Производителям одежды нужно отшивать вещь во всех размерах. Техническое размножение лекал — это довольно сложный процесс, требующий использования определенных математических формул. Профессор Глаум-Лэтбери объясняет: при каждом размерном шаге количество используемой для пошива изделия материи увеличивается пропорционально, поэтому разница между 2-м и 4-м размерами может составлять всего 2,5 см ткани, а между 14-м и 16-м — уже более 6 см. Причем эти дополнительные сантиметры часто располагают в более-менее случайных местах: дизайнеры пытаются представить примерные пропорции женщины, которая носит 16-й размер, и предположить, какую именно деталь нужно укрупнить. В результате ширина ворота у джемпера 16-го размера может остаться такой же, как у того же джемпера в 14-м размере, но вот в поясе добавят пару сантиметров. Кроме того, при каждом размерном шаге длину изделия положено увеличивать — предполагается, что женщина, которая носит 4-й размер, точно ниже ростом, чем обладательница 10-го. Поэтому с увеличением размера вероятность того, что вещь хорошо сядет, автоматически падает.
Что меня всегда удивляло во всей этой истории, так это то, как такая система определения размеров вообще может функционировать в качестве бизнес-модели. Индустрия моды — одна из крупнейших в мире. Производители одежды наверняка зарабатывали бы еще больше, если бы их продукция действительно подходила покупательницам! Ведь должен же быть какой-то альтернативный способ решить эту проблему.
Глаум-Лэтбери констатирует: «К сожалению, такого способа нет. Стоит помнить, что производство одежды — это, в первую очередь, серия бизнес-вопросов, и ответ на них — вовсе не создание идеально подходящего каждому клиенту продукта». Компания получает прибыль, только если продает много товара. На фабрике можно выкроить двести футболок за раз, но сшивать каждую из них все равно придется вручную. Роботов-швей пока не существует; любую вещь, которую вы когда-либо надели, прострачивал человек, сидящий за швейной машинкой. Потогонная система и другие неэтичные трудовые практики значительно удешевили производство готовой одежды, но его невозможно удешевить еще больше. Поэтому и производить все необходимые в идеале варианты и размеры одежды, получая при этом прибыль, тоже не получится,
«Чтобы этот бизнес был прибыльным, наши тела должны быть функционально заменимы, — говорит Глаум-Лэтбери. — Наши тела — это винтики в системе». Это известно профессору из личного опыта: у нее был небольшой собственный бренд. Глаум-Лэтбери искренне хотела создавать красивые, качественные и хорошо сидящие вещи, но последнее ей просто не удавалось — это было экономически невыгодно.
«Наши тела непокорны», — говорит она. Это фраза цепляет меня. В ней заложена идея, которая кажется мне очень верной. Наши тела бунтуют — против размеров, против капитализма, против вечной необходимости все упорядочивать, ранжировать и контролировать. Я обмазываюсь ночным кремом, приседаю по утрам и пытаюсь втиснуться в не подходящие мне брюки, но у меня все еще морщины, целлюлит и слишком большая попа. Мое тело непокорно: оно сопротивляется моим попыткам его контролировать.
Но, конечно, не все хотят приблизить свое тело к какому-то абстрактному идеалу. Не все находятся в поисках нормы. Для кого-то непокорная природа тела и мириады разнообразнейших способов его бытия — не только то, что можно принять, но и то, чем можно наслаждаться.
Хизер Радке
Взгляд назад. Культурная история женских ягодиц
Что меня всегда удивляло во всей этой истории, так это то, как такая система определения размеров вообще может функционировать в качестве бизнес-модели. Индустрия моды — одна из крупнейших в мире. Производители одежды наверняка зарабатывали бы еще больше, если бы их продукция действительно подходила покупательницам! Ведь должен же быть какой-то альтернативный способ решить эту проблему.
Глаум-Лэтбери констатирует: «К сожалению, такого способа нет. Стоит помнить, что производство одежды — это, в первую очередь, серия бизнес-вопросов, и ответ на них — вовсе не создание идеально подходящего каждому клиенту продукта». Компания получает прибыль, только если продает много товара. На фабрике можно выкроить двести футболок за раз, но сшивать каждую из них все равно придется вручную. Роботов-швей пока не существует; любую вещь, которую вы когда-либо надели, прострачивал человек, сидящий за швейной машинкой. Потогонная система и другие неэтичные трудовые практики значительно удешевили производство готовой одежды, но его невозможно удешевить еще больше. Поэтому и производить все необходимые в идеале варианты и размеры одежды, получая при этом прибыль, тоже не получится,
«Чтобы этот бизнес был прибыльным, наши тела должны быть функционально заменимы, — говорит Глаум-Лэтбери. — Наши тела — это винтики в системе». Это известно профессору из личного опыта: у нее был небольшой собственный бренд. Глаум-Лэтбери искренне хотела создавать красивые, качественные и хорошо сидящие вещи, но последнее ей просто не удавалось — это было экономически невыгодно.
«Наши тела непокорны», — говорит она. Это фраза цепляет меня. В ней заложена идея, которая кажется мне очень верной. Наши тела бунтуют — против размеров, против капитализма, против вечной необходимости все упорядочивать, ранжировать и контролировать. Я обмазываюсь ночным кремом, приседаю по утрам и пытаюсь втиснуться в не подходящие мне брюки, но у меня все еще морщины, целлюлит и слишком большая попа. Мое тело непокорно: оно сопротивляется моим попыткам его контролировать.
Но, конечно, не все хотят приблизить свое тело к какому-то абстрактному идеалу. Не все находятся в поисках нормы. Для кого-то непокорная природа тела и мириады разнообразнейших способов его бытия — не только то, что можно принять, но и то, чем можно наслаждаться.
Хизер Радке
Взгляд назад. Культурная история женских ягодиц
❤109👏27😢10👍2
Семья – это, по сути, институциализация нашей неоплачиваемой работы, нашей неоплачиваемой зависимости от мужчин и, следовательно, институциализация разделения внутри рабочего класса, которое также дисциплинировало и самих мужчин. Дело в том, что отсутствие у нас заработной платы и наша экономическая зависимость – вот что удерживало мужчин на их рабочих местах, гарантируя то, что, всякий раз, когда они хотели отказаться от работы, им приходилось иметь дело с женой и детьми, зависевшими от них.
Вот основание «старых привычек – мужских и наших», которые, как говорит Лопейт, так тяжело сломать. Неслучайно мужчине сложно попросить нестандартный график, чтобы он мог заниматься еще и уходом за детьми. Одна из причин, по которым мужчины не могут договориться о частичной занятости, состоит в том, что заработная плата мужчины имеет ключевое значение для выживания семьи, даже когда женщина приносит в дом вторую зарплату. И если мы «обычно предпочитаем или находим менее требовательные работы, которые оставляют нам больше времени на уход за домом», причина в том, что мы сопротивляемся интенсивной эксплуатации, то есть расходованию самих себя на заводе, за которым следует еще более быстрое расходование себя дома.
Также мы знаем, что отсутствие у нас заработной платы за домашний труд – первичная причина нашей слабой позиции на рынке наемного труда. Неслучайно, что мы получаем наименее оплачиваемые рабочие места и что всякий раз, когда женщины проникают в тот или иной мужской сектор, зарплаты падают. Работодатели знают, что мы привыкли работать бесплатно и что мы хотим заработать хоть какие-то собственные деньги, а потому они могут нанимать нас задешево. Кроме того, тот факт, что домашний труд не оплачивается, наделил эту социально навязанную работу видимостью естественности («женственности»), которая сказывается на всем, что мы делаем, где бы мы это ни делали. Поскольку домашний труд и женственность слились друг с другом, а «женское» стало синонимом «домохозяйки», мы переносим эту идентичность и «навыки уюта», приобретенные нами еще при рождении, на любое рабочее место, куда бы нас ни нанимали. Это означает, что дорога к заработной плате часто приводит нас к еще большему объему домашнего труда. Поэтому не нужно нам говорить, что главное – помнить, что мы – это определенный ПОЛ.
Годами капитал говорил нам о том, что мы хороши только для секса и рождения детей. Таково половое разделение труда, и мы отказываемся его увековечивать, и именно о нем нам обязательно напоминают, когда мы спрашиваем: «Что, собственно, значит быть женщиной? Какие особые качества, если таковые есть, всегда и безо всяких исключений относятся к этой характеристике?» Задавать такие вопросы – значит напрашиваться на сексистский и расистский ответ. Кто скажет, кто мы такие? Сегодня мы можем выяснить лишь то, кем мы не являемся, в той мере, в какой мы приобретем способность сломать навязанную нам идентичность. Именно правящий класс или же те, кто стремится править, предполагают естественную и вечную человеческую личность; ведь она увековечивает их власть над нами.
Неудивительно то, что поиски сущности женственности у Лопейт приводят ее к откровенному прославлению нашего неоплачиваемого труда дома:
Вот основание «старых привычек – мужских и наших», которые, как говорит Лопейт, так тяжело сломать. Неслучайно мужчине сложно попросить нестандартный график, чтобы он мог заниматься еще и уходом за детьми. Одна из причин, по которым мужчины не могут договориться о частичной занятости, состоит в том, что заработная плата мужчины имеет ключевое значение для выживания семьи, даже когда женщина приносит в дом вторую зарплату. И если мы «обычно предпочитаем или находим менее требовательные работы, которые оставляют нам больше времени на уход за домом», причина в том, что мы сопротивляемся интенсивной эксплуатации, то есть расходованию самих себя на заводе, за которым следует еще более быстрое расходование себя дома.
Также мы знаем, что отсутствие у нас заработной платы за домашний труд – первичная причина нашей слабой позиции на рынке наемного труда. Неслучайно, что мы получаем наименее оплачиваемые рабочие места и что всякий раз, когда женщины проникают в тот или иной мужской сектор, зарплаты падают. Работодатели знают, что мы привыкли работать бесплатно и что мы хотим заработать хоть какие-то собственные деньги, а потому они могут нанимать нас задешево. Кроме того, тот факт, что домашний труд не оплачивается, наделил эту социально навязанную работу видимостью естественности («женственности»), которая сказывается на всем, что мы делаем, где бы мы это ни делали. Поскольку домашний труд и женственность слились друг с другом, а «женское» стало синонимом «домохозяйки», мы переносим эту идентичность и «навыки уюта», приобретенные нами еще при рождении, на любое рабочее место, куда бы нас ни нанимали. Это означает, что дорога к заработной плате часто приводит нас к еще большему объему домашнего труда. Поэтому не нужно нам говорить, что главное – помнить, что мы – это определенный ПОЛ.
Годами капитал говорил нам о том, что мы хороши только для секса и рождения детей. Таково половое разделение труда, и мы отказываемся его увековечивать, и именно о нем нам обязательно напоминают, когда мы спрашиваем: «Что, собственно, значит быть женщиной? Какие особые качества, если таковые есть, всегда и безо всяких исключений относятся к этой характеристике?» Задавать такие вопросы – значит напрашиваться на сексистский и расистский ответ. Кто скажет, кто мы такие? Сегодня мы можем выяснить лишь то, кем мы не являемся, в той мере, в какой мы приобретем способность сломать навязанную нам идентичность. Именно правящий класс или же те, кто стремится править, предполагают естественную и вечную человеческую личность; ведь она увековечивает их власть над нами.
Неудивительно то, что поиски сущности женственности у Лопейт приводят ее к откровенному прославлению нашего неоплачиваемого труда дома:
Дом и семья традиционно создавали единственный зазор в капиталистической жизни, в котором люди могли удовлетворять нужды друг друга из любви или заботы, даже если часто они также удовлетворяются из страха или на основе господства. Родители забоятся о своих детях из чувства любви, по крайней мере в какой-то степени… Я даже думаю, что память об этом остается с нами навсегда, когда мы вырастаем, так что мы всегда храним утопическое воспоминание о труде и заботе, основанной на любви, а не на финансовом вознаграждении.
💯66😢30❤15🔥2👍1
В работах женского движения показано удручающее воздействие этой любви, заботы и услужения на женщин. Все это цепи, которые привязали нас к положению, близко к рабству. Мы отказываемся возводить в утопию прозябание наших матерей и бабушек, как и наше собственное прозябание, испытанное в детстве! Когда государство не платит заработную плату, своими жизнями должны расплачиваться те, кого любят и о ком заботятся. Также мы отказываемся от идеи Лопейт о том, что требование финансового вознаграждения «привело бы лишь к тому, что еще больше заслонило бы для нас возможности свободного и неотчужденного труда», ведь из этого следует, что скорейший способ сделать труд «неотчужденным» – работать бесплатно. Несомненно, класс капиталистов приветствовал бы такое предложение.
Добровольный труд, на котором зиждется современное государство, основан именно на этой безвозмездной растрате нашего времени. Нам, однако, кажется, что, если бы наши матери, вместо того чтобы полагаться на любовь и заботу, получали финансовое вознаграждение, так не ожесточались, не были бы такими зависимыми, не подвергались бы шантажу, да и сами были бы менее склонны шантажировать собственных детей, которым постоянно напоминают о жертвах их матерей. У наших матерей было бы больше времени и сил, чтобы бороться против своего труда, и это вывело бы нас на более передовую стадию в этой борьбе.
Сущность капиталистической идеологии заключается в прославлении семьи как «частного мира», последней границы, где мужчины и женщины могут «сохранить нашу душу живой», и поэтому неудивительно то, что эта идеология снова стала пользоваться популярностью среди капиталистических стратегов в наше собственное время «кризиса», «жесткой экономии» и «потрясений».
Как недавно заявил Рассел Бейкер в New York Times, «любовь сохранила наше тепло во время Депрессии, и нам стоило бы не забывать о ней и сегодня, когда мы снова вступаем в тяжелые времена». Эта идеология, противопоставляющая семью (или сообщество) заводу, личное – социальному, частное – публичному, производительный труд – непроизводительному, работает на наше порабощение домом, которое в той мере, в какой оно остается неоплачиваемым, всегда представлялось актом любви. Эта идеология глубоко укоренена в капиталистическом разделении труда, которое одно из наиболее ярких своих выражений находит в организации нуклеарной семьи.
Мистификация социальной функции семьи за счет заработной платы как особого отношения является расширением того, как капитал мистифицирует наемный труд и подчинение всех общественных отношений «узлу денег».
Сильвия Федеричи
Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме
Добровольный труд, на котором зиждется современное государство, основан именно на этой безвозмездной растрате нашего времени. Нам, однако, кажется, что, если бы наши матери, вместо того чтобы полагаться на любовь и заботу, получали финансовое вознаграждение, так не ожесточались, не были бы такими зависимыми, не подвергались бы шантажу, да и сами были бы менее склонны шантажировать собственных детей, которым постоянно напоминают о жертвах их матерей. У наших матерей было бы больше времени и сил, чтобы бороться против своего труда, и это вывело бы нас на более передовую стадию в этой борьбе.
Сущность капиталистической идеологии заключается в прославлении семьи как «частного мира», последней границы, где мужчины и женщины могут «сохранить нашу душу живой», и поэтому неудивительно то, что эта идеология снова стала пользоваться популярностью среди капиталистических стратегов в наше собственное время «кризиса», «жесткой экономии» и «потрясений».
Как недавно заявил Рассел Бейкер в New York Times, «любовь сохранила наше тепло во время Депрессии, и нам стоило бы не забывать о ней и сегодня, когда мы снова вступаем в тяжелые времена». Эта идеология, противопоставляющая семью (или сообщество) заводу, личное – социальному, частное – публичному, производительный труд – непроизводительному, работает на наше порабощение домом, которое в той мере, в какой оно остается неоплачиваемым, всегда представлялось актом любви. Эта идеология глубоко укоренена в капиталистическом разделении труда, которое одно из наиболее ярких своих выражений находит в организации нуклеарной семьи.
Мистификация социальной функции семьи за счет заработной платы как особого отношения является расширением того, как капитал мистифицирует наемный труд и подчинение всех общественных отношений «узлу денег».
Сильвия Федеричи
Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме
❤100💯19👍13🔥1
Психиатрия как самостоятельная медицинская специальность появилась в середине XIX века, и вместе с этим пришло осознание, что это дисциплина, требующая «понимания культуры и характера». В «Историях болезни и размышлениях» шотландский врач Джон Ферриар (1761–1816) описал востребованные среди тех, кто лечит психически больных, качества: «Философское рассмотрение причин и симптомов этой болезни [безумия] требует сложнейшей работы разума, и интерпретация идей, полученных самыми терпеливыми и внимательными, требует талантов, далеко превосходящих обычные умения врачей». Но, несмотря на такие высокие ожидания, психиатры изначально не пользовались ни уважением своих коллег-врачей, ни высоким статусом, присущим врачам на протяжении всей истории. Фактически в XIX веке «психиатрия <…> занимала последнее место в программе для студентов», а «на ее практиков смотрели свысока или с откровенным недоверием как представители медицинской профессии, так и общество в целом».
По обе стороны Атлантики история психиатрии началась с исправительных учреждений для заключения лиц, которые считались безумными и опасными или даже просто доставляющими неудобства. В XIX веке, когда психиатрия как профессиональная дисциплина находилась у истоков своего развития, многое из того, что, по утверждению ее же представителей, было известно о психических заболеваниях, являлось результатом наблюдения за поведением пациентов в психиатрических учреждениях. Фактически быть психиатром в XIX веке означало работать в психиатрической больнице, поскольку в то время стационарная помощь всем психически больным и представляла собой надлежащую профессиональную подготовку. После 1945 года большинство психиатров отказались от такого предоставления помощи и занялись частной практикой.
Ключевой проблемой для английских алиенистов XIX века было то, что они по-прежнему преимущественно занимались лечением пациентов, «но мало внимания уделяли исследованиям и научной работе», в отличие от врачей в таких странах, как Франция и Германия, где в то время научные исследования проводились. Кроме того, английские алиенисты работали в учреждениях, которые считались низкостатусными сумасшедшими домами, и редко выходили за их пределы. Другими словами, они были изолированы от общей медицины, ограничены отдельными учреждениями, выделенными специально для лечения психических расстройств.
Было совершенно очевидно, что пока такая ситуация сохраняется, «глупый предрассудок, что на профессии лежит клеймо позора и ужаса», никуда не денется. Психиатры середины XIX века понимали это и требовали реформ, таких как присвоение статуса гильдии, аргументируя это тем, что содержание сумасшедшего дома – навык и дисциплина «столь же сложные, как химия и анатомия». В медицинской программе на университетском уровне также нужны были изменения. В 1865 году пионер английской психиатрии Генри Модсли (1835–1918) призвал Лондонский университет включить психические заболевания в учебную программу для выпускного экзамена на степень бакалавра медицины. Впоследствии в 1885 году Генеральный медицинский совет добавил в учебную программу отдельный пункт, включающий психические заболевания, и постановил, что студенты должны проходить экзаменацию по этому предмету. Однако это обычно означало, что в выпускной медицинский экзамен включали всего один символический вопрос о психических заболеваниях, что отражало пренебрежение, с которым в то время относились к профессии. Специальность «психиатрия», с нуля изучавшаяся в лечебницах, не была представлена на университетском уровне до 1930-х годов.
По обе стороны Атлантики история психиатрии началась с исправительных учреждений для заключения лиц, которые считались безумными и опасными или даже просто доставляющими неудобства. В XIX веке, когда психиатрия как профессиональная дисциплина находилась у истоков своего развития, многое из того, что, по утверждению ее же представителей, было известно о психических заболеваниях, являлось результатом наблюдения за поведением пациентов в психиатрических учреждениях. Фактически быть психиатром в XIX веке означало работать в психиатрической больнице, поскольку в то время стационарная помощь всем психически больным и представляла собой надлежащую профессиональную подготовку. После 1945 года большинство психиатров отказались от такого предоставления помощи и занялись частной практикой.
Ключевой проблемой для английских алиенистов XIX века было то, что они по-прежнему преимущественно занимались лечением пациентов, «но мало внимания уделяли исследованиям и научной работе», в отличие от врачей в таких странах, как Франция и Германия, где в то время научные исследования проводились. Кроме того, английские алиенисты работали в учреждениях, которые считались низкостатусными сумасшедшими домами, и редко выходили за их пределы. Другими словами, они были изолированы от общей медицины, ограничены отдельными учреждениями, выделенными специально для лечения психических расстройств.
Было совершенно очевидно, что пока такая ситуация сохраняется, «глупый предрассудок, что на профессии лежит клеймо позора и ужаса», никуда не денется. Психиатры середины XIX века понимали это и требовали реформ, таких как присвоение статуса гильдии, аргументируя это тем, что содержание сумасшедшего дома – навык и дисциплина «столь же сложные, как химия и анатомия». В медицинской программе на университетском уровне также нужны были изменения. В 1865 году пионер английской психиатрии Генри Модсли (1835–1918) призвал Лондонский университет включить психические заболевания в учебную программу для выпускного экзамена на степень бакалавра медицины. Впоследствии в 1885 году Генеральный медицинский совет добавил в учебную программу отдельный пункт, включающий психические заболевания, и постановил, что студенты должны проходить экзаменацию по этому предмету. Однако это обычно означало, что в выпускной медицинский экзамен включали всего один символический вопрос о психических заболеваниях, что отражало пренебрежение, с которым в то время относились к профессии. Специальность «психиатрия», с нуля изучавшаяся в лечебницах, не была представлена на университетском уровне до 1930-х годов.
😢22❤10
К концу XIX века лечебницы в Англии, Америке и континентальной Европе пришли в упадок. Они были переполнены и превратились в огромные убежища для безумных, отбросов общества, нищих, бродяг, всех слабых и немощных. Медицинским работникам, к сожалению, недоплачивали, их не ценили и перегружали работой, поскольку персонала сильно не хватало. В выпуске журнала The Lancet от 16 июля 1897 года сообщалось: «Доля медицинских работников в лечебницах удручающе мала, и из-за постоянно растущих непростых обязанностей по администрированию на лечение пациентов остается мало времени и энергии». Поскольку из-за низкого уровня лечения число лечебниц росло, возобладало изначальное недоверие к способности психиатров лечить психические заболевания, несмотря на высокий прогресс в медицине в целом. Это не повысило их авторитет среди коллег-врачей, и психиатры продолжали считаться «второсортными, всего на ступеньку выше врачей-курортологов и гомеопатов».
Несмотря на то что многие выдающиеся психиатры сделали в этой области множество открытий, особенно в континентальной Европе, к 1900 году общая психиатрия в Англии зашла в тупик – специалисты по-прежнему в основном работали в лечебницах. Существовавшая в то время частная практика, более известная как «работа с состоятельными клиентами», была привилегией «консультантов-неврологов, которые, обладая разным уровнем психиатрического опыта, занимались своим ремеслом в богато обставленных комнатах на Харли-стрит в Лондоне или на Парк-сквер в Лидсе». В то время большое влияние на психиатрию оказала быстро развивающаяся область неврологии. Концепция нейропсихиатрии, занимающейся расстройствами, имеющими как неврологические, так и психиатрические характеристики, появилась в середине XIX века. Тогда о человеческом мозге и причинах психических заболеваний было известно немного. Общее мнение заключалось в том, что психические расстройства можно отнести к соматическим нарушениям. То, что в то время было органической психиатрией, пациенты называли «расстроенными нервами», считая концепцию физического расстройства нервов гораздо более приемлемой, чем диагноз «безумие». Некоторым неврологам и психиатрам такая «маскировка» нервов позволяла извлекать прибыль из частных консультаций с пациентами среднего класса.
Швейцарский психиатр Карл Юнг (1875–1961) назвал психиатрию «падчерицей медицины». Она явно занимала невыгодное положение по сравнению с другими отраслями, где можно было применять научные методы и использовать как физические, так и химические методы исследования.
Моника-Мария Штапельберг
Камень глупости: всемирная история безумия
Несмотря на то что многие выдающиеся психиатры сделали в этой области множество открытий, особенно в континентальной Европе, к 1900 году общая психиатрия в Англии зашла в тупик – специалисты по-прежнему в основном работали в лечебницах. Существовавшая в то время частная практика, более известная как «работа с состоятельными клиентами», была привилегией «консультантов-неврологов, которые, обладая разным уровнем психиатрического опыта, занимались своим ремеслом в богато обставленных комнатах на Харли-стрит в Лондоне или на Парк-сквер в Лидсе». В то время большое влияние на психиатрию оказала быстро развивающаяся область неврологии. Концепция нейропсихиатрии, занимающейся расстройствами, имеющими как неврологические, так и психиатрические характеристики, появилась в середине XIX века. Тогда о человеческом мозге и причинах психических заболеваний было известно немного. Общее мнение заключалось в том, что психические расстройства можно отнести к соматическим нарушениям. То, что в то время было органической психиатрией, пациенты называли «расстроенными нервами», считая концепцию физического расстройства нервов гораздо более приемлемой, чем диагноз «безумие». Некоторым неврологам и психиатрам такая «маскировка» нервов позволяла извлекать прибыль из частных консультаций с пациентами среднего класса.
Швейцарский психиатр Карл Юнг (1875–1961) назвал психиатрию «падчерицей медицины». Она явно занимала невыгодное положение по сравнению с другими отраслями, где можно было применять научные методы и использовать как физические, так и химические методы исследования.
Моника-Мария Штапельберг
Камень глупости: всемирная история безумия
🔥31❤16👍5👏1
Когда мы только начали вести интервью в российских деревнях, мы расспрашивали, как строились отношения молодых женщин, когда они вступили в брак. А речь шла, соответственно, о женщинах 1910-го, 1920-го, 1930-го годов рождения, самая старшая моя собеседница была 1899 года рождения, такая глубина. И я из своего опыта как раз считала, что отношения должны быть плохими и вообще все непросто, на что женщины махали руками и говорили: «Ну что ты, милая, а кто же меня всему мог научить?» В течение всего XX века, во всяком случае, до 70-х годов молодая женщина получала свекровь как самого главного патрона, который обеспечивал ей и ее детям выживание. Даже в том случае, если женщины сетовали на своих суровых свекровей, все равно это были те свекрови, которым они были благодарны. Есть правило, которое сохраняется в деревенской России много где: об умерших родителях мужа заботятся жены, то есть невестки. Дочери будут заботиться о могилах родителей своих мужей. Это мы тоже не сразу поняли. Например, я спрашивала: «А где ваши родители похоронены?» А мне отвечали: «Ну, как же, вот на этом кладбище». Приходишь на кладбище — а там похоронены родители мужа. Тут-то и выяснилось, что попечение о мертвых рода — долг старших женщин, пришедших в этот род. Даже если ты не любила свекровь, ты будешь о ней заботиться, собирать поминки, это область твоей ответственности. Возвращаясь к институту мужских родов, свекровь — это главный патрон для женщины, приходящей в чужой род, поэтому их отношения не были конфликтны и потому они были однозначно вертикальны. Никто никогда не думал, что они могут быть равны. Равными они стали благодаря советской партии и правительству и, соответственно, сообщению «Доколе мы будем слушать старших?» Когда женщины, начиная с послевоенного времени в городе, в деревне — сильно позже, стали искать поддержку у своих ровесниц, у профсоюзов, у партии, правительства и так далее, или в своей родительской семье, но не у свекрови и не у мужа.
Я хочу сказать, что горизонтальные связи — дело хорошее, но непонятно, как мы осваиваем вертикальность, что такое в нашем опыте вертикальные отношения, как строится договор подчинения и доминирования. Получается, что они всегда абсолютно вертикальные: есть тот, кто все знает и принимает все решения, а я под ним — и это единственный способ. Это абсолютная вертикальность все того же общества коммунитас, а не сложно организованной структуры, где тут я в паритетности, тут я подчиняюсь, тут я, например, удален, у меня вообще нет связи с тем, кто еще выше в иерархии. В принципе, я как любой человек пребываю в сети таких плотных связей и именно на них учусь подчиняться или подчинять, брать ответственность или давать ответственность. И если у меня в этом месте все хорошо, я знаю, как распределяется ответственность, то взаимодействие довольно легко происходит. Если я понимаю, что я отвечаю за это, ты за это, а ты за это, и договор есть, то жизнь катится. Но сейчас в российском обществе нарушены базовые договоры. Ну, например, дети должны подчиняться родителям или нет? Кому именно они должны подчиняться — матери или отцу, как выстроена семейная иерархия? А бабушкам и дедушкам?
Эти простые вопросы имеют прямое отношение к тому, каким образом мы можем менять ситуацию. Мне кажется, что менять можно, только увидев феномен. Нельзя ничего поменять, пока мы это не увидели. Нужно каким-то образом сместить оптику и сделать фигурой то, что было фоном, и, как мне представляется, необходимо увидеть те ближайшие базовые социальные связи, которые определяют топологию жизненного мира. Не объекты, в нем размещенные, а саму топологию. А топологию мы осваиваем фактически через бессознательные вещи, размещенные в повседневности рождения, первичного взаимодействия, первых опытов подчинения, первых опытов насилия, первых опытов свободы — и дальше ее проверяем на соседе. И если у нас взаимодействие идет, то дальше мы существуем в одном жизненном мире, все нормально, и мы можем действовать в нем. Если не идет, то мы фрустрируем или ломаемся.
Я хочу сказать, что горизонтальные связи — дело хорошее, но непонятно, как мы осваиваем вертикальность, что такое в нашем опыте вертикальные отношения, как строится договор подчинения и доминирования. Получается, что они всегда абсолютно вертикальные: есть тот, кто все знает и принимает все решения, а я под ним — и это единственный способ. Это абсолютная вертикальность все того же общества коммунитас, а не сложно организованной структуры, где тут я в паритетности, тут я подчиняюсь, тут я, например, удален, у меня вообще нет связи с тем, кто еще выше в иерархии. В принципе, я как любой человек пребываю в сети таких плотных связей и именно на них учусь подчиняться или подчинять, брать ответственность или давать ответственность. И если у меня в этом месте все хорошо, я знаю, как распределяется ответственность, то взаимодействие довольно легко происходит. Если я понимаю, что я отвечаю за это, ты за это, а ты за это, и договор есть, то жизнь катится. Но сейчас в российском обществе нарушены базовые договоры. Ну, например, дети должны подчиняться родителям или нет? Кому именно они должны подчиняться — матери или отцу, как выстроена семейная иерархия? А бабушкам и дедушкам?
Эти простые вопросы имеют прямое отношение к тому, каким образом мы можем менять ситуацию. Мне кажется, что менять можно, только увидев феномен. Нельзя ничего поменять, пока мы это не увидели. Нужно каким-то образом сместить оптику и сделать фигурой то, что было фоном, и, как мне представляется, необходимо увидеть те ближайшие базовые социальные связи, которые определяют топологию жизненного мира. Не объекты, в нем размещенные, а саму топологию. А топологию мы осваиваем фактически через бессознательные вещи, размещенные в повседневности рождения, первичного взаимодействия, первых опытов подчинения, первых опытов насилия, первых опытов свободы — и дальше ее проверяем на соседе. И если у нас взаимодействие идет, то дальше мы существуем в одном жизненном мире, все нормально, и мы можем действовать в нем. Если не идет, то мы фрустрируем или ломаемся.
❤46💯11👍2
Кажется, что кризис настоящего времени — это не кризис политический или экономический, а кризис жизненного мира в смысле проблемы топологии, она не прояснена. И кажется, что смотреть нужно именно туда, в это место, но каждый может смотреть из своей дисциплины.
Светлана Адоньева
Расширить прошлое, чтобы увидеть будущее
Светлана Адоньева
Расширить прошлое, чтобы увидеть будущее
❤50💯10👍3
Определения нормального и здорового поведения будут расширяться по мере того, как психологи будут осознавать, что ряд различных определений могут быть одинаково валидными при разных обстоятельствах. Маркеры, навешиваемые на индивида или его или ее группу, иногда противоречивы. Маргинальное население оказалось более чувствительным к двойным связям, чем другие группы. Двойные связи- это ситуации, в которых индивид сталкивается с двумя противоположными определениями подходящего поведения. Индивид может не быть осведомленным об этих основанных на культуре определениях и, во всяком случае, не иметь достаточно возможностей, чтобы изменить их без какого-либо коллективного действия.
Некоторые белые женщины и мужчины и цветные женщины не имеют больших возможностей определиться или оспаривать противоречия в том, как их определяют другие. Более того, они могут быть подвергнуты конкурирующим определениям как со стороны господствующего общества, так и идеологии своей собственной этнической группы. Так, например, уверенность в себе может быть особенно проблематичной для женщин из групп, которые ценят женскую скромность и/или покорность даже больше, чем это делает господствующая культура. Уверенность в себе может восприниматься ими не только как нефемининная, но также как отказ от традиционных культурных ценностей.
Интегрирование в гендерные исследования других форм идентичности, таких как расовая/этническая, не будет простым. Слишком мало накоплено того, от чего можно было бы оттолкнуться. Прежде всего, нам придется изучать гораздо больше групп женщин. Но действительная проблема для данной области исследований в 2000 году и дальше будет состоять в том, как решить, когда и почему любая данная группа женщин (или мужчин) будет релевантной для ответа на поставленный исследовательский вопрос. Конечно, на эти решения будет также оказывать влияние то, какие внутриполовые и межполовые сравнения будут считаться валидными. Эти вопросы предполагают использование как политических и нравственных, так и научных критериев. Они также требуют обновления теорий и методов. Психологам придется осознать, что некоторые дилеммы не являются полностью разрешимыми и что решения придется постоянно переосмысливать. Это не Ахиллесова пята психологии- это наше достоинство. Уверенность и несомненность возможны только в однородном и не изменяющемся мире.
Рода К. Ангер
Трехстороннее зеркало: психологи, изучающие женщин, глазами феминисток
1997
Некоторые белые женщины и мужчины и цветные женщины не имеют больших возможностей определиться или оспаривать противоречия в том, как их определяют другие. Более того, они могут быть подвергнуты конкурирующим определениям как со стороны господствующего общества, так и идеологии своей собственной этнической группы. Так, например, уверенность в себе может быть особенно проблематичной для женщин из групп, которые ценят женскую скромность и/или покорность даже больше, чем это делает господствующая культура. Уверенность в себе может восприниматься ими не только как нефемининная, но также как отказ от традиционных культурных ценностей.
Интегрирование в гендерные исследования других форм идентичности, таких как расовая/этническая, не будет простым. Слишком мало накоплено того, от чего можно было бы оттолкнуться. Прежде всего, нам придется изучать гораздо больше групп женщин. Но действительная проблема для данной области исследований в 2000 году и дальше будет состоять в том, как решить, когда и почему любая данная группа женщин (или мужчин) будет релевантной для ответа на поставленный исследовательский вопрос. Конечно, на эти решения будет также оказывать влияние то, какие внутриполовые и межполовые сравнения будут считаться валидными. Эти вопросы предполагают использование как политических и нравственных, так и научных критериев. Они также требуют обновления теорий и методов. Психологам придется осознать, что некоторые дилеммы не являются полностью разрешимыми и что решения придется постоянно переосмысливать. Это не Ахиллесова пята психологии- это наше достоинство. Уверенность и несомненность возможны только в однородном и не изменяющемся мире.
Рода К. Ангер
Трехстороннее зеркало: психологи, изучающие женщин, глазами феминисток
1997
❤39💯14👍4
Все случилось осенью моего первого года в средней школе. Я училась в школе Св. Павла в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир. С тех пор я рассказывала эту историю в тех или иных вариантах десятки раз. Родителям, друзьям, психотерапевтам, бойфрендам, адвокатам и совершенно посторонним людям. Мой рассказ полицейским запротоколирован. Годами я безрезультатно создавала ее беллетризованную версию. Переезжая в новые города, я могла годами не рассказывать об этом вообще.
Это не какая-то необыкновенная история.
Действительно, вполне заурядное дело. Изнасилование в частной школе в Новой Англии. (Частная школа, привилегированная жизнь, привилегированное изнасилование.) Рассказывать о том, что случилось, мне не интересно. Я помню. Всегда помнила.
Мне интересно рассказать об этом так, чтобы лишить это власти надо мной.
Мне нравится думать, что был момент, наверное, сразу после того, как мои кроссовки коснулись песчаного грунта под их окном и я стала свободной, когда я могла ухватить происшедшее за хвост и развернуть прямо перед собой так, чтобы увидеть все по-другому.
В возрасте чуть за двадцать я была у психотерапевта, которая предложила поговорить с ней об этом событии и «больше не возвращаться к рассказам о нем». Предположительно, в моем будущем от этого не должно быть никакого толку, иначе говоря, это изнасилование мне уже не понадобится. Она предлагала оставить прошлое позади. А я все еще вязла в поисках лекарства.
Немного о терминологии. На протяжении очень долгого времени я никак не могла найти правильное название случившегося. Я была чересчур потрясена, чтобы вспомнить слово насиловать, когда умоляла их не заниматься со мной сексом. Хотя избежать я хотела именно изнасилования в самом обычном понимании этого слова. Я воспитывалась в убеждении, что по любым меркам самое серьезное, что может натворить девочка, – это допустить в свое влагалище чей-то пенис. Не занималась же этим Пресвятая Дева Мария. Безусловно, я этого не допустила. Мне и в голову не приходило, что сделали эти двое.
Изнасилование казалось ужасным, и я думала – и хотела так думать, – что на самом деле со мной случилось не это. Я не понимала, что насилие совершили надо мной, а не только над какой-то частью моего тела. Я не понимала, что самоуважение и благополучие девочки не хранятся между ее ног подобно сокровищу, что их могут похитить другими способами. Этот вывод прекрасно совпадал с моим ощущением собственной телесности и особенно с безмолвной, пронизывающей до мозга костей внутренней потребностью забыть обо всем, то и дело дававшей о себе знать в те первые дни. Я даже не знала, как назвать случившееся.
В последующие годы я завидовала однозначности слова изнасилование. Скажи изнасилование, и тебя сразу поймут. Люди понимают цель физического контакта (коитус) и его характер (без обоюдного согласия). А вот у меня определения не было. Я не считала, что изнасилование подходит. И в любом случае я отказалась от этого термина в пользу других, посчитав важным оставить его тем, кто будет рассказывать о насилии над ними.
Через двадцать пять лет детектив из полицейского управления Конкорда прислала мне уголовное законодательство штата Нью-Гэмпшир, действовавшее в 1990 году. События того вечера подпадали под определения «преступное половое посягательство» (потому что мне не было шестнадцати) и «преступное половое посягательство при отягчающих обстоятельствах» (потому что меня удерживали в лежачем положении). Это внесло некоторую ясность, но только некоторую. Я несколько раз перечитала это законодательство. Слово изнасилование в нем никак не фигурировало. Как и во многих других штатах, в законах Нью-Гэмпшира присутствуют только степени тяжести посягательства – нисходящая спираль насилия. Это маркер развития юриспруденции, поскольку изначально термин «изнасилование» применялся только в случае коитуса и только с женщиной.
Это не какая-то необыкновенная история.
Действительно, вполне заурядное дело. Изнасилование в частной школе в Новой Англии. (Частная школа, привилегированная жизнь, привилегированное изнасилование.) Рассказывать о том, что случилось, мне не интересно. Я помню. Всегда помнила.
Мне интересно рассказать об этом так, чтобы лишить это власти надо мной.
Мне нравится думать, что был момент, наверное, сразу после того, как мои кроссовки коснулись песчаного грунта под их окном и я стала свободной, когда я могла ухватить происшедшее за хвост и развернуть прямо перед собой так, чтобы увидеть все по-другому.
В возрасте чуть за двадцать я была у психотерапевта, которая предложила поговорить с ней об этом событии и «больше не возвращаться к рассказам о нем». Предположительно, в моем будущем от этого не должно быть никакого толку, иначе говоря, это изнасилование мне уже не понадобится. Она предлагала оставить прошлое позади. А я все еще вязла в поисках лекарства.
Немного о терминологии. На протяжении очень долгого времени я никак не могла найти правильное название случившегося. Я была чересчур потрясена, чтобы вспомнить слово насиловать, когда умоляла их не заниматься со мной сексом. Хотя избежать я хотела именно изнасилования в самом обычном понимании этого слова. Я воспитывалась в убеждении, что по любым меркам самое серьезное, что может натворить девочка, – это допустить в свое влагалище чей-то пенис. Не занималась же этим Пресвятая Дева Мария. Безусловно, я этого не допустила. Мне и в голову не приходило, что сделали эти двое.
Изнасилование казалось ужасным, и я думала – и хотела так думать, – что на самом деле со мной случилось не это. Я не понимала, что насилие совершили надо мной, а не только над какой-то частью моего тела. Я не понимала, что самоуважение и благополучие девочки не хранятся между ее ног подобно сокровищу, что их могут похитить другими способами. Этот вывод прекрасно совпадал с моим ощущением собственной телесности и особенно с безмолвной, пронизывающей до мозга костей внутренней потребностью забыть обо всем, то и дело дававшей о себе знать в те первые дни. Я даже не знала, как назвать случившееся.
В последующие годы я завидовала однозначности слова изнасилование. Скажи изнасилование, и тебя сразу поймут. Люди понимают цель физического контакта (коитус) и его характер (без обоюдного согласия). А вот у меня определения не было. Я не считала, что изнасилование подходит. И в любом случае я отказалась от этого термина в пользу других, посчитав важным оставить его тем, кто будет рассказывать о насилии над ними.
Через двадцать пять лет детектив из полицейского управления Конкорда прислала мне уголовное законодательство штата Нью-Гэмпшир, действовавшее в 1990 году. События того вечера подпадали под определения «преступное половое посягательство» (потому что мне не было шестнадцати) и «преступное половое посягательство при отягчающих обстоятельствах» (потому что меня удерживали в лежачем положении). Это внесло некоторую ясность, но только некоторую. Я несколько раз перечитала это законодательство. Слово изнасилование в нем никак не фигурировало. Как и во многих других штатах, в законах Нью-Гэмпшира присутствуют только степени тяжести посягательства – нисходящая спираль насилия. Это маркер развития юриспруденции, поскольку изначально термин «изнасилование» применялся только в случае коитуса и только с женщиной.
😢92❤6❤🔥2
Впрочем, я продолжала его искать. Искать слово для самого плохого. Для того, что, в общем-то, не произошло в моем случае, но случись с другой девушкой, могло бы позвать на помощь, разбудить окружающий мир, призвать на выручку конницу. Став взрослой, я поняла, что изнасилование прекрасно справится с этим, но продолжала верить, что должно быть и что-то еще. По-прежнему.
«Посягательство» наводит на мысли о нарушении, не о насилии. Отсюда необходимое уточнение – «половое». Но половое посягательство сразу заставляет подумать о сексе, хотя, по меньшей мере для жертвы, в этом физическом контакте не было ничего от секса, зато явно присутствовали жестокость, доминирование и позор. И тогда слушатель неизбежно задается вопросом – если это было не изнасилование, то что же именно происходило? То есть, когда человек, каким бы добрым и небезразличным к тебе он ни был, слышит выражение «половое посягательство», он начинает гадать или старается не думать о том, какая часть тебя подверглась насилию и каким образом, что ты делала и как далеко это зашло (или ты зашла).
Итак, посягательство. А еще есть «физический контакт», «инцидент», «случай», «нападение», «происшествие», «ситуация», «тот вечер», «в той комнате». Малоизвестный факт о жертвах: по словам, которые ты используешь, спрашивая, что происходило, они понимают, веришь ты им или нет.
Лэйси Кроуфорд
Заставить замолчать. Тайна элитной школы, которую скрывали 30 лет
«Посягательство» наводит на мысли о нарушении, не о насилии. Отсюда необходимое уточнение – «половое». Но половое посягательство сразу заставляет подумать о сексе, хотя, по меньшей мере для жертвы, в этом физическом контакте не было ничего от секса, зато явно присутствовали жестокость, доминирование и позор. И тогда слушатель неизбежно задается вопросом – если это было не изнасилование, то что же именно происходило? То есть, когда человек, каким бы добрым и небезразличным к тебе он ни был, слышит выражение «половое посягательство», он начинает гадать или старается не думать о том, какая часть тебя подверглась насилию и каким образом, что ты делала и как далеко это зашло (или ты зашла).
Итак, посягательство. А еще есть «физический контакт», «инцидент», «случай», «нападение», «происшествие», «ситуация», «тот вечер», «в той комнате». Малоизвестный факт о жертвах: по словам, которые ты используешь, спрашивая, что происходило, они понимают, веришь ты им или нет.
Лэйси Кроуфорд
Заставить замолчать. Тайна элитной школы, которую скрывали 30 лет
😢108❤25👍6
Внимание.
Этот канал функционирует как архив.
Не как "список книг и текстов, которые необходимо прочитать"
Не как "внесите в список чтения все процитированное и организуйте себе фрустрацию"
Не как "обязательный минимум для чтения и дискуссий"
Это мой склад прочитанного в открытом формате, потому что мне удобно ссылки из основного канала давать.
Читать это все не надо! Разрешаю не читать! Запрещаю фрустрироваться! 😂
Этот канал функционирует как архив.
Не как "список книг и текстов, которые необходимо прочитать"
Не как "внесите в список чтения все процитированное и организуйте себе фрустрацию"
Не как "обязательный минимум для чтения и дискуссий"
Это мой склад прочитанного в открытом формате, потому что мне удобно ссылки из основного канала давать.
Читать это все не надо! Разрешаю не читать! Запрещаю фрустрироваться! 😂
❤88❤🔥49🥰29👍2😢1
Цифровые платформы и социальные сети все чаще становятся не толькоканалами привлечения пожертвований, но и средой, где формируется образнуждающегося и конструируется моральная рамка обращения за помощью. Исследование Li и соавторов демонстрирует возможности алгоритмического сопоставления доноров и фандрайзеров на основе предпочтений, характера предыдущих взаимодействий и динамики информа-ционного распространения. Такие механизмы позволяют не только повысить эффективность фандрайзинга, но и тонко настраивать эмоциональные и символические сигналы, сопровождающие запрос на участие. Тем самым усиливается зависимость благотворительного поведения от репрезентацииморального профиля реципиента и вызываемых у донора аффектов.
На этом фоне особую значимость приобретает концепт добродетельной виктимности, описывающий стратегии демонстрации уязвимости в сочетании с сигналами моральной легитимности. В психологии виктимность трактуется как устойчивая личностная установка воспринимать себя жертвой, однако в публичном пространстве она становится инструментом социального позиционирования. Публичное артикулирование страданий, угнетенности или ограничений, совмещенное с подчеркнутой моральной безупречностью, формирует образ «заслуживающего» помощи. Исследователи называют это явление «двойным сигналом добродетельной виктимности», при котором страдание усиливается добродетелью, а добродетель — уязвимостью.
Этот феномен особенно ярко проявляется в медийных форматах, где внимание и ресурсы распределяются не на основе формальных критериев нуждаемости, а в соответствии с эмоциональной выразительностью, символической «правильностью» и воспринимаемой нравственной чистотой жертвы. В западных обществах добродетельная виктимность становится частью институциализированного «культа жертвы», в рамках которого страдание приобретает обменную ценность. Такая виктимность может быть не только спонтанной реакцией, но и инструментально выверенной стратегией получения как материальных, так и символических ресурсов — признания, поддержки, сочувствия, исключений из правил. Ее прагматический характер проявляется в возможности игнорировать общественные нормы ради индивидуальной выгоды, при этом оставаясь в поле морального одобрения.
В настоящем исследовании сохраняется термин «добродетельная виктимность»-не только как отсылка к англоязычной традиции, но и как аналитический инструмент, позволяющий описывать устойчивую стратегию формирования морально легитимного образа жертвы. В исследовании добродетельная виктимность понимается как стратегия публичного самопредставления, при которой субъект (человек или организация) сочетает демонстрацию уязвимости с акцентом на моральную безупречность. Такой образ жертвы вызывает эмпатию, усиливает доверие и способствует привлечению ресурсов. Эта стратегияможет быть как искренней, так и сознательно используемой в фандрайзинге.
Важно различать добродетельную виктимность как внутреннюю установку и как внешнюю коммуникационную тактику, основанную на визуальных, языковых и поведенческих сигналах.
Максименко А.А., Крылова Д.В., Дейнека О. О., Бушуева А.М.
Добродетельная виктимность и грани этичности третьего сектора
На этом фоне особую значимость приобретает концепт добродетельной виктимности, описывающий стратегии демонстрации уязвимости в сочетании с сигналами моральной легитимности. В психологии виктимность трактуется как устойчивая личностная установка воспринимать себя жертвой, однако в публичном пространстве она становится инструментом социального позиционирования. Публичное артикулирование страданий, угнетенности или ограничений, совмещенное с подчеркнутой моральной безупречностью, формирует образ «заслуживающего» помощи. Исследователи называют это явление «двойным сигналом добродетельной виктимности», при котором страдание усиливается добродетелью, а добродетель — уязвимостью.
Этот феномен особенно ярко проявляется в медийных форматах, где внимание и ресурсы распределяются не на основе формальных критериев нуждаемости, а в соответствии с эмоциональной выразительностью, символической «правильностью» и воспринимаемой нравственной чистотой жертвы. В западных обществах добродетельная виктимность становится частью институциализированного «культа жертвы», в рамках которого страдание приобретает обменную ценность. Такая виктимность может быть не только спонтанной реакцией, но и инструментально выверенной стратегией получения как материальных, так и символических ресурсов — признания, поддержки, сочувствия, исключений из правил. Ее прагматический характер проявляется в возможности игнорировать общественные нормы ради индивидуальной выгоды, при этом оставаясь в поле морального одобрения.
В настоящем исследовании сохраняется термин «добродетельная виктимность»-не только как отсылка к англоязычной традиции, но и как аналитический инструмент, позволяющий описывать устойчивую стратегию формирования морально легитимного образа жертвы. В исследовании добродетельная виктимность понимается как стратегия публичного самопредставления, при которой субъект (человек или организация) сочетает демонстрацию уязвимости с акцентом на моральную безупречность. Такой образ жертвы вызывает эмпатию, усиливает доверие и способствует привлечению ресурсов. Эта стратегияможет быть как искренней, так и сознательно используемой в фандрайзинге.
Важно различать добродетельную виктимность как внутреннюю установку и как внешнюю коммуникационную тактику, основанную на визуальных, языковых и поведенческих сигналах.
Максименко А.А., Крылова Д.В., Дейнека О. О., Бушуева А.М.
Добродетельная виктимность и грани этичности третьего сектора
👍33❤12
Одной из наиболее заметных областей, где укоренилась ультраправая идеология, являются онлайн-дискуссии о свиданиях и отношениях. Сообщества «Красной таблетки» (Red Pill), распространенные в «маносфере» — сети онлайн-пространств, посвященных идеологии мужского превосходства, — являются одними из самых доступных мест для мальчиков и мужчин, где они могут найти советы о том, как манипулировать женщинами, как заниматься сексом с наибольшим количеством женщин и как воплотить в жизнь роль сильного, сексуального альфа-самца, которому женщины не могут сопротивляться. Эти форумы, веб-сайты, приложения и платформы рассматривают феминизм и расширение прав и возможностей женщин как прямую угрозу мужчинам. В этих сообществах укрепляются традиционные гендерные роли, а женщины часто изображаются как
манипулирующие, гипергамные (стремящиеся вступить в брак с партнерами более высокого статуса) и лживые. Мужчин, которые разделяют эти убеждения, поощряют к доминированию в отношениях и отрицанию любых форм прогрессивного гендерного равенства. Хотя эти идеи могут первоначально представляться форме советов по свиданиям, они часто служат воротами к более широкой реакционной политике.
Еще одной токсичной подгруппой в маносфере является сообщество «мизогинистических инцелов» (InCel – involuntary celibate - придерживающихся вынужденного целибата). Мизогинистические инцелы считают, что угнетающий феминистский социальный порядок, в котором женщины выбирают исключительно привлекательных и доминирующих мужчин, лишил их надежды на романтические и сексуальные отношения. Многие инцелы винят в своих личных проблемах феминизм, мультикультурализм и другие явления, что питает в них обиду, которая может привести к насилию. Инцелы придерживаются фаталистического биологически детерминированного отношения к обществу, при котором генетика и физические особенности человека либо гарантируют ему успех
в сексуальной, финансовой и социальной сфере, либо обрекают его на жизнь, полную страданий и неудач.
Рост насилия, связанного с инцелами, включая массовые убийства, иллюстрирует реальные последствия этих токсичных идеологий.
Онлайн-пространства, которые, на первый взгляд, предлагают мальчикам и мужчинам советы о том, как хорошо одеваться, накачать шесть кубиков пресса и лучше ухаживать за собой, переполнены нарративами, которые используют неуверенность мужчин и их желание подняться на вершину мнимой маскулинной иерархии.
Looksmaxxing (максимизация внешней мужской привлекательности) — это онлайн-термин, используемый в некоторых интернет-сообществах по самосовершенствованию, который описывает процесс анализа и максимизации своей физической привлекательности с помощью псевдонауки, «альтернативных» методов лечения и различных видов современного мужского супрематизма. Хотя на первый взгляд это может показаться безобидной формой самосовершенствования, многие сообщества looksmaxxing укрепляют угрожающие представления о маскулинности, генетике и социальной иерархии. Эти дискуссии часто пересекаются с евгеническими убеждениями, продвигая идею о том, что только определенные физические черты (читай: белые, англосаксонские) являются желательными, а генетический детерминизм — непреодолимая реальность.
Культура фитнеса также стала отправной точкой для радикализации крайне правых. Многие влиятельные сторонники превосходства мужчин используют фитнес и стремление мужчин к физическому совершенствованию своего тела как способ пропаганды гегемонных идеалов маскулинности. Дискуссии о силе, дисциплине и доминировании иногда противопоставляются индивидуальному моральному упадку, а затем и более широкому общественному упадку, что еще больше усугубляет идеологические разногласия. В некоторых онлайн-пространствах, посвященных фитнесу, неспособность поддерживать стройную и сильную физическую форму рассматривается как моральный провал и неспособность контролировать свои желания.
манипулирующие, гипергамные (стремящиеся вступить в брак с партнерами более высокого статуса) и лживые. Мужчин, которые разделяют эти убеждения, поощряют к доминированию в отношениях и отрицанию любых форм прогрессивного гендерного равенства. Хотя эти идеи могут первоначально представляться форме советов по свиданиям, они часто служат воротами к более широкой реакционной политике.
Еще одной токсичной подгруппой в маносфере является сообщество «мизогинистических инцелов» (InCel – involuntary celibate - придерживающихся вынужденного целибата). Мизогинистические инцелы считают, что угнетающий феминистский социальный порядок, в котором женщины выбирают исключительно привлекательных и доминирующих мужчин, лишил их надежды на романтические и сексуальные отношения. Многие инцелы винят в своих личных проблемах феминизм, мультикультурализм и другие явления, что питает в них обиду, которая может привести к насилию. Инцелы придерживаются фаталистического биологически детерминированного отношения к обществу, при котором генетика и физические особенности человека либо гарантируют ему успех
в сексуальной, финансовой и социальной сфере, либо обрекают его на жизнь, полную страданий и неудач.
Рост насилия, связанного с инцелами, включая массовые убийства, иллюстрирует реальные последствия этих токсичных идеологий.
Онлайн-пространства, которые, на первый взгляд, предлагают мальчикам и мужчинам советы о том, как хорошо одеваться, накачать шесть кубиков пресса и лучше ухаживать за собой, переполнены нарративами, которые используют неуверенность мужчин и их желание подняться на вершину мнимой маскулинной иерархии.
Looksmaxxing (максимизация внешней мужской привлекательности) — это онлайн-термин, используемый в некоторых интернет-сообществах по самосовершенствованию, который описывает процесс анализа и максимизации своей физической привлекательности с помощью псевдонауки, «альтернативных» методов лечения и различных видов современного мужского супрематизма. Хотя на первый взгляд это может показаться безобидной формой самосовершенствования, многие сообщества looksmaxxing укрепляют угрожающие представления о маскулинности, генетике и социальной иерархии. Эти дискуссии часто пересекаются с евгеническими убеждениями, продвигая идею о том, что только определенные физические черты (читай: белые, англосаксонские) являются желательными, а генетический детерминизм — непреодолимая реальность.
Культура фитнеса также стала отправной точкой для радикализации крайне правых. Многие влиятельные сторонники превосходства мужчин используют фитнес и стремление мужчин к физическому совершенствованию своего тела как способ пропаганды гегемонных идеалов маскулинности. Дискуссии о силе, дисциплине и доминировании иногда противопоставляются индивидуальному моральному упадку, а затем и более широкому общественному упадку, что еще больше усугубляет идеологические разногласия. В некоторых онлайн-пространствах, посвященных фитнесу, неспособность поддерживать стройную и сильную физическую форму рассматривается как моральный провал и неспособность контролировать свои желания.
💯46❤12😢12👍2
Растущий интерес крайне правых к фитнесу также привел к появлению «активных клубов» — групп, которые сочетают тренировки по боевым искусствам с экстремистскими идеологиями. Эти клубы привлекают мужчин под видом самообороны, самосовершенствования и расширения прав и возможностей, но часто служат площадкой для подготовки к политическому насилию. Эта связь между фитнесом и крайне правым экстремизмом подчеркивает, как, казалось бы, безобидные онлайн-сообщества
могут привести к радикализации в реальном мире
Паша Даштгард
Оптимизация маскулинности: мужские сети самосовершенствования и поля идеологической борьбы
могут привести к радикализации в реальном мире
Паша Даштгард
Оптимизация маскулинности: мужские сети самосовершенствования и поля идеологической борьбы
💯52❤20😢19👏5👍1
Forwarded from сушеная рыбка vo-blà
#дневник_не_писательницы
Пришла к выводу, что странным образом письмо зависит от чтения. То есть чтобы начать наконец писать, надо снова начать читать. Читать по-настоящему, системно, а не понемногу время от времени и уж точно не для того, чтобы написать статью. Это совсем другой тип чтения, для творческого письма наименее продуктивный.
Пришла к выводу, что странным образом письмо зависит от чтения. То есть чтобы начать наконец писать, надо снова начать читать. Читать по-настоящему, системно, а не понемногу время от времени и уж точно не для того, чтобы написать статью. Это совсем другой тип чтения, для творческого письма наименее продуктивный.
💯65❤24
Экономическая подсистема капитализма зависит от процессов общественного воспроизводства, которые идут за ее пределами и создают одно из фоновых условий ее функционирования. К другим фоновым условиям относятся регулирующие функции, осуществляемые государственными органами, и доступность природы как источника «производственных ресурсов» и «клоаки» для отходов производства[3]. Здесь я, однако, сосредоточусь на том, как капиталистическая экономика использует — и даже эксплуатирует — деятельность по поддержанию близких, уходу за ними и взаимодействию с людьми, которая создает и поддерживает общественные связи, но при этом не считает нужным монетизировать эту деятельность и относится к ней так, словно она бесплатна. Называемая «заботой», «эмоциональным трудом» или «субъективацией», эта деятельность формирует людей, или субъектов капитализма, сохраняя понимание их как воплощенных природных существ, но также формируя их как существ социальных, определяя их габитус и культурный этос. Главную роль в этом процессе играет работа по рождению и социализации детей, а также забота о стариках, поддержание домашнего хозяйства, формирование сообществ и сохранение общих смыслов, эмоциональных установок и горизонтов ценностей, которые укрепляют социальную кооперацию. В капиталистических обществах эта деятельность в основном — но не полностью — ведется за пределами рынка: в домах, объединениях соседей, коллективах гражданского общества, неформальных сетях и государственных учреждениях, например в школах, — и лишь относительно небольшая ее часть осуществляется в форме оплачиваемого труда. Неоплачиваемая деятельность в сфере общественного воспроизводства необходима для существования оплачиваемой работы, накопления прибавочной стоимости и функционирования капитализма в целом. Ничто из этого не может существовать без домашнего хозяйства, воспитания детей, школьного образования, заботы о близких и другой деятельности, которая служит для производства новых поколений работников и пополнения существующих, а также для поддержания общественных связей и единства общества. Общественное воспроизводство — непременное фоновое условие экономического производства в капиталистическом обществе[4].
Однако по крайней мере с начала промышленной эпохи капиталистические общества отделили работу в сфере общественного воспроизводства от работы в сфере экономического производства. Связав первую с женщинами, а вторую — с мужчинами, они стали оплачивать «воспроизводственную» деятельность монетой «любви» и «добродетели», а «производственную» — деньгами. Таким образом капиталистические общества заложили институциональный фундамент для новых, современных форм подчинения женщин. Выделив воспроизводительный труд из вселенной человеческой деятельности, где до того за женской работой признавали отдельное место, его определили в новую «семейную сферу» и перестали замечать его общественную значимость. В новом мире, где деньги стали основным носителем власти, неоплачиваемый характер воспроизводительного труда сформировал структуру, в которой те, кто им занимается, оказались в подчинении у тех, чей труд оплачивается деньгами, даже несмотря на то, что неоплачиваемый труд обеспечивает необходимые условия для оплачиваемого труда, — и в то же время пронизан и окутан мистическим ореолом нового, семейного идеала женственности.
Однако по крайней мере с начала промышленной эпохи капиталистические общества отделили работу в сфере общественного воспроизводства от работы в сфере экономического производства. Связав первую с женщинами, а вторую — с мужчинами, они стали оплачивать «воспроизводственную» деятельность монетой «любви» и «добродетели», а «производственную» — деньгами. Таким образом капиталистические общества заложили институциональный фундамент для новых, современных форм подчинения женщин. Выделив воспроизводительный труд из вселенной человеческой деятельности, где до того за женской работой признавали отдельное место, его определили в новую «семейную сферу» и перестали замечать его общественную значимость. В новом мире, где деньги стали основным носителем власти, неоплачиваемый характер воспроизводительного труда сформировал структуру, в которой те, кто им занимается, оказались в подчинении у тех, чей труд оплачивается деньгами, даже несмотря на то, что неоплачиваемый труд обеспечивает необходимые условия для оплачиваемого труда, — и в то же время пронизан и окутан мистическим ореолом нового, семейного идеала женственности.
😢39💯30🔥21❤2
Итак, капиталистические общества отделяют общественное воспроизводство от экономического производства, связывая первое с женщинами и скрывая его значимость и ценность. Однако, как ни парадоксально, они ставят экономику в прямую зависимость от процессов общественного воспроизводства, ценность которых они отрицают. Эта любопытная последовательность — отделение, зависимость, отрицание — становится постоянным источником нестабильности: с одной стороны, капиталистическое экономическое производство нельзя считать самодостаточным, поскольку оно опирается на общественное воспроизводство, а с другой — его стремление к неограниченному накоплению угрожает дестабилизировать процессы и способности воспроизводства, которые нужны капитализму — и всем нам. Как мы увидим, со временем это ставит под угрозу наличие общественных условий, необходимых для капиталистической экономики.
По сути, здесь проявляется «общественное противоречие», уходящее корнями в глубинную структуру капиталистического общества. Как и экономические противоречия, описываемые марксистами, он усугубляет тенденцию к кризису. Но в этом случае противоречие находится не «внутри» капиталистической экономики, а на границе, которая одновременно разделяет и связывает производство и воспроизводство. Не являясь ни внутриэкономическим, ни внутрисемейным, это противоречие возникает на границе между двумя конструктивными элементами капиталистического общества. Конечно, часто оно сглаживается, а связанная с ним кризисная тенденция исчезает из виду. И так или иначе оно обостряется, когда стремление капитализма к неограниченному накоплению отрывается от своих социальных оснований и оборачивается против них. В таком случае логика экономического производства подавляет логику общественного воспроизводства, дестабилизируя процессы, от которых зависит существование капитализма, — принося в жертву как семейные, так и публичные социальные возможности, необходимые для поддержки процессов накопления в долгосрочной перспективе. Разрушая необходимые условия своего функционирования, накопительная динамика капитализма, по сути, кусает себя за хвост.
Нэнси Фрейзер
Противоречия капитала и заботы
По сути, здесь проявляется «общественное противоречие», уходящее корнями в глубинную структуру капиталистического общества. Как и экономические противоречия, описываемые марксистами, он усугубляет тенденцию к кризису. Но в этом случае противоречие находится не «внутри» капиталистической экономики, а на границе, которая одновременно разделяет и связывает производство и воспроизводство. Не являясь ни внутриэкономическим, ни внутрисемейным, это противоречие возникает на границе между двумя конструктивными элементами капиталистического общества. Конечно, часто оно сглаживается, а связанная с ним кризисная тенденция исчезает из виду. И так или иначе оно обостряется, когда стремление капитализма к неограниченному накоплению отрывается от своих социальных оснований и оборачивается против них. В таком случае логика экономического производства подавляет логику общественного воспроизводства, дестабилизируя процессы, от которых зависит существование капитализма, — принося в жертву как семейные, так и публичные социальные возможности, необходимые для поддержки процессов накопления в долгосрочной перспективе. Разрушая необходимые условия своего функционирования, накопительная динамика капитализма, по сути, кусает себя за хвост.
Нэнси Фрейзер
Противоречия капитала и заботы
🔥51❤22❤🔥6👍1
Согласно Кейт Миллет, «семья является главным институтом патриархата». Поскольку семья — это основной источник социализации детей, в ней, согласно Миллет, впервые происходит обучение мальчиков и девочек патриархатной власти и разделению труда по полу. На примере родителей дети обучаются ролям, характеру и статусу, соответствующим их полу. Затем это находит подкрепление среди сверстников, школы, СМИ.
Для радикальных феминисток семья поддерживает патриархат в публичной сфере, а также сама по себе является источником угнетения женщин. Семья далека от сконструированного в патриархатном обществе института, предположительно основанного на взаимной любви и уважении, в котором удовлетворяются эмоциональные, сексуальные и бытовые потребности взрослых партнеров и происходит уход за детьми. Это, по их мнению, социальный институт, в котором эксплуатируется женский труд, может насильственно проявляться мужская сексуальная власть, и где ретранслируются стереотипы гендерных идентичностей и дискриминационные модели поведения.
Некоторые представительницы радикального феминизма (например, Кристин Дельфи) так же, как либеральные феминистки рассматривали любой домашний труд, включая уход за детьми, как не приносящий удовлетворения и способствующий деградации. Но, в отличие от либеральных феминисток, радикалки не считали такое положение вещей просто случайностью, которая может измениться за счет помощи мужа или домашней прислуги. Они доказывали, что мужчины получают преимущества от сложившейся ситуации, как в виде домашнего комфорта, так и путем инвалидизации женщин, которые в силу домашней загруженности не могут конкурировать с ними в сфере политики и оплачиваемой работы. Сопротивление мужей в участии в домашней работе нельзя расценивать, как это делали либеральные феминистки, как удивительное или несправедливое. Это сопротивление и конфликты по поводу того, кому, например, стирать или готовить — это не личные разногласия, а проявление более широкой борьбы за власть.
Некоторые из радикалок видели выход просто в отказе продолжать бытовое обслуживание мужчин и предлагали проживать только в женских домохозяйствах. Другие верили, что мужчин можно заставить помогать, но это не произойдет само собой, а только в результате длительной борьбы. Для многих из них решение виделось не только в отказе от домашней работы, но и в отрицании семьи как таковой, что вело к отрицанию традиционных ценностей и экспериментированию с альтернативными жизненными стилями.
Опыт, однако, показал, что разделение труда по полу происходит и в коммунах так же, как в нуклеарных семьях, «прогрессивные мужчины» могут лишь делать вид, что они уступают феминистским принципам, но на самом деле они слишком много выигрывают от патриархата и поэтому не обращают внимания на женские жалобы. Многие феминистки на своем опыте убедились, что традиции выполнения женщинами домашней работы тяжело преодолеть.
Внимание других авторов привлекла проблема сексуальной эксплуатации в браке. Они утверждали, что патриархат основан преимущественно на мужском насилии и контроле над женской сексуальностью. Выявление фактов домашнего физического и сексуального насилия и сексуального оскорбления (abuse) женщин и детей для многих из них стало основанием рассмотрения семьи как института патриархатного угнетения, в котором многие женщины сталкиваются с мужской властью в ее наиболее грубой и агрессивной форме.
Связь между случаями насилия в семьях и патриархатом как социальной системой стала видна на примере нежелания властей вмешиваться в «частную жизнь», а также того факта, что во многих американских штатах, (так же, как до сих пор и в России) изнасилование в браке не считается преступлением. В 70-х гг. эти идеи были подробно описаны Суламифь Файерстоун. По её утверждению, «любовь, возможно, даже больше, чем рождение детей, — основа женского угнетения». Даже для женщин, которым удалось избежать худших форм мужской агрессии, брак не предоставляет сексуальной или эмоциональной свободы, а увековечивает форму доминирования, замаскированную под любовь.
Для радикальных феминисток семья поддерживает патриархат в публичной сфере, а также сама по себе является источником угнетения женщин. Семья далека от сконструированного в патриархатном обществе института, предположительно основанного на взаимной любви и уважении, в котором удовлетворяются эмоциональные, сексуальные и бытовые потребности взрослых партнеров и происходит уход за детьми. Это, по их мнению, социальный институт, в котором эксплуатируется женский труд, может насильственно проявляться мужская сексуальная власть, и где ретранслируются стереотипы гендерных идентичностей и дискриминационные модели поведения.
Некоторые представительницы радикального феминизма (например, Кристин Дельфи) так же, как либеральные феминистки рассматривали любой домашний труд, включая уход за детьми, как не приносящий удовлетворения и способствующий деградации. Но, в отличие от либеральных феминисток, радикалки не считали такое положение вещей просто случайностью, которая может измениться за счет помощи мужа или домашней прислуги. Они доказывали, что мужчины получают преимущества от сложившейся ситуации, как в виде домашнего комфорта, так и путем инвалидизации женщин, которые в силу домашней загруженности не могут конкурировать с ними в сфере политики и оплачиваемой работы. Сопротивление мужей в участии в домашней работе нельзя расценивать, как это делали либеральные феминистки, как удивительное или несправедливое. Это сопротивление и конфликты по поводу того, кому, например, стирать или готовить — это не личные разногласия, а проявление более широкой борьбы за власть.
Некоторые из радикалок видели выход просто в отказе продолжать бытовое обслуживание мужчин и предлагали проживать только в женских домохозяйствах. Другие верили, что мужчин можно заставить помогать, но это не произойдет само собой, а только в результате длительной борьбы. Для многих из них решение виделось не только в отказе от домашней работы, но и в отрицании семьи как таковой, что вело к отрицанию традиционных ценностей и экспериментированию с альтернативными жизненными стилями.
Опыт, однако, показал, что разделение труда по полу происходит и в коммунах так же, как в нуклеарных семьях, «прогрессивные мужчины» могут лишь делать вид, что они уступают феминистским принципам, но на самом деле они слишком много выигрывают от патриархата и поэтому не обращают внимания на женские жалобы. Многие феминистки на своем опыте убедились, что традиции выполнения женщинами домашней работы тяжело преодолеть.
Внимание других авторов привлекла проблема сексуальной эксплуатации в браке. Они утверждали, что патриархат основан преимущественно на мужском насилии и контроле над женской сексуальностью. Выявление фактов домашнего физического и сексуального насилия и сексуального оскорбления (abuse) женщин и детей для многих из них стало основанием рассмотрения семьи как института патриархатного угнетения, в котором многие женщины сталкиваются с мужской властью в ее наиболее грубой и агрессивной форме.
Связь между случаями насилия в семьях и патриархатом как социальной системой стала видна на примере нежелания властей вмешиваться в «частную жизнь», а также того факта, что во многих американских штатах, (так же, как до сих пор и в России) изнасилование в браке не считается преступлением. В 70-х гг. эти идеи были подробно описаны Суламифь Файерстоун. По её утверждению, «любовь, возможно, даже больше, чем рождение детей, — основа женского угнетения». Даже для женщин, которым удалось избежать худших форм мужской агрессии, брак не предоставляет сексуальной или эмоциональной свободы, а увековечивает форму доминирования, замаскированную под любовь.
🔥50💯46😢22❤15
Татьяна Гурко
Представления об институте семьи в различных течениях феминизма
Представления об институте семьи в различных течениях феминизма
❤50
В 1838 году Гарриэт Мартино выступила с требованием создания правил «безопасных обобщений» в отношении обществ. Почти за 60 лет до публикации книги Эмиля Дюркгейма Правила социологического метода Мартино опубликовала трактат How to Observe Morals and Manners [Как наблюдать за нравами и обычаями], посвященный эпистемологическим проблемам производства знания о человеческих существах и их отношениях.
Мартино представляла социальное как сферу переплетения институтов, материальной жизни, символов, чувств, тел и демографических факторов. Как и ее предшественница
Мэри Уолстонкрафт, она была убеждена в том, что домашние моральные правила и политика «на практике неразделимы» и что ученые могут разделять публичную и приватную сферу лишь в аналитических целях. Таким образом Мартино была мыслителем, опирающимся на принцип гендерного основания социальной жизни.
В последующие годы Мартино и другие женщины-теоретики, такие как Флора Тристан, Анна Джулия Купер, Марианна Вебер, Беатрис Поттер Вебб, Джейн Адамс, Шарлотта Перкинс Гилман и Александра Коллонтай были забыты. Участие женщин в общественных дискуссиях и издательском деле в 19 веке за пределами англо-европейского контекста также было забыто, о чем свидетельствуют история индийской писательницы Пандиты Рамабай и южноафриканской писательницы Олив Шрайнер.
Жизненные и профессиональные траектории этих женщин крайне разнообразны. Некоторые из них были глубоко погружены в создание социологии, другие не занимались
этой научной дисциплиной, но их теоретические озарения за пределами канона мы теперь оцениваем как социологические. Несмотря на все различия, история жизни этих женщин показывает, что история социологии не является линейным процессом; она имеет множество источников и представляет большее тематическое и географическое разнообразие, что, как правило, игнорируется в стандартных учебниках.
Процессы институциализации и маскулинизации социологии шли рука об руку. Академические и политические дискуссии, которые обеспечили Карлу Марксу, Эмилю Дюркгейму и Максу Веберу статус классиков, стерли присутствие женщин в конструировании социальных наук и привели к умолчанию неевропейских истоков социологии. В результате множество гендеризованных сфер исследования были маргинализованы, что ограничило наше социологическое воображение. Дороти Смит отметила, что мир повседневности — это проблематика, открытая для социологического исследования. И потому, такие пренебрегаемые темы, как семья, брак, сексуальность и воспроизводство являются не просто аспектами частной сферы, но и материей значимой для социолога.
Поскольку присутствие женщин в классической социологии никогда не было систематически исследовано, картографирование их вклада в развитие науки само по себе
является серьезной задачей. Незнание их работ, нехватка новых изданий и переводов, а также недостаток критических исследований по этому вопросу, подкрепляет нарратив о том, что в 19 веке не было женщин, размышляющих об общественном устройстве. Такое невнимание к вкладу женщин в историю социологии и преподавание этой дисциплины сказывается на определении ключевых понятий, теорий и методов этой сферы научного знания.
Так, например, Флора Тристан, французская мыслительница перуанского происхождения, в первой половине 19 века проанализировала особенности условий семейной жизни
и трудовой деятельности женщин, принадлежащих к рабочему классу. В своем исследовании английского рабочего класса, опубликованном на несколько лет раньше, чем труд Фридриха Энгельса, посвященный этому вопросу, она использовала методологию включенного наблюдения. Более того, она пришла к выводу, что отношения угнетения были не только основаны на правовых механизмах, но и были воплощены в структурах повседневности и в таких институтах, как церковь и семья.
Мартино представляла социальное как сферу переплетения институтов, материальной жизни, символов, чувств, тел и демографических факторов. Как и ее предшественница
Мэри Уолстонкрафт, она была убеждена в том, что домашние моральные правила и политика «на практике неразделимы» и что ученые могут разделять публичную и приватную сферу лишь в аналитических целях. Таким образом Мартино была мыслителем, опирающимся на принцип гендерного основания социальной жизни.
В последующие годы Мартино и другие женщины-теоретики, такие как Флора Тристан, Анна Джулия Купер, Марианна Вебер, Беатрис Поттер Вебб, Джейн Адамс, Шарлотта Перкинс Гилман и Александра Коллонтай были забыты. Участие женщин в общественных дискуссиях и издательском деле в 19 веке за пределами англо-европейского контекста также было забыто, о чем свидетельствуют история индийской писательницы Пандиты Рамабай и южноафриканской писательницы Олив Шрайнер.
Жизненные и профессиональные траектории этих женщин крайне разнообразны. Некоторые из них были глубоко погружены в создание социологии, другие не занимались
этой научной дисциплиной, но их теоретические озарения за пределами канона мы теперь оцениваем как социологические. Несмотря на все различия, история жизни этих женщин показывает, что история социологии не является линейным процессом; она имеет множество источников и представляет большее тематическое и географическое разнообразие, что, как правило, игнорируется в стандартных учебниках.
Процессы институциализации и маскулинизации социологии шли рука об руку. Академические и политические дискуссии, которые обеспечили Карлу Марксу, Эмилю Дюркгейму и Максу Веберу статус классиков, стерли присутствие женщин в конструировании социальных наук и привели к умолчанию неевропейских истоков социологии. В результате множество гендеризованных сфер исследования были маргинализованы, что ограничило наше социологическое воображение. Дороти Смит отметила, что мир повседневности — это проблематика, открытая для социологического исследования. И потому, такие пренебрегаемые темы, как семья, брак, сексуальность и воспроизводство являются не просто аспектами частной сферы, но и материей значимой для социолога.
Поскольку присутствие женщин в классической социологии никогда не было систематически исследовано, картографирование их вклада в развитие науки само по себе
является серьезной задачей. Незнание их работ, нехватка новых изданий и переводов, а также недостаток критических исследований по этому вопросу, подкрепляет нарратив о том, что в 19 веке не было женщин, размышляющих об общественном устройстве. Такое невнимание к вкладу женщин в историю социологии и преподавание этой дисциплины сказывается на определении ключевых понятий, теорий и методов этой сферы научного знания.
Так, например, Флора Тристан, французская мыслительница перуанского происхождения, в первой половине 19 века проанализировала особенности условий семейной жизни
и трудовой деятельности женщин, принадлежащих к рабочему классу. В своем исследовании английского рабочего класса, опубликованном на несколько лет раньше, чем труд Фридриха Энгельса, посвященный этому вопросу, она использовала методологию включенного наблюдения. Более того, она пришла к выводу, что отношения угнетения были не только основаны на правовых механизмах, но и были воплощены в структурах повседневности и в таких институтах, как церковь и семья.
❤46👍5