сексуализированные девочки с большими сисями, а в конце они получают покорную клишированную кошкужену), что в играх, что в сериалах, что в литературе (например, набоков с педофилией в своих туалетных произведениях).
А все просто потому, что женщины считаются вторым сортом и все, к чему не прикоснулась рука женщины - тоже второсортное.
А и ещё мне кажется, что высмеивается, когда женщина пишет о своих личных фантазиях, о том чего не хватает лично ей, а не мужикам. Когда женщины обслуживают мужские фантазии в произведениях, то обществу тоже норм, баба выполнила предназначение - обслужила мужиков
Хадижа
❤🔥101💯100❤26🔥5😢3