Представление о женщине в СССР (сцены из советского быта)

Часть 4: неотрефлексированная мизогиния


«Музыкальный психоз» Валентин Блакит

Актуальная для СССР тема: в 70-80 гг. было престижно отдавать детей в музыкальные школы. Многих мальчиков и девочек родители заставляли ходить в «музыкалку», не важно, были ли у них способности и хотели ли они заниматься.

В рассказе упоминается три ребенка. Первый: «музыкант поневоле», которому медведь на ухо наступил, пять лет безуспешно мучает «Чижика», после занятий с ним из школы бегут педагоги. Второй ребенок: тоже «музыкант поневоле», но по сравнению с первым – Ван Клиберн, освоил за четыре года пять мелодий, правда, немного фальшивит. И третий ребенок: талант, «на слух любую мелодию брал, но куда ты его возьмешь, если школа переполнена».

Первого, самого бездарного, ребенка автор сделал девочкой. Остальные двое (в том числе талант, которого не приняли в школу) мальчики.

Полагаю, автор рассказа даже сам не знает, почему в образе юного гения, на лету подбирающего любую мелодию, он представил мальчика, а в образе замученного ребенка, старательно долбящего фортепиано часами, но не способного сыграть без ошибок гамму, - девочку. Это получилось у него "само собой".

В части 1 мы обсуждали рассказ «Сипси»: в нем герою нужно купить апельсины для малыша-сына.

«- Девушка, мне, пожалуйста, два килограммчика апельсинов, - ласково попросил я молоденькую, кровь с молоком, продавщицу.
- Апельсинов нет, - строго сказала мне она.
- Как же? Так вон же, в пакетах?
- То и покупайте в пакетах. Это подарочные пакеты.
- Да я же никому не собираюсь подарков дарить. И напиваться не хочу. Мне бы парочку килограммчиков апельсинов. У меня же малыш.
- Апельсины только в пакетах, я вам сказала! – словно молодая львица, зарычала на меня «кровь с молоком».

Бросается в глаза, что продавщица описана неприязненно. Но она абсолютно эпизодический персонаж, чья функция в сюжете ровно одна: объяснить читателю, почему главный герой был вынужден покупать апельсины в подарочных пакетах. Все! Никаких причин изображать продавщицу негативно, кроме автоматически проявившейся мизогинии, у автора нет.

В этой точке мои рассуждения показались кому-то притянутыми за уши. Поэтому отвлечемся на что-то постороннее - на сказку Джанни Родари «Бриф! Бруф! Браф!» Во дворе играют мальчишки. Они изобретают собственный язык: «бриф, бруф, браф» и т.п. Их игру слышит женщина и возмущается, какие эти дети глупые. Случайный мужчина спорит с ней и утверждает, что понимает язык мальчишек. «Первый сказал: «Как хорошо, что мы живем на земле!» А второй ответил: «Мир так чудесен!»(с)

Мужчина не утратил связи с детством, не потерял чувства юмора и мальчишеского озорства. Но зачем первый персонаж женщина? В конце концов, это женщины в реальной жизни знают «детский язык». Вот как пишет К.Чуковский:

«Четырехмесячный младенец лежит на кровати и пускает изо рта пузыри, а его мать () выкрикивает такие слова:
Буцики, муцики, дуцики,
Руцики, пуцики, бум!
Куценьки вы, таракуценьки,
Пуценьки вы, марабу!
Этих слов она никогда не слыхала и ни разу никому не говорила. () И вдруг такой праздничный расцвет словотворчества, такие фейерверки экзотических звуков!»

Символ детства у Родари – мальчишки, сохранил с ними связь мужчина. На роль единственной негативной фигуры выбрана женщина. При всем том именно женщина в этой роли никак не нужна. Это мог быть сосед, некий важный господин, серьезный молодой человек, сердитый прохожий – кто угодно, смысл рассказа не изменился бы.
Родари - профеминистски настроенный писатель, автор «Куклы на транзисторах». Он явно без злого умысла, по привычке «видит» детство с лицом мальчика, мудрость с лицом мужчины и приземленную глупость с лицом женщины.

Вернемся к сборнику советской сатиры. Тот же ход, что и в «Бриф. Бруф.Браф», мы найдем в рассказе

«Пробка» Иван Стадольник

Рассказ представляет собой сатиру на доносчиков. В одном отделе работает некий Швэнда. Он бесполезен. Швэнду не увольняют, лишь потому что он подслушивает и доносит на сотрудников начальнице Полине Тихоновне.

Как-то раз у Швэнды в ухе образовалась пробка, и он стал хуже слышать. Испуганный Швэнда боится потерять место, бегает по врачам, его вылечивают.

Счастливый Швэнда бежит к начальнице: «Полина Тихоновна!.. Я здор…» Но перед ним в начальническом кресле сидит другой начальник, мужчина. Швэнда в ужасе: его сплетничеству пришел конец.

Роль плохого начальника достается именно женщине, хотя рассказ – сатира вовсе не на начальниц.

Вот еще одна иллюстрация:

Анализ Величия Егор Лазуркин

Основной смысл рассказа передают говорящие фамилии, и я их переведу. Писатель Середнячков не слишком одарен, никак не может сочинить ни одного сюжета. Тогда он решает написать о собственном детстве. Выясняется, что мама Середнячкова – из тех мам, что считают своих детей вундеркиндами. Стоит ребенку нарисовать картинку – и в глазах мамы он уже будущий Пикассо, стоит написать стишок – и он поэт. Это в итоге и привело Середнячкова в литературу.

Дальше Середнячков обменивается парой ничего не значащих слов с поэтом Великановым и поэтессой Мелочевкиной, о которых неизвестно ровным счетом ничего, кроме фамилий.

Про маму Середнячкова еще можно принять (да, есть мамы, преувеличивающие таланты детей). Но иерархия «Великанов – Середнячков – Мелочевкина» выстроена только на половой принадлежности героев (повторю, Великанов и Мелочевкина ничего не делают, просто упоминаются).

Мы наблюдаем особую, стихийную мизогинию. Она отличается от осознанной ненависти каких-нибудь инцелов или МДшников. Это пресловутое «я так вижу» художника, который вряд ли может объяснить, откуда к нему в голову приходят образы мудрых и одаренных мужчин, но заурядных, незначительных, неприятных женщин. Бытовая мизогиния – естественный советский бэкграунд.


Наталья Михайлова

Представление о женщине в СССР (сцены из советского быта)

Часть 5: поговорим о хорошем


Сказать по правде, картина в сборнике не впечатляющая. Женщин в рассказах или просто нет, или их образы мизогинны. Но для начала уже хорошо, что мы найдем очень мало сексуальной объективации. Приметы внешности женщин в рассказах такие же, как у мужчин: цвет волос и глаз, веснушки, худая/полная.

Как о мужчине стандартно говорят: «Это был молодой человек с черными волосами, карими глазами и белозубой улыбкой», так и о женщине. В рассказах, где в основу сюжета положена влюбленность, описания примерно такие же: «Огромные голубые глаза, волна каштановых волос, жемчужная улыбка»(с) «Мяйле». Вы не найдете сообщения, как герой рассказа оценил грудь героини, бедра, губы, и какие это вызывает у него волнующие ощущения.

Раз уж был упомянут рассказ «Мяйле» (с) Марат Баскин, его и разберем

Герой приезжает в литовский городок Тракай, где осматривает достопримечательности. Девушке по имели Мяйле кажется, что он заблудился, и она предлагает помощь. Герой делает девушке комплимент (абсолютно без объективации, даже не «красавица», а просто говорит, что пошел бы с ней на край света). Однако девушке и это не нравится от незнакомца. Она решает его проучить. Мяйле утверждает, что достопримечательность ее родного городка – колодец. «Вода в этом колодце ряской покрывается, как только глянут в его глубину неверные муж и жена, или какой-нибудь ловелас». Поглядев в колодец сама, Мяйле добавляет: «Гляньте, вода светлая, как в роднике, словно зеркальце».

Герой заглядывает вниз. «Покрытая тиной и зеленой ряской вода еле различалась в сумрачной глубине».
Смущенный герой произносит:
- Да… Очень светлая…

Так Мяйле проучила героя за неуместный комплимент, намекнув, что он, видимо, неверный мужчина, раз так легко обещает незнакомке пойти за ней на край света.
Автор полностью на стороне героини, герой кротко принимает урок. Никаких современных глупостей про «мужскую полигамию», про «мужские инстинкты» и даже про «спасибо должна сказать за комплимент» и пр. мы не видим.

Возьмем еще одни рассказ с любовным сюжетом, тоже посвященный теме верности.

«Песня подвела» Егор Лазуркин

Особенность рассказа в том, что он представляет собой сатиру на известную в свое время песню «Ехаў Янка ў Ярахi». Я ее коротко перескажу. Итак, едет верхом вдоль реки Янка. На реке стирает Алена, упускает полотенце, начавшее уплывать по течению, и просит Янку его поймать. Янка отвечает: «Сначала поцелуй меня, а то я боюсь утонуть». Алена с Янкой поцеловались, и «стало тихо-тихо по всей земле». Лирика.

Между тем стихотворение, как многие, наверное, уже заметили, довольно противное. Посторонний парень в ответ на просьбу девушке ей помочь, просит поцелуя. А Алена охотно начинает целоваться с парнем, которого видит первый раз в жизни. Причем в песне это всецело одобряется, аж на всей земле стало тихо от счастья.

Рассказ «Песня подвела» как раз высмеивает эту ситуацию. Автор развивает мысль: раз Янка готов целоваться с первой встречной красавицей, значит, он ненадежный мужчина. А если предположить, что Янка женат? Алена не собирается встречаться с женатым. Ветреный Янка разводится с женой и мчится к Алене: «Аленочка, я уже свободен!»
Но и Алена такая же ветреница. У нее успел появиться другой кавалер.

«Тут Янка от обиды чуть волком не завыл. () Поплелся домой, а бывшая жена не пускает. Вот и блуждает Янка, не знает, что делать. Клянет он свою судьбу и «несовершенное брачное законодательство»:

- Ну что это такое? Как развестись, так можно, а как снова сойтись – так нельзя».

В рассказе сразу несколько актуальных моментов, которые были бы уместны не только в СССР 1970-х, но и даже в современном фем-сообществе.
Во-первых, автор заметил гнильцу в известной песне.
Во-вторых, никаких двойных стандартов. К ветреному парню отношение не лучше, чем к ветреной девушке. Более того, автор никак не пытается намекнуть, что «Алена спровоцировала Янку» (кстати, абсолютно нет объективирующего описания ее внешности, акцента на чем-то эротическом, что вызвало волнение Янки, все, что сказано об Алене – «молодая женщина белье стирает»). Наоборот, бОльшую ответственность несет Янка, который первым начал заигрывать: «Сначала поцелуй».

В-третьих, автору рассказа даже на ум не приходит проповедовать, что жена Янки должна простить ему измену, проявив мудрость хотя бы ради детей. Наоборот, жена ветреника домой не пускает, а писателю это кажется полностью справедливым.
Конечно, могу добавить и ложку дегтя. Почти все рассказы в сборнике, где есть какой-то прогресс с точки зрения феминизма, связаны с темой любви. Как в старой литературе, так и в советской, чтобы женщине попасть в положительные героини, ей нужно быть возлюбленной мужчины (за редкими исключениями). Поэтому рассмотрим еще парочку рассказов о любви.

«Новогодняя ночь» Марат Баскин

Миша влюблен в учительницу Наташку Королькову. О ней сказано, что она «молодая», «такая красивая, словно Снегурочка». Дело происходит в деревне, и в колхоз решено пригласить Деда Мороза из города. Конечно, особенно ждут Деда Мороза дети. Миша берется съездить за Дедом, но поздно: все актеры уже заняты, и в колхоз ехать некому.
Однако Миша готов на все, лишь бы не разочаровать Наташу. Тем более что она сказала председателю: «Дед будет. Я Мишу знаю». Как тут подвести?

Дед Мороз приезжает, дарит подарки, проводит праздник. Только потом выясняется, что актера Миша так и не нашел, а переоделся Дедом Морозом сам и весь Новый Год веселил детей.

Приятно, что Миша в знак своей любви не серенады под окном поет, не миллион алых роз покупает, не на асфальте краской пишет «Наташа, я тебя люблю», а делает то, что действительно нужно женщине (молодая учительница переживает за учеников, ожидающих Деда Мороза). Это уравнивает обоих персонажей, как субъектов. Дева, которой дарят миллион алых роз, все же лишь объект, а учительница, организующая праздник для детей, - субъект, с которым Миша – Дед Мороз – сотрудничает, а не просто одаривает. У нее, как и у него, есть важное дело, поэтому она не прекрасная фигурка на пьедестале мужской любви, а личность.

«Зубной врач» Иван Стадольник

Наверное, самый пустой рассказ о любви во всем сборнике. Похвалить его можно лишь за две вещи: героиню автор не объективирует, ее описание по-прежнему подошло бы и персонажу-мужчине. (В рассказе о любви мужчину тоже можно назвать «красавцем», больше ничего о внешности не сказано).

Вторая более-менее прогрессивная вещь, что героиня сама приглашает героя сходить вместе в кино.

Юмор рассказа состоит в том, что герой так стесняется возлюбленной – зубного врача, что никак не может придумать повод позвать ее на свидание.
Это, кстати, советская фишка – скромный парень, в стиле
Рядом с девушкой верной
Был он тих и несмел,
О любви своей первой
Рассказать не успел.
(с) «За фабричной заставой»

Всяко лучше, чем по-современному - дикпик в личку ) Кстати, я предполагаю, что этот образ советского парня, дико боящегося объясниться с девушкой, связан с концом объективации, с шагом к восприятию женщины, как субъекта. Субъекта нормально стесняться, потому что тебя волнует, что субъект подумает. Объект не важно, что подумает, главное, можно ли его юзать: люби не люби, да почаще взглядывай.

«Поцелуй» Марат Баскин

Жена ходит в драмкружок, а муж скучает дома. Да еще находится «доброжелатель», уведомляющий его, что жена целуется на сцене.
Взволнованный муж является на репетицию, умудряется сыграть сцену с поцелуями со своей женой лучше, чем играет актер из кружка, и сам вступает в драмкружок.

Рассказ специфически советский. Бросается в глаза, что муж не говорит жене о ревности. Есть и аналогичный эпизод и в рассказе «Сипси» (см. часть 1): мужу становится стыдно, когда ему приходят на ум ревнивые мысли. Действительно, советская мораль осуждала ревность, как проявление «собственничества» и оскорбление партнера (тогда как современная мораль, нагруженная «традиционными ценностями», ревность мужа оправдывает).

Кроме того, муж даже не пытается запретить жене ходить в драмкружок. Он решает свою проблему, говоря по-современному, тратя только свои ресурсы: тоже записывается в самодеятельность.

В сборнике есть еще рассказы в том же духе, но ничего нового они нам уже не скажут. Рассмотрим редкие истории, где женщина выступает сама по себе, а не как возлюбленная.

«Удачное укрытие» Дмитрий Беспалый

У лентяя Филимона работящая жена. Правда, по обычаю белорусской деревни, у нее нет своего имени, а так – Филимониха.

Филимониха работает от зари до зари, но и мужу не дает спуску. Куда он ни спрячется полежать в тенечке, жена найдет и погонит колоть дрова или косить сено.
Филимон придумал: приставил лестницу и залез на крышу, лежит, греется на солнышке… Только жена и тут наказала лодыря: потихоньку унесла лестницу. Так до темной ночи Филимон на крыше и просидел.

Очевидно, автор на стороне жены. Филимон жалуется: «Никогда не скажет: ляг, полежи, а едва приляжешь, только и слышишь: «А, чтоб ты лопнул!» Но автор не проповедует современное: что жена должна поменьше «пилить» мужа, ведь это из-за ее «доминирования» Филимон «лежит на диване»! А найди она к нему подход – стал бы передовиком производства… Лентяй отвечает сам за себя, поделом ему и мерзнуть допоздна на крыше.

Иногда в сборнике попадаются забавные примеры толерантности.

«Гора» Егор Лазуркин

Сатира на халатность и формализм чиновников, к «женской» повестке рассказ вообще никак не относится. Вкратце: построив дом, строители не убрали гору строительного мусора во дворе, вершину которой украшал даже ковш экскаватора. Жильцы борются с чиновниками и заодно привыкают к жизни «горцев». В том числе «в один чудесный выходной Мартин Скрыльков взял в руки палку, надел ботинки с шипами и полез на вершину горы.

- Альпинизмом чтобы заниматься, не нужно в горы отправляться! – сказал он перед восхождением».

Мартин покорил гору, но спуститься самостоятельно не сумел. Ему пришлось провести ночь в экскаваторном ковше, а утром его сняли.

«Через несколько дней у нас снова была огромная радость: восхождение на вершину горы совершила женщина. Она не только самостоятельно залезла на самый верх, но и сама слезла.
После этого мы ее носили на руках и подкидывали в воздух».

В рассказе все честно: мужчина первый залез на гору, но не смог спуститься, женщина вторая, зато спустилась сама, никому не обидно, все поровну!

Мы видим уже зачатки «мастерства толерантности», т.е. умения фантазировать так, чтобы для женщины в сюжете тоже нашлась привлекательная роль, не все подвиги и успехи были отданы персонажам-мужчинам.

Можно сказать: ну, негусто. Фем-проблематики и мало, и авторы в основном избегают острых ситуаций. Но не все так просто. Стоит обратить внимание: тем негусто, они максимально ретушированы, но они - специфичны. Часто ли современным феминисткам удается объяснить мужчинам, что плохого в ревности? А уж тема мужской верности, что парню стыдно делать комплимент первой встречной девушке (не потому что харассмент, а потому что сам этот парень, значит, не вполне достойная, ветреная личность) – вообще не вдолбишь, не сформулируешь. Тогда как в СССР это был мейстрим.

Наследие СССР стоит изучать. Пусть равноправие развивалось в Союзе по принципу «шаг вперед, два шага назад», но и тут были свои открытия, свой поиск. Слишком расточительна позиция в отношении СССР в стиле «Что доброго может быть из Назарета?» Давайте не разбрасываться успехами, фем-движению они будут нелишни.


Наталья Михайлова

Преимущество концепций интерсекциональности быстро становится их главной уязвимостью. Казалось бы, тезис о том, что кто-то может быть подвержен более чем одной разновидности дискриминации, позволяет, с одной стороны, усилить критику капитализма, с другой – сблизиться с теми группами, которые до того смотрели на левые проекты, организованные преимущественно белыми мужчинами, с изрядной долей недоверия.

Но данная логика становится яблоком раздора, как только начинают конструироваться соответствующие иерархии угнетения. Бывшие «жертвы» быстро становятся «угнетателями». Мужчины-пролетарии «угнетают» белых женщин из рабочего класса, но белые женщины сами наделены привилегиями относительно цветных женщин; они, в свою очередь, привилегированны, если здоровы, гетеросексуальны, обладают всем набором гражданских прав, исповедуют христианство и т.п. Эту цепочку можно продолжать достаточно долго до тех пор, пока перебор различных идентификационных конфигураций не столкнется с прецедентом предельной маргинализации.

В идеале наименьшая «жертва» должна признать свои привилегии относительно тех, кто находится в более уязвимом положении, и делать все возможное, чтобы справиться с ними (как на распространенных на Западе тренингах по «разнообразию»). Те, кто более уязвим, как бы «помогает» наименее уязвимым осознать свое положение в своеобразном интерсекциональном «диалоге», способствующем общему «пробуждению» (wokeism).

Разумеется, такая картина чрезвычайно идеалистична. Дискурс сторонников интерсекциональности в большинстве случаев напоминает борьбу за более выгодное расположение в иерархии угнетения, причем критика нацеливается не столько на капиталистов в лице белых гетеросексуальных мужчин, сколько на ближайших соседей по самой «иерархии угнетения». Так, книга темнокожей феминистки лесбиянки О. Лорд «Сестра отверженная» (впервые опубликована в 1984 г.) почти полностью состоит из критики «белого» феминизма, а также темнокожих, которые не могут прийти к компромиссу и объединиться, так как разделяют разные религиозные убеждения, взгляды на нетрадиционную сексуальность и пр..

Спустя почти 40 лет будто бы ничего не изменилось, а критика т.н. «белого» феминизма едва ли не более актуальна, чем критика капитализма или патриархата. Обложка книги Р. Закарии «Против белого феминизма» пестрит словом «ПРОТИВ», оно дублируется с эффектом наложения, демонстрируя, насколько силен негативный посыл автора. Белые феминистки в ней изображаются невежественными, надменными, склонными бездумно «присваивать» культуру Востока, пользующимися белыми привилегиями, которые дарует им патриархат, дружественными по отношению к западному империализму и колониализму, не понимающими другие, незападные культуры.

Дело доходит до стремления фактически «отменить» таких культовых авторов в истории феминистской мысли, как С. де Бовуар (так как она была белой и не учла в своем анализе «интерсекциональную» составляющую). В данной критике есть свои зерна истины. Однако вопрос, в какой степени белые феминистки фактически «притесняют» небелых или их «недопонимают», сводится к чисто субъективным оценкам. Если учесть, что в подобных теориях главной проблемой является «подсознательное», определяемое «структурными» факторами, то почти любые явления или события, расцениваемые контрагентами как нежелательные, можно post hoc объяснить расизмом или каким-то другими формами предвзятости (личные неудачи оправдывают «системой», дискриминацией и т.д., что похоже на теории заговора). Это благодатная интеллектуальная почва для фактически бесконечных споров между теми, кто по идее должен быть между собой солидарен и искать точки соприкосновения, а не расхождения.


Давыдов Д. А.
Марксизм в плену у интерсекциональности

Луиза Эйхенбаум и Сюзи Орбах в 1976 году совместно основали в Лондоне "Центр женской терапии" ("The Women's Therapy Center"), где предоставляли женщинам феминистски ориентированную психоаналитическую терапию. Эта книга написана в 1984 году и обобщает результаты их работы. Книга содержит некоторые теоретические выкладки и практическую часть с рекомендациями для психотерапевток касательно индивидуальной психотерапии, работы в группах, консультации пар, супервизии, распространенных женских проблем - депрессии, фобий, обсессий, расстройств пищевого поведения.

По мнению Орбах и Эйхенбаум, истоки особенностей женской психологии нужно искать в опыте жизни женщин в обществе, а не наоборот, рассматривать женские социальные роли как "естественное" следствие женской психологии.
Женщин с детства готовят к роли жены и матери, и это оказывает серьезное влияние на всю их последующую жизнь (даже тех, кто не выйдет замуж и/или не станет матерью).

"Первое психологическое требование, вытекающее из женской социальной роли - женщина должна _подчиняться_ другим. В сущности, она не должна вообще быть главным действующим лицом (actor) в своей жизни. В результате этого социального требования женщины начинают верить, что они не важны сами по себе для себя. Понимание собственных нужд осложняется, и женщины начинают прятать собственные желания от самих себя."

"Второе требование женской социальной роли - женщина должна всегда быть _связана_ с другими и формировать свою жизнь в соответствии с жизнью мужчины."

"Девочка осваивает главный женский навык: давать другим то, в чем они нуждаются; и она дает другим из источника собственных нереализованных потребностей."

"Женщина должна заботиться об эмоциональных нуждах других, но ей самой не к кому обратиться со своими эмоциональными нуждами."

Важные особенности женской психологии: нечеткие границы и ненадежное или иллюзорное самоощущение (sense of self). Женщины часто ищут себя в отношениях с другими. При этом, если речь о гетеросексуальных отношениях, то эмоциональный обмен между мужчинами и женщинами неравный, и эмоциональная забота невзаимна - мужчин-то не готовят к этому с детства.

Кое в чем Эйхенбаум и Орбах расходятся с классической психоаналитической теорией: например, они не признают важности эдипальной фазы для психосексуальной самоидентификации. У детей намного раньше появляется осознание своего пола, чем это предполагал Фрейд (уже в 18 месяцев).

Ну и насчет "зависти к пенису" авторки предлагают свою трактовку (разумеется, не первую, первой по этой концепции "проехалась" Карен Хорни, заявив, что это мужчины завидуют женским репродуктивным способностям, а многие феминистки, например, Кейт Миллетт и Шуламит Файрстоун считали, что современницы Фрейда действительно завидовали, но вовсе не пенису, а социальным возможностям мужчин).

Как это трактуют Орбах и Эйхенбаум:

«Поскольку женщин поощряют искать и определять себя через отношения, женщина может искать партнера, чтобы восполнить те части себя, которые она ощущает как отсутствующие. Этот феномен часто неверно интерпретируется фрейдистскими терапевтами, которые называют его «завистью к пенису». В реальности женщина ищет отсутствующую часть себя.»


freya_victoria

Производителям одежды нужно отшивать вещь во всех размерах. Техническое размножение лекал — это довольно сложный процесс, требующий использования определенных математических формул. Профессор Глаум-Лэтбери объясняет: при каждом размерном шаге количество используемой для пошива изделия материи увеличивается пропорционально, поэтому разница между 2-м и 4-м размерами может составлять всего 2,5 см ткани, а между 14-м и 16-м — уже более 6 см. Причем эти дополнительные сантиметры часто располагают в более-менее случайных местах: дизайнеры пытаются представить примерные пропорции женщины, которая носит 16-й размер, и предположить, какую именно деталь нужно укрупнить. В результате ширина ворота у джемпера 16-го размера может остаться такой же, как у того же джемпера в 14-м размере, но вот в поясе добавят пару сантиметров. Кроме того, при каждом размерном шаге длину изделия положено увеличивать — предполагается, что женщина, которая носит 4-й размер, точно ниже ростом, чем обладательница 10-го. Поэтому с увеличением размера вероятность того, что вещь хорошо сядет, автоматически падает.

Что меня всегда удивляло во всей этой истории, так это то, как такая система определения размеров вообще может функционировать в качестве бизнес-модели. Индустрия моды — одна из крупнейших в мире. Производители одежды наверняка зарабатывали бы еще больше, если бы их продукция действительно подходила покупательницам! Ведь должен же быть какой-то альтернативный способ решить эту проблему.

Глаум-Лэтбери констатирует: «К сожалению, такого способа нет. Стоит помнить, что производство одежды — это, в первую очередь, серия бизнес-вопросов, и ответ на них — вовсе не создание идеально подходящего каждому клиенту продукта». Компания получает прибыль, только если продает много товара. На фабрике можно выкроить двести футболок за раз, но сшивать каждую из них все равно придется вручную. Роботов-швей пока не существует; любую вещь, которую вы когда-либо надели, прострачивал человек, сидящий за швейной машинкой. Потогонная система и другие неэтичные трудовые практики значительно удешевили производство готовой одежды, но его невозможно удешевить еще больше. Поэтому и производить все необходимые в идеале варианты и размеры одежды, получая при этом прибыль, тоже не получится,

«Чтобы этот бизнес был прибыльным, наши тела должны быть функционально заменимы, — говорит Глаум-Лэтбери. — Наши тела — это винтики в системе». Это известно профессору из личного опыта: у нее был небольшой собственный бренд. Глаум-Лэтбери искренне хотела создавать красивые, качественные и хорошо сидящие вещи, но последнее ей просто не удавалось — это было экономически невыгодно.

«Наши тела непокорны», — говорит она. Это фраза цепляет меня. В ней заложена идея, которая кажется мне очень верной. Наши тела бунтуют — против размеров, против капитализма, против вечной необходимости все упорядочивать, ранжировать и контролировать. Я обмазываюсь ночным кремом, приседаю по утрам и пытаюсь втиснуться в не подходящие мне брюки, но у меня все еще морщины, целлюлит и слишком большая попа. Мое тело непокорно: оно сопротивляется моим попыткам его контролировать.

Но, конечно, не все хотят приблизить свое тело к какому-то абстрактному идеалу. Не все находятся в поисках нормы. Для кого-то непокорная природа тела и мириады разнообразнейших способов его бытия — не только то, что можно принять, но и то, чем можно наслаждаться.


Хизер Радке
Взгляд назад. Культурная история женских ягодиц

Семья – это, по сути, институциализация нашей неоплачиваемой работы, нашей неоплачиваемой зависимости от мужчин и, следовательно, институциализация разделения внутри рабочего класса, которое также дисциплинировало и самих мужчин. Дело в том, что отсутствие у нас заработной платы и наша экономическая зависимость – вот что удерживало мужчин на их рабочих местах, гарантируя то, что, всякий раз, когда они хотели отказаться от работы, им приходилось иметь дело с женой и детьми, зависевшими от них.

Вот основание «старых привычек – мужских и наших», которые, как говорит Лопейт, так тяжело сломать. Неслучайно мужчине сложно попросить нестандартный график, чтобы он мог заниматься еще и уходом за детьми. Одна из причин, по которым мужчины не могут договориться о частичной занятости, состоит в том, что заработная плата мужчины имеет ключевое значение для выживания семьи, даже когда женщина приносит в дом вторую зарплату. И если мы «обычно предпочитаем или находим менее требовательные работы, которые оставляют нам больше времени на уход за домом», причина в том, что мы сопротивляемся интенсивной эксплуатации, то есть расходованию самих себя на заводе, за которым следует еще более быстрое расходование себя дома.

Также мы знаем, что отсутствие у нас заработной платы за домашний труд – первичная причина нашей слабой позиции на рынке наемного труда. Неслучайно, что мы получаем наименее оплачиваемые рабочие места и что всякий раз, когда женщины проникают в тот или иной мужской сектор, зарплаты падают. Работодатели знают, что мы привыкли работать бесплатно и что мы хотим заработать хоть какие-то собственные деньги, а потому они могут нанимать нас задешево. Кроме того, тот факт, что домашний труд не оплачивается, наделил эту социально навязанную работу видимостью естественности («женственности»), которая сказывается на всем, что мы делаем, где бы мы это ни делали. Поскольку домашний труд и женственность слились друг с другом, а «женское» стало синонимом «домохозяйки», мы переносим эту идентичность и «навыки уюта», приобретенные нами еще при рождении, на любое рабочее место, куда бы нас ни нанимали. Это означает, что дорога к заработной плате часто приводит нас к еще большему объему домашнего труда. Поэтому не нужно нам говорить, что главное – помнить, что мы – это определенный ПОЛ.

Годами капитал говорил нам о том, что мы хороши только для секса и рождения детей. Таково половое разделение труда, и мы отказываемся его увековечивать, и именно о нем нам обязательно напоминают, когда мы спрашиваем: «Что, собственно, значит быть женщиной? Какие особые качества, если таковые есть, всегда и безо всяких исключений относятся к этой характеристике?» Задавать такие вопросы – значит напрашиваться на сексистский и расистский ответ. Кто скажет, кто мы такие? Сегодня мы можем выяснить лишь то, кем мы не являемся, в той мере, в какой мы приобретем способность сломать навязанную нам идентичность. Именно правящий класс или же те, кто стремится править, предполагают естественную и вечную человеческую личность; ведь она увековечивает их власть над нами.

Неудивительно то, что поиски сущности женственности у Лопейт приводят ее к откровенному прославлению нашего неоплачиваемого труда дома:

Дом и семья традиционно создавали единственный зазор в капиталистической жизни, в котором люди могли удовлетворять нужды друг друга из любви или заботы, даже если часто они также удовлетворяются из страха или на основе господства. Родители забоятся о своих детях из чувства любви, по крайней мере в какой-то степени… Я даже думаю, что память об этом остается с нами навсегда, когда мы вырастаем, так что мы всегда храним утопическое воспоминание о труде и заботе, основанной на любви, а не на финансовом вознаграждении.

В работах женского движения показано удручающее воздействие этой любви, заботы и услужения на женщин. Все это цепи, которые привязали нас к положению, близко к рабству. Мы отказываемся возводить в утопию прозябание наших матерей и бабушек, как и наше собственное прозябание, испытанное в детстве! Когда государство не платит заработную плату, своими жизнями должны расплачиваться те, кого любят и о ком заботятся. Также мы отказываемся от идеи Лопейт о том, что требование финансового вознаграждения «привело бы лишь к тому, что еще больше заслонило бы для нас возможности свободного и неотчужденного труда», ведь из этого следует, что скорейший способ сделать труд «неотчужденным» – работать бесплатно. Несомненно, класс капиталистов приветствовал бы такое предложение.

Добровольный труд, на котором зиждется современное государство, основан именно на этой безвозмездной растрате нашего времени. Нам, однако, кажется, что, если бы наши матери, вместо того чтобы полагаться на любовь и заботу, получали финансовое вознаграждение, так не ожесточались, не были бы такими зависимыми, не подвергались бы шантажу, да и сами были бы менее склонны шантажировать собственных детей, которым постоянно напоминают о жертвах их матерей. У наших матерей было бы больше времени и сил, чтобы бороться против своего труда, и это вывело бы нас на более передовую стадию в этой борьбе.

Сущность капиталистической идеологии заключается в прославлении семьи как «частного мира», последней границы, где мужчины и женщины могут «сохранить нашу душу живой», и поэтому неудивительно то, что эта идеология снова стала пользоваться популярностью среди капиталистических стратегов в наше собственное время «кризиса», «жесткой экономии» и «потрясений».

Как недавно заявил Рассел Бейкер в New York Times, «любовь сохранила наше тепло во время Депрессии, и нам стоило бы не забывать о ней и сегодня, когда мы снова вступаем в тяжелые времена». Эта идеология, противопоставляющая семью (или сообщество) заводу, личное – социальному, частное – публичному, производительный труд – непроизводительному, работает на наше порабощение домом, которое в той мере, в какой оно остается неоплачиваемым, всегда представлялось актом любви. Эта идеология глубоко укоренена в капиталистическом разделении труда, которое одно из наиболее ярких своих выражений находит в организации нуклеарной семьи.

Мистификация социальной функции семьи за счет заработной платы как особого отношения является расширением того, как капитал мистифицирует наемный труд и подчинение всех общественных отношений «узлу денег».


Сильвия Федеричи
Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме

Психиатрия как самостоятельная медицинская специальность появилась в середине XIX века, и вместе с этим пришло осознание, что это дисциплина, требующая «понимания культуры и характера». В «Историях болезни и размышлениях» шотландский врач Джон Ферриар (1761–1816) описал востребованные среди тех, кто лечит психически больных, качества: «Философское рассмотрение причин и симптомов этой болезни [безумия] требует сложнейшей работы разума, и интерпретация идей, полученных самыми терпеливыми и внимательными, требует талантов, далеко превосходящих обычные умения врачей». Но, несмотря на такие высокие ожидания, психиатры изначально не пользовались ни уважением своих коллег-врачей, ни высоким статусом, присущим врачам на протяжении всей истории. Фактически в XIX веке «психиатрия <…> занимала последнее место в программе для студентов», а «на ее практиков смотрели свысока или с откровенным недоверием как представители медицинской профессии, так и общество в целом».

По обе стороны Атлантики история психиатрии началась с исправительных учреждений для заключения лиц, которые считались безумными и опасными или даже просто доставляющими неудобства. В XIX веке, когда психиатрия как профессиональная дисциплина находилась у истоков своего развития, многое из того, что, по утверждению ее же представителей, было известно о психических заболеваниях, являлось результатом наблюдения за поведением пациентов в психиатрических учреждениях. Фактически быть психиатром в XIX веке означало работать в психиатрической больнице, поскольку в то время стационарная помощь всем психически больным и представляла собой надлежащую профессиональную подготовку. После 1945 года большинство психиатров отказались от такого предоставления помощи и занялись частной практикой.

Ключевой проблемой для английских алиенистов XIX века было то, что они по-прежнему преимущественно занимались лечением пациентов, «но мало внимания уделяли исследованиям и научной работе», в отличие от врачей в таких странах, как Франция и Германия, где в то время научные исследования проводились. Кроме того, английские алиенисты работали в учреждениях, которые считались низкостатусными сумасшедшими домами, и редко выходили за их пределы. Другими словами, они были изолированы от общей медицины, ограничены отдельными учреждениями, выделенными специально для лечения психических расстройств.

Было совершенно очевидно, что пока такая ситуация сохраняется, «глупый предрассудок, что на профессии лежит клеймо позора и ужаса», никуда не денется. Психиатры середины XIX века понимали это и требовали реформ, таких как присвоение статуса гильдии, аргументируя это тем, что содержание сумасшедшего дома – навык и дисциплина «столь же сложные, как химия и анатомия». В медицинской программе на университетском уровне также нужны были изменения. В 1865 году пионер английской психиатрии Генри Модсли (1835–1918) призвал Лондонский университет включить психические заболевания в учебную программу для выпускного экзамена на степень бакалавра медицины. Впоследствии в 1885 году Генеральный медицинский совет добавил в учебную программу отдельный пункт, включающий психические заболевания, и постановил, что студенты должны проходить экзаменацию по этому предмету. Однако это обычно означало, что в выпускной медицинский экзамен включали всего один символический вопрос о психических заболеваниях, что отражало пренебрежение, с которым в то время относились к профессии. Специальность «психиатрия», с нуля изучавшаяся в лечебницах, не была представлена на университетском уровне до 1930-х годов.

К концу XIX века лечебницы в Англии, Америке и континентальной Европе пришли в упадок. Они были переполнены и превратились в огромные убежища для безумных, отбросов общества, нищих, бродяг, всех слабых и немощных. Медицинским работникам, к сожалению, недоплачивали, их не ценили и перегружали работой, поскольку персонала сильно не хватало. В выпуске журнала The Lancet от 16 июля 1897 года сообщалось: «Доля медицинских работников в лечебницах удручающе мала, и из-за постоянно растущих непростых обязанностей по администрированию на лечение пациентов остается мало времени и энергии». Поскольку из-за низкого уровня лечения число лечебниц росло, возобладало изначальное недоверие к способности психиатров лечить психические заболевания, несмотря на высокий прогресс в медицине в целом. Это не повысило их авторитет среди коллег-врачей, и психиатры продолжали считаться «второсортными, всего на ступеньку выше врачей-курортологов и гомеопатов».

Несмотря на то что многие выдающиеся психиатры сделали в этой области множество открытий, особенно в континентальной Европе, к 1900 году общая психиатрия в Англии зашла в тупик – специалисты по-прежнему в основном работали в лечебницах. Существовавшая в то время частная практика, более известная как «работа с состоятельными клиентами», была привилегией «консультантов-неврологов, которые, обладая разным уровнем психиатрического опыта, занимались своим ремеслом в богато обставленных комнатах на Харли-стрит в Лондоне или на Парк-сквер в Лидсе». В то время большое влияние на психиатрию оказала быстро развивающаяся область неврологии. Концепция нейропсихиатрии, занимающейся расстройствами, имеющими как неврологические, так и психиатрические характеристики, появилась в середине XIX века. Тогда о человеческом мозге и причинах психических заболеваний было известно немного. Общее мнение заключалось в том, что психические расстройства можно отнести к соматическим нарушениям. То, что в то время было органической психиатрией, пациенты называли «расстроенными нервами», считая концепцию физического расстройства нервов гораздо более приемлемой, чем диагноз «безумие». Некоторым неврологам и психиатрам такая «маскировка» нервов позволяла извлекать прибыль из частных консультаций с пациентами среднего класса.

Швейцарский психиатр Карл Юнг (1875–1961) назвал психиатрию «падчерицей медицины». Она явно занимала невыгодное положение по сравнению с другими отраслями, где можно было применять научные методы и использовать как физические, так и химические методы исследования.


Моника-Мария Штапельберг
Камень глупости: всемирная история безумия

Когда мы только начали вести интервью в российских деревнях, мы расспрашивали, как строились отношения молодых женщин, когда они вступили в брак. А речь шла, соответственно, о женщинах 1910-го, 1920-го, 1930-го годов рождения, самая старшая моя собеседница была 1899 года рождения, такая глубина. И я из своего опыта как раз считала, что отношения должны быть плохими и вообще все непросто, на что женщины махали руками и говорили: «Ну что ты, милая, а кто же меня всему мог научить?» В течение всего XX века, во всяком случае, до 70-х годов молодая женщина получала свекровь как самого главного патрона, который обеспечивал ей и ее детям выживание. Даже в том случае, если женщины сетовали на своих суровых свекровей, все равно это были те свекрови, которым они были благодарны. Есть правило, которое сохраняется в деревенской России много где: об умерших родителях мужа заботятся жены, то есть невестки. Дочери будут заботиться о могилах родителей своих мужей. Это мы тоже не сразу поняли. Например, я спрашивала: «А где ваши родители похоронены?» А мне отвечали: «Ну, как же, вот на этом кладбище». Приходишь на кладбище — а там похоронены родители мужа. Тут-то и выяснилось, что попечение о мертвых рода — долг старших женщин, пришедших в этот род. Даже если ты не любила свекровь, ты будешь о ней заботиться, собирать поминки, это область твоей ответственности. Возвращаясь к институту мужских родов, свекровь — это главный патрон для женщины, приходящей в чужой род, поэтому их отношения не были конфликтны и потому они были однозначно вертикальны. Никто никогда не думал, что они могут быть равны. Равными они стали благодаря советской партии и правительству и, соответственно, сообщению «Доколе мы будем слушать старших?» Когда женщины, начиная с послевоенного времени в городе, в деревне — сильно позже, стали искать поддержку у своих ровесниц, у профсоюзов, у партии, правительства и так далее, или в своей родительской семье, но не у свекрови и не у мужа.

Я хочу сказать, что горизонтальные связи — дело хорошее, но непонятно, как мы осваиваем вертикальность, что такое в нашем опыте вертикальные отношения, как строится договор подчинения и доминирования. Получается, что они всегда абсолютно вертикальные: есть тот, кто все знает и принимает все решения, а я под ним — и это единственный способ. Это абсолютная вертикальность все того же общества коммунитас, а не сложно организованной структуры, где тут я в паритетности, тут я подчиняюсь, тут я, например, удален, у меня вообще нет связи с тем, кто еще выше в иерархии. В принципе, я как любой человек пребываю в сети таких плотных связей и именно на них учусь подчиняться или подчинять, брать ответственность или давать ответственность. И если у меня в этом месте все хорошо, я знаю, как распределяется ответственность, то взаимодействие довольно легко происходит. Если я понимаю, что я отвечаю за это, ты за это, а ты за это, и договор есть, то жизнь катится. Но сейчас в российском обществе нарушены базовые договоры. Ну, например, дети должны подчиняться родителям или нет? Кому именно они должны подчиняться — матери или отцу, как выстроена семейная иерархия? А бабушкам и дедушкам?

Эти простые вопросы имеют прямое отношение к тому, каким образом мы можем менять ситуацию. Мне кажется, что менять можно, только увидев феномен. Нельзя ничего поменять, пока мы это не увидели. Нужно каким-то образом сместить оптику и сделать фигурой то, что было фоном, и, как мне представляется, необходимо увидеть те ближайшие базовые социальные связи, которые определяют топологию жизненного мира. Не объекты, в нем размещенные, а саму топологию. А топологию мы осваиваем фактически через бессознательные вещи, размещенные в повседневности рождения, первичного взаимодействия, первых опытов подчинения, первых опытов насилия, первых опытов свободы — и дальше ее проверяем на соседе. И если у нас взаимодействие идет, то дальше мы существуем в одном жизненном мире, все нормально, и мы можем действовать в нем. Если не идет, то мы фрустрируем или ломаемся.

Кажется, что кризис настоящего времени — это не кризис политический или экономический, а кризис жизненного мира в смысле проблемы топологии, она не прояснена. И кажется, что смотреть нужно именно туда, в это место, но каждый может смотреть из своей дисциплины.


Светлана Адоньева
Расширить прошлое, чтобы увидеть будущее

Определения нормального и здорового поведения будут расширяться по мере того, как психологи будут осознавать, что ряд различных определений могут быть одинаково валидными при разных обстоятельствах. Маркеры, навешиваемые на индивида или его или ее группу, иногда противоречивы. Маргинальное население оказалось более чувствительным к двойным связям, чем другие группы. Двойные связи- это ситуации, в которых индивид сталкивается с двумя противоположными определениями подходящего поведения. Индивид может не быть осведомленным об этих основанных на культуре определениях и, во всяком случае, не иметь достаточно возможностей, чтобы изменить их без какого-либо коллективного действия.

Некоторые белые женщины и мужчины и цветные женщины не имеют больших возможностей определиться или оспаривать противоречия в том, как их определяют другие. Более того, они могут быть подвергнуты конкурирующим определениям как со стороны господствующего общества, так и идеологии своей собственной этнической группы. Так, например, уверенность в себе может быть особенно проблематичной для женщин из групп, которые ценят женскую скромность и/или покорность даже больше, чем это делает господствующая культура. Уверенность в себе может восприниматься ими не только как нефемининная, но также как отказ от традиционных культурных ценностей.

Интегрирование в гендерные исследования других форм идентичности, таких как расовая/этническая, не будет простым. Слишком мало накоплено того, от чего можно было бы оттолкнуться. Прежде всего, нам придется изучать гораздо больше групп женщин. Но действительная проблема для данной области исследований в 2000 году и дальше будет состоять в том, как решить, когда и почему любая данная группа женщин (или мужчин) будет релевантной для ответа на поставленный исследовательский вопрос. Конечно, на эти решения будет также оказывать влияние то, какие внутриполовые и межполовые сравнения будут считаться валидными. Эти вопросы предполагают использование как политических и нравственных, так и научных критериев. Они также требуют обновления теорий и методов. Психологам придется осознать, что некоторые дилеммы не являются полностью разрешимыми и что решения придется постоянно переосмысливать. Это не Ахиллесова пята психологии- это наше достоинство. Уверенность и несомненность возможны только в однородном и не изменяющемся мире.


Рода К. Ангер
Трехстороннее зеркало: психологи, изучающие женщин, глазами феминисток
1997

Все случилось осенью моего первого года в средней школе. Я училась в школе Св. Павла в Конкорде, штат Нью-Гэмпшир. С тех пор я рассказывала эту историю в тех или иных вариантах десятки раз. Родителям, друзьям, психотерапевтам, бойфрендам, адвокатам и совершенно посторонним людям. Мой рассказ полицейским запротоколирован. Годами я безрезультатно создавала ее беллетризованную версию. Переезжая в новые города, я могла годами не рассказывать об этом вообще.

Это не какая-то необыкновенная история.

Действительно, вполне заурядное дело. Изнасилование в частной школе в Новой Англии. (Частная школа, привилегированная жизнь, привилегированное изнасилование.) Рассказывать о том, что случилось, мне не интересно. Я помню. Всегда помнила.

Мне интересно рассказать об этом так, чтобы лишить это власти надо мной.

Мне нравится думать, что был момент, наверное, сразу после того, как мои кроссовки коснулись песчаного грунта под их окном и я стала свободной, когда я могла ухватить происшедшее за хвост и развернуть прямо перед собой так, чтобы увидеть все по-другому.

В возрасте чуть за двадцать я была у психотерапевта, которая предложила поговорить с ней об этом событии и «больше не возвращаться к рассказам о нем». Предположительно, в моем будущем от этого не должно быть никакого толку, иначе говоря, это изнасилование мне уже не понадобится. Она предлагала оставить прошлое позади. А я все еще вязла в поисках лекарства.

Немного о терминологии. На протяжении очень долгого времени я никак не могла найти правильное название случившегося. Я была чересчур потрясена, чтобы вспомнить слово насиловать, когда умоляла их не заниматься со мной сексом. Хотя избежать я хотела именно изнасилования в самом обычном понимании этого слова. Я воспитывалась в убеждении, что по любым меркам самое серьезное, что может натворить девочка, – это допустить в свое влагалище чей-то пенис. Не занималась же этим Пресвятая Дева Мария. Безусловно, я этого не допустила. Мне и в голову не приходило, что сделали эти двое.

Изнасилование казалось ужасным, и я думала – и хотела так думать, – что на самом деле со мной случилось не это. Я не понимала, что насилие совершили надо мной, а не только над какой-то частью моего тела. Я не понимала, что самоуважение и благополучие девочки не хранятся между ее ног подобно сокровищу, что их могут похитить другими способами. Этот вывод прекрасно совпадал с моим ощущением собственной телесности и особенно с безмолвной, пронизывающей до мозга костей внутренней потребностью забыть обо всем, то и дело дававшей о себе знать в те первые дни. Я даже не знала, как назвать случившееся.

В последующие годы я завидовала однозначности слова изнасилование. Скажи изнасилование, и тебя сразу поймут. Люди понимают цель физического контакта (коитус) и его характер (без обоюдного согласия). А вот у меня определения не было. Я не считала, что изнасилование подходит. И в любом случае я отказалась от этого термина в пользу других, посчитав важным оставить его тем, кто будет рассказывать о насилии над ними.

Через двадцать пять лет детектив из полицейского управления Конкорда прислала мне уголовное законодательство штата Нью-Гэмпшир, действовавшее в 1990 году. События того вечера подпадали под определения «преступное половое посягательство» (потому что мне не было шестнадцати) и «преступное половое посягательство при отягчающих обстоятельствах» (потому что меня удерживали в лежачем положении). Это внесло некоторую ясность, но только некоторую. Я несколько раз перечитала это законодательство. Слово изнасилование в нем никак не фигурировало. Как и во многих других штатах, в законах Нью-Гэмпшира присутствуют только степени тяжести посягательства – нисходящая спираль насилия. Это маркер развития юриспруденции, поскольку изначально термин «изнасилование» применялся только в случае коитуса и только с женщиной.

Впрочем, я продолжала его искать. Искать слово для самого плохого. Для того, что, в общем-то, не произошло в моем случае, но случись с другой девушкой, могло бы позвать на помощь, разбудить окружающий мир, призвать на выручку конницу. Став взрослой, я поняла, что изнасилование прекрасно справится с этим, но продолжала верить, что должно быть и что-то еще. По-прежнему.

«Посягательство» наводит на мысли о нарушении, не о насилии. Отсюда необходимое уточнение – «половое». Но половое посягательство сразу заставляет подумать о сексе, хотя, по меньшей мере для жертвы, в этом физическом контакте не было ничего от секса, зато явно присутствовали жестокость, доминирование и позор. И тогда слушатель неизбежно задается вопросом – если это было не изнасилование, то что же именно происходило? То есть, когда человек, каким бы добрым и небезразличным к тебе он ни был, слышит выражение «половое посягательство», он начинает гадать или старается не думать о том, какая часть тебя подверглась насилию и каким образом, что ты делала и как далеко это зашло (или ты зашла).

Итак, посягательство. А еще есть «физический контакт», «инцидент», «случай», «нападение», «происшествие», «ситуация», «тот вечер», «в той комнате». Малоизвестный факт о жертвах: по словам, которые ты используешь, спрашивая, что происходило, они понимают, веришь ты им или нет.


Лэйси Кроуфорд
Заставить замолчать. Тайна элитной школы, которую скрывали 30 лет

Внимание.

Этот канал функционирует как архив.

Не как "список книг и текстов, которые необходимо прочитать"
Не как "внесите в список чтения все процитированное и организуйте себе фрустрацию"
Не как "обязательный минимум для чтения и дискуссий"

Это мой склад прочитанного в открытом формате, потому что мне удобно ссылки из основного канала давать.

Читать это все не надо! Разрешаю не читать! Запрещаю фрустрироваться! 😂

Цифровые платформы и социальные сети все чаще становятся не толькоканалами привлечения пожертвований, но и средой, где формируется образнуждающегося и конструируется моральная рамка обращения за помощью. Исследование Li и соавторов демонстрирует возможности алгоритмического сопоставления доноров и фандрайзеров на основе предпочтений, характера предыдущих взаимодействий и динамики информа-ционного распространения. Такие механизмы позволяют не только повысить эффективность фандрайзинга, но и тонко настраивать эмоциональные и символические сигналы, сопровождающие запрос на участие. Тем самым усиливается зависимость благотворительного поведения от репрезентацииморального профиля реципиента и вызываемых у донора аффектов.

На этом фоне особую значимость приобретает концепт добродетельной виктимности, описывающий стратегии демонстрации уязвимости в сочетании с сигналами моральной легитимности. В психологии виктимность трактуется как устойчивая личностная установка воспринимать себя жертвой, однако в публичном пространстве она становится инструментом социального позиционирования. Публичное артикулирование страданий, угнетенности или ограничений, совмещенное с подчеркнутой моральной безупречностью, формирует образ «заслуживающего» помощи. Исследователи называют это явление «двойным сигналом добродетельной виктимности», при котором страдание усиливается добродетелью, а добродетель — уязвимостью.

Этот феномен особенно ярко проявляется в медийных форматах, где внимание и ресурсы распределяются не на основе формальных критериев нуждаемости, а в соответствии с эмоциональной выразительностью, символической «правильностью» и воспринимаемой нравственной чистотой жертвы. В западных обществах добродетельная виктимность становится частью институциализированного «культа жертвы», в рамках которого страдание приобретает обменную ценность. Такая виктимность может быть не только спонтанной реакцией, но и инструментально выверенной стратегией получения как материальных, так и символических ресурсов — признания, поддержки, сочувствия, исключений из правил. Ее прагматический характер проявляется в возможности игнорировать общественные нормы ради индивидуальной выгоды, при этом оставаясь в поле морального одобрения.

В настоящем исследовании сохраняется термин «добродетельная виктимность»-не только как отсылка к англоязычной традиции, но и как аналитический инструмент, позволяющий описывать устойчивую стратегию формирования морально легитимного образа жертвы. В исследовании добродетельная виктимность понимается как стратегия публичного самопредставления, при которой субъект (человек или организация) сочетает демонстрацию уязвимости с акцентом на моральную безупречность. Такой образ жертвы вызывает эмпатию, усиливает доверие и способствует привлечению ресурсов. Эта стратегияможет быть как искренней, так и сознательно используемой в фандрайзинге.

Важно различать добродетельную виктимность как внутреннюю установку и как внешнюю коммуникационную тактику, основанную на визуальных, языковых и поведенческих сигналах.


Максименко А.А., Крылова Д.В., Дейнека О. О., Бушуева А.М.
Добродетельная виктимность и грани этичности третьего сектора

Одной из наиболее заметных областей, где укоренилась ультраправая идеология, являются онлайн-дискуссии о свиданиях и отношениях. Сообщества «Красной таблетки» (Red Pill), распространенные в «маносфере» — сети онлайн-пространств, посвященных идеологии мужского превосходства, — являются одними из самых доступных мест для мальчиков и мужчин, где они могут найти советы о том, как манипулировать женщинами, как заниматься сексом с наибольшим количеством женщин и как воплотить в жизнь роль сильного, сексуального альфа-самца, которому женщины не могут сопротивляться. Эти форумы, веб-сайты, приложения и платформы рассматривают феминизм и расширение прав и возможностей женщин как прямую угрозу мужчинам. В этих сообществах укрепляются традиционные гендерные роли, а женщины часто изображаются как
манипулирующие, гипергамные (стремящиеся вступить в брак с партнерами более высокого статуса) и лживые. Мужчин, которые разделяют эти убеждения, поощряют к доминированию в отношениях и отрицанию любых форм прогрессивного гендерного равенства. Хотя эти идеи могут первоначально представляться форме советов по свиданиям, они часто служат воротами к более широкой реакционной политике.

Еще одной токсичной подгруппой в маносфере является сообщество «мизогинистических инцелов» (InCel – involuntary celibate - придерживающихся вынужденного целибата). Мизогинистические инцелы считают, что угнетающий феминистский социальный порядок, в котором женщины выбирают исключительно привлекательных и доминирующих мужчин, лишил их надежды на романтические и сексуальные отношения. Многие инцелы винят в своих личных проблемах феминизм, мультикультурализм и другие явления, что питает в них обиду, которая может привести к насилию. Инцелы придерживаются фаталистического биологически детерминированного отношения к обществу, при котором генетика и физические особенности человека либо гарантируют ему успех
в сексуальной, финансовой и социальной сфере, либо обрекают его на жизнь, полную страданий и неудач.
Рост насилия, связанного с инцелами, включая массовые убийства, иллюстрирует реальные последствия этих токсичных идеологий.

Онлайн-пространства, которые, на первый взгляд, предлагают мальчикам и мужчинам советы о том, как хорошо одеваться, накачать шесть кубиков пресса и лучше ухаживать за собой, переполнены нарративами, которые используют неуверенность мужчин и их желание подняться на вершину мнимой маскулинной иерархии.

Looksmaxxing (максимизация внешней мужской привлекательности) — это онлайн-термин, используемый в некоторых интернет-сообществах по самосовершенствованию, который описывает процесс анализа и максимизации своей физической привлекательности с помощью псевдонауки, «альтернативных» методов лечения и различных видов современного мужского супрематизма. Хотя на первый взгляд это может показаться безобидной формой самосовершенствования, многие сообщества looksmaxxing укрепляют угрожающие представления о маскулинности, генетике и социальной иерархии. Эти дискуссии часто пересекаются с евгеническими убеждениями, продвигая идею о том, что только определенные физические черты (читай: белые, англосаксонские) являются желательными, а генетический детерминизм — непреодолимая реальность.

Культура фитнеса также стала отправной точкой для радикализации крайне правых. Многие влиятельные сторонники превосходства мужчин используют фитнес и стремление мужчин к физическому совершенствованию своего тела как способ пропаганды гегемонных идеалов маскулинности. Дискуссии о силе, дисциплине и доминировании иногда противопоставляются индивидуальному моральному упадку, а затем и более широкому общественному упадку, что еще больше усугубляет идеологические разногласия. В некоторых онлайн-пространствах, посвященных фитнесу, неспособность поддерживать стройную и сильную физическую форму рассматривается как моральный провал и неспособность контролировать свои желания.