Женщинам и так помогают женщины. Понять, вовремя научиться выбирать свою безопасность (а также безопасность детей, так как все мы знаем, и статистически это тоже так - женщина последний рубеж защиты детей, без нее у них практически нет шансов). Даем ресурсы выползать из абьюза, формировать здоровые ценности. Помогаем подруга подруге плечом, информацией, местом, деньгами.

Мужикам тоже мы должны? Или наконец хотя бы научиться быть нормальными родителями своим детям в состоянии они сами? Их в интернете забанили, они тупые, они инвалиды, что опять без женщин не могут вырасти, дозреть и начать-таки отвечать за себя и хотя бы дерьмо за собой подтирать?

Хватит ждать от женщин, что они в одно жало опять вытянут весь мир. Хватит складывать ответственность за поведение мужчин на женщин. Женщины не задолжали воспитывать взрослых людей - нах оно нам не сдалось, пусть сами самообразовываются - или останутся без детей, семей, жен и нормальной жизни. Это взрослые самостоятельные люди, мы не обязаны нести за них ответственность. У нас для этого есть дети, стареющие родители и в целом родные (статистически за ними всеми досматривают именно женщины, это тоже факт). Уж взрослые-то мужики пусть как-то сами, блин.

Ну и последнее - а с чего вы взяли, что они вообще хотят учиться, эти взрослые мужики? Они хотят продавить женщину, чтобы она просто все делала как раньше сама. Они не то что не могут - просто не хотят вовлекаться в собственных детей. Они саботируют домашние дела, быт, семейную ответственность абсолютно осознанно. Не считайте их умственно отсталыми - все они видят и понимают, им просто удобно.

И именно системное подчеркивание их непригодности для отцовства, семьи, отношений как раз может поменять статус-кво, сделать неудобным их бытовой паразитизм на женщинах. Высветить то, что все более очевидно: они не умеют и не хотят в партнерство, без них женщинам лучше и проще.

Статистически замужние женщины живут меньше, зарабатывают хуже, счастливы меньше, чем свободные. А вот женатые мужчины живут дольше, зарабатывают больше и уровень счастья у них выше, чем у холостых. Это НУЖНО озвучивать и подсвечивать. Потому что именно это дает понятие женщинам о том, как реально обстоят дела. Именно это - отличный способ помочь женщинам понять свою ценность, разбить миф о необходимости мужчины (все наоборот, это мужчинам нужны женщины, а женщины от брака только теряют), и переломить опасные стереотипы.


Rica Violette

Нормативные представления о том, что жизнь в справедливо устроенном обществе – критерий персонального благополучия, россияне проецируют и на желаемые стратегии развития страны. В 2024 г. среди приоритетных концепций национального развития идея социальной справедливости была самой популярной, получив поддержку 50% населения и опередив лозунги восстановления Россией статуса великой державы (39%) и возрождении национальных традиций (36%).

<...>

Сегодня почти две трети россиян (63%) затрудняются точно определить, что является справедливым, а что нет. Причина кроется не в утрате концепцией социальной справедливости своей актуальности в современном мире (8% считают, что социальной справедливости в обществе ни было, ни будет), а в стремлении россиян предложить наиболее подходящую форму общественной организации, при которой полно будут реализованы принципы справедливости.

Существующий в российском общественном мнении спектр представлений о том, в чем именно состоит социальная справедливость можно свести к двум альтернативным трактовкам: уравнительной, которая предполагает равномерное распределение ресурсов между гражданами, и распределительной, ориентированной на обеспечение всеобщего равенства возможностей. Сегодня среди признаков справедливо устроенного общества россияне чаще называют те, что гарантируют гражданам равенство возможностей самореализации: равенство перед законом (61%), равные условия для честной конкуренции и достижения успеха (41%) и равноправие при социальной мобильности (30%).

О необходимости справедливого правоприменения чаще других говорят обеспеченные россияне с индивидуальным доходом от 2,1 поселенческих медиан (73%), о справедливых условиях для честной конкуренции – средневозрастные (43% среди 31–40-летних) и среднедоходные респонденты (44% среди тех, чей доход составляет 1,26 – 2 поселенческих медиан). Запрос на открытые возможности для вертикальной мобильности – самые молодые (38%).

А вот идея социальной справедливости как равного доступа граждан к базовым материальным ресурсам менее популярна. Но и здесь половина опрошенных (51%) связывает справедливое общественное устройство с равной обеспеченностью граждан необходимой медицинской помощью и качественным образованием, треть – с равенством уровня жизни (32%), пятая часть (21%) – с равными возможностями граждан получить доступ к хорошим рабочим местам «без блата». С равным доступом граждан к ресурсам здравоохранения и образования социальную справедливость связывают самые пожилые и наименее обеспеченные граждане. С неограниченным доступом к хорошим рабочим местам – самые молодые.

Таким образом россияне трактуют социальную справедливость в духе Дж. Ролза, как принцип общественного устройства, основанный на «честном равенстве возможностей» и пропорциональном доступе граждан к общественным ресурсам, величина которого зависит от их вклада в общее благо. В таком обществе – в теории – эффективно функционируют механизмы социальной мобильности, которые дают гражданам возможность реализовать свой человеческий капитала, не только позволяя людям повысить свое индивидуальное благосостояние, но и обеспечивая устойчивое развитие страны на макроуровне. Закономерно, что, отвечая на вопрос о том, в каком обществе хотели бы жить они сами, россияне выбирают общество равных возможностей (59%), а не равных доходов и условий жизни (41%).

На протяжении последних 12 лет, с 2012 г., эта пропорция неизменна, но по сравнению с 1995 г., когда в общественных настроениях царила мечта о строительстве общества справедливой самореализации, популярность идеи равных доходов выросла почти вдвое, с 25 до 41%. Некоторые авторы трактуют рост интереса граждан к равенству доходов как следствие их разочарования и в актуальных «правилах игры», не способствующих созданию справедливых неравенств, и в реализуемости стратегии национального развития, основанной на человеческом капитале.


Бараш Р. Э.
Представления россиян о ключевых составляющих качества жизни и социальной справедливости: срез общественного мнения в 2024 г.

Хотя интервенции в психическое здоровье обычно рассматривается в контексте здравоохранения и потому обречены на то, чтобы быть частью системы, само душевное здоровье является частью жизненного мира и интегрировано в культуру, к которой принадлежит индивид, в социальные отношения и является частью личности. Социология обладает значительным потенциалом для понимания душевного здоровья и страдания. Я считаю, что необходимо обращаться к этим вопросам в социологической перспективе, поскольку мы наблюдаем расстройство культурного воспроизводства и разрушение социальной интеграции. Они проявляются в потере культурной ориентации, отчуждении и, в конечном итоге, приводят к психологическим патологиям. И хотя мои аргументы обращаются к контексту Испании, я полагаю, они найдут отклик и у читателей из других стран.

<...>

Культурные определенности – как публичные (воспроизводящиеся с помощью социальных отношений и институтов), так и личные (воплощенные благодаря социализации), направляют наши ожидания и действия, сохраняя «когерентность знания, достаточного для повседневной практики». Культура, подкрепляемая неолиберализмом, все больше снабжает нас такими сценариями самости, которые подчеркивают конкурентоспособность, материальный успех и потребление, характерные для конкретных жизненных стилей. Определения достойной жизни становятся все более гомогенными и основанными на производительности и потреблении нежели на других критериях социального достоинства.

Поставленные цели считаются достижимыми для всякого, кто готов тяжело трудиться и прилагать усилия в нужном направлении. Это приводит к классификации, разделяющей общество на «победителей», которые, как считается, упорно трудились для достижений целей, и «проигравших», которые, якобы, не прикладывали достаточно усилий в нужном направлении. Однако эти показатели достоинства, на самом деле, доступны далеко не всем, несмотря на усилия. В Испании, граждане, родившиеся в богатых семьях, обладают завидными привилегиями. Как бы вы ни старались, если вы рождены в бедной семье, ваши шансы на успех гораздо ниже, чем у более зажиточных граждан.

Большинство людей проектируют свое будущее на основании инкорпорированных культурных сценариев, опирающихся на идеалы материального успеха. Тем не менее многие испанцы сталкиваются с объективными ограничениями шансов, которые противоречат таким мечтам, и убеждаются в том, что есть счастливчики, которые ведут более легкую жизнь, чем они. Такое расхождение между воплощенными ожиданиями и объективными шансами может привести к кризису культурной ориентации и чувствам грусти, гнева и стыда. Я полагаю, что утрата будущего (или веры в него) напрямую связаны с психологическими страданиями.

Социология обращает внимание не только на материальную депривацию, но и страдания, обусловленные позицией (positional suffering). Так, например, несмотря на сравнительно благоприятную социальную позицию, молодой ученый, не имеющий надежной достойной работы, но которому «обещали» признание и достойную занятость как вознаграждение за годы учебы и приложенные усилия, может испытывать экзистенциальный гнев. Исследования, проведенные в Испании, демонстрируют связь между психическим состоянием и такими характеристиками работы, как осмысленность или ее отсутствие, а также с показателями достойной оплаты.

Институциональные отношения, которые усиливают самостоятельность, достоинство и признание на рабочем месте, улучшают самочувствие сотрудника, усиливая солидарность
между членами организации и за ее пределами, поощряя усилия и, таким образом, помогая привести в соответствие объективные шансы и субъективные ожидания. Осмысленная работа способствует социальной интеграции жизненного мира. Однако в Испании существует заметное разрушение таких характеристик работы: в ней не хватает самостоятельности, достоинства, вознаграждения, и работники переживают психологические проблемы (mental distress).

Проблемы в отношениях на работе могут, однако, смягчаться солидарностью неформальных социальных сетей, что особенно характерно для южно-европейских обществ с сильной семейной культурой и более слабыми внесемейными связями. Однако в Испании все социальные отношения – как семейные, так и несемейные – переживают упадок и снижение функциональности. Этот процесс начался задолго до ковида, но пандемия его ускорила. Люди реже встречаются с друзьями и родственниками, в меньшей степени рассчитывают на их социальную и эмоциональную поддержку; в целом, чувствуют себя более одинокими.

Таким образом результатами сбоев в сфере культуры являются утрата культурной ориентации и разрушение социальных отношений на рабочем месте или в неформальных связях, что ведет к росту отчуждения между индивидами. Это, в свою очередь, порождает несоответствие между ожиданиями, которые формируются в ходе социализации, и образом жизни, при котором некоторые живут более полной жизнью, чем другие, что может впоследствии проявиться в психопатологиях.

Хотя в этой статье я фокусирую внимание на жизненном мире, я полагаю, что социология должна соединить два уровня общества, в котором система и ее экономические и бюрократическая сферы «должны создавать условия поддержания социально-культурных жизненных миров». Это касается, в том числе, и состояния службы психического здоровья, которая, на самом деле, может облегчить человеческие страдания. И все же в настоящее время индивиды возвращаются в отчужденный и лишенный смысла жизненный мир. Этот паттерн будет продолжать существовать до тех пор, пока система оценки достоинства не будет расширена так, чтобы большее число людей почувствовало себя значимыми, пока не будут улучшены отношения труда и вознаграждение за работу не будет поощрять вложенные усилия. Отметим, что социальная политика (жилищная и семейная) в целом содействует расширению критериев достоинства, но она является в Испании традиционно слабой. Другими словами, мы видим воспроизводящийся порочный круг, связывающий отчужденный и лишенный смысла жизненный мир с растущей симптоматикой душевных заболеваний.

Будучи социологами, мы можем фокусировать наше внимание на этих процессах и их объяснениях. Однако, даже имея дело с душевным здоровьем и психическими заболеваниями, социологические исследования часто остаются в рамках медицинской социологии. Расширение границ в сторону культурной или экономической социологии могут, на наш взгляд, принести большую пользу знанию и практике. Я призываю интенсифицировать диалог между различными субдисциплинами социологического знания.


Сигита Доблите
Кризис ментального здоровья в Испании: при чем тут социология?

Мы сходили на африканскую выставку в новом музее Зиларт (очень кстати советую!), слово за слово стали разговаривать о разном и в конце концов дошли до обсуждения эпидемии исчезающих пенисов, которая разразилась в Нигерии в 1990-х. Суть её в том, что мужчинам казалось что у них украли пенис. И хотя пенис был на месте и с ним не было никаких проблем, они утверждали что это другой, чужой, меньше по размеру, в общем подделка. Эпидемия оставила заметный след в культуре. Мы над этим сильно ржали.

А потом я вспомнила, что недавно видела статью: по результатам огромного исследования половина американцев страдает какими-нибудь неврологическими заболеваниями, причём иногда незаметно для самих себя страдает: значит (делает вывод статья) надо получше выявлять их*.

И я подумала, что над кем мы ржали-то? Над самими собой, как и говорил городничий в финале ревизора)

_____
*Там конечно же не только сомнительные болезни, есть и вполне конкретные, типа инсульта и болезни Альцгеймера

Один из самых популярных аргументов в любом споре: «А у меня все по-другому было». В риторике этот прием называется «анекдотическое свидетельство» и считается логической ошибкой, в которой объективные данные подменяются субъективным взглядом, исключение принимается за правило, а единичный случай заменяет статистику.

<...>

Так происходит в русскоязычном пространстве с любой дискуссией, так или иначе связанной с гендерным равенством: она моментально опускается на уровень бытового языка и личного опыта, а то и сразу double combo — уносится в обсуждение личного опыта наших бабушек в Советском Союзе, который, как известно, «родина слонов» и полного равенства.

Все это происходит не только в чатиках «любящих матерей и счастливых жен». За последние годы я провела десятки сессий на всевозможных форумах — от государственных до подпольно-феминистских, — и любой разговор о правах женщин очень быстро заканчивается рассказом какой-нибудь CEO какой-нибудь компании о том, как ее муж варил кашу детям, пока она строила завод. Или, наоборот, не варил, а она все равно строила — и дальше оказывается, что позиция женщины по поводу положения других женщин сформирована не «биг датой», а тем, насколько ей повезло с мужем и заводом.

Однажды я была модератором на большой профессиональной конференции по вовлечению женщин в STEM (естественные науки, технологии, инженерия и математика. — Прим. «Холода»), и, так как дискуссию задержали на полчаса, у меня была возможность поговорить с ее участницами о том, что им было бы интересно обсудить во время нашей панели. Я подходила к каждой из них отдельно — и все пятеро сказали, что хотели бы поделиться личным опытом, как они совмещали рождение детей с карьерой. В тот момент я с грустью посмотрела на свои вопросы об изменении высшего и среднего образования, гендерной дискриминации и системном подходе к созданию доступной среды в STEM и поняла, что понимание этой дискриминации у нас все еще находится на младенческом уровне.

То есть вот мы бежим с цифрами о неоплачиваемом и невидимом домашнем труде, вооружившись статистикой McKinsey Global Institute и «библией» феминисток — «Невидимые женщины» Кэройлан Перес. Мы заявляем, что женщины выполняют 75% всей неоплачиваемой домашней работы. Согласно данным ООН, в странах Восточной Европы и Центральной Азии женщины в среднем тратят четыре с половиной часа в день, а мужчины чуть больше двух часов на неоплачиваемый труд. В совокупности с оплачиваемым трудом женщины проводят за работой гораздо больше времени, чем мужчины. Исходя из этой статистики, 157 килограммов картофеля из Новосибирска не кажутся таким уж художественным преувеличением, но что нам цифры от McKinsey, если муж той женщины из фейсбука чистит картошку сам.

Неоплачиваемый труд — лишь пример, который всплыл благодаря арт-перфомансу из Новосибирска. Такая же реакция возникает на цифры по зарплатному разрыву (в России он достигает почти 40%), по домашнему насилию (тут вообще любые данные в десятки раз меньше реальности), по гендерной дискриминации в различных профессиях. Но для многих «я с таким не сталкивалась» означает буквально «этого не существует».

<...>

мне бы хотелось, чтобы мы постепенно переходили с дискуссий о совмещении подгузников с лэптопом к обсуждению стратегий преодоления гендерного неравенства на корпоративном, государственном и любом другом уровнях. И не в рамках локальных фем-дискуссий, а на уровне общества, которое понимает, что решение частного вопроса (сколько я лично чищу картошки в день) зависит от того, сколько в совокупности чистят картошки 78,8 миллиона женщин в моей стране. Я хочу, чтобы женщины в больших компаниях оперировали большими цифрами, как они делают в своей непосредственной работе: вряд ли они решают судьбу, например, нового медицинского препарата, исходя из того, снял ли он боль им лично (или их бабушке в Советском Союзе).

Но, конечно, если в стране в целом десятилетиями подрывался уровень доверия к социологическим исследованиям, потому что они либо ангажированы, либо врут, либо опрашиваемые боятся отвечать честно, либо в тоталитарных режимах вообще не бывает социологии, то гораздо проще опираться на личный опыт и опыт соседей, чем на большие данные. Но эта проблема гораздо шире «женского вопроса». И снисходительное и часто презрительное отношение к дискуссии о гендере базируется ровно на том, что это «разговор о каких-то бабских штучках» — в то время как в мире это уже давно наука, основанная на больших исследованиях и данных.

И мне бы хотелось, чтобы мы однажды обнаружили себя в дискуссии, где «я с таким не сталкивалась» равно «у меня нет релевантного опыта, и я должна больше узнать об этой проблеме — подскажите, к каким источникам обратиться за информацией». Потому что все данные у нас на руках, осталось перестать отрицать проблемы.


Юлия Варшавская
Главная ошибка дискуссий о гендерном равенстве

Девочек в обществе сразу принято социализировать как обслуживающий класс, как тех, кому придётся прогибаться, чтобы окружающие чувствовали себя комфортно (то есть, спокойно, в безопасности, уважаемыми, ценными и могли бы без проблем самореализовываться). Это не только про то, что придётся прислуживать мужу и детям. Это про то, что "ты же девочка, будь вежливой" - означает "подави свои естественные реакции на чужую грубость, невоспитанность, агрессию и сделай так, чтобы другому в твоём обществе было удобно и легко". Поэтому "девочки не злятся", "хорошие девочки не берут себе последний кусок пирога", "Я - последняя буква в алфавите" и т.п.

Вообще, поведение, которого ожидают от женщины в разговоре - это то, что она будет милой, будет улыбаться, будет стараться понравиться собеседнику (то есть, изо всех сил будет показывать, что он ей нравится и ему в её обществе безопасно). Женщина будет прислушиваться к словам собеседника, поддерживать разговор на тему, которую он выберет и именно женщина не даст разговору угаснуть. А иначе - "чего ты такая грубая" и "это не женственно". И ведь это - тоже часть эмоциональной работы! Именно это зашито в женскую социализацию: "другим должно быть комфортно за твой счёт, за счёт твоих усилий. Это должно быть незаметно и казаться естественным. Выпячивать свои усилия - неприлично. Окружающим должно быть спокойно и безопасно в твоей компании, иначе - с тобой что-то не так". Хокшилд называет эту деятельность "эмоциональная работа по утверждению, укреплению и восхвалению благополучия и статуса других людей", а философ Иван Иллич называет её "теневым трудом".

Именно от женщины ожидают, что она будет подстраиваться в общении и окажет мелкие услуги, делающие жизнь других приятнее (подаст воды, поднимет упавший предмет, поможет разобраться с непонятным, укажет дорогу и т.п.). Всё это работа, всё это усилия. И не замечать ни этих усилий, ни цену, которую приходится за них платить, ни вклада в работу общества - этому учат с детства и девочек, и мальчиков.
В случае домашнего труда от женщин ожидают того, чтобы стереть все следы и признаки усилий, предложив только прибранный дом и приветливую улыбку (а потом муж приходит домой и спрашивает: "А что ты делала весь день?" Да ничего, милый, я весь день сидела на диване и пила кофе, а тем временем прилетали маленькие эльфы пропылесосить, постирать, проследить за детьми, закупить продуктов и приготовить обед).

При этом у социализации по женскому гендерному типу есть ещё одна подстава для девочек. Нэнси Чодороу пишет: "в некоторых обществах женщин побуждают и поддерживают в том, чтобы они конкурировали с мужчинами за рабочие места (это поддерживается), но женщин учат развивать в себе психологические черты, которые не благоприятствуют им в экономической конкуренции". В смысле - будь милой, играй по правилам, ладь со всеми и с удовольствием занимай нижние места на пирамиде социального статуса. А наверх будут карабкаться горластые, активно работающие локтями, ничуть не "милые" и не желающие играть по правилам. И женщин среди них почти не будет (потому что быть грубой, активной и эгоистичной - это "не женственно").


Елизавета Павлова

Первые затруднения с организацией хозяйства В.А. Крачковская почувствовала в 1915–1916 гг.. В расходных книгах и списках блюд отразилась тяжелейшая для русских ученых зима 1918/1919 г.: наиболее частым блюдом в рационе стала конина, иногда гусь, кета, репа, брюква, капуста. В.А. Крачковская вспоминала, как, добывая продукты питания, ездила с учениками мужа по пригородам Петрограда за капустой и картошкой, ходила по рынкам к мешочникам за крупой, работала на огороде, искала необходимое мужу молоко. От прислуги ученые отказались уже в начале 1917 г., на плечи В.А. легли стирка, поиск воды в соседних прачечных (из-за недостатка дров колонки в домах не топили, водопровод и канализация замерзли), заготовка дров: «Я попробовала пилить дрова в подвале с И.Юрьевичем, но он так побледнел, что я от его содействия отказалась».

В 1919 г. В.А. Крачковская была вынуждена искать подработки, а также добиваться освобождения от трудовой повинности как «несущей труд домашней хозяйки в семье ученого». Примечательно, что в столь тяжелых условиях, когда на плечах В.А. Крачковской лежало благополучие семьи, в 1921 г. она приняла решение получать высшее образование на факультете истории изобразительного искусства (мусульманское отделение) Санкт-Петербургского института истории искусств. Поступление в университет также было вдохновлено И.Ю. Крачковским, чья научная школа арабистов стремительно угасала под влиянием политических событий.

Как оказалось, это было очень своевременным решением: в 1922– 1923 гг. И.Ю. Крачковский находился под арестом по обвинению в шпионаже в пользу Финляндии из-за знакомства В.А. Крачковской с финской семьей, у которой она покупала продукты на даче в Юкках (сама В.А. арестована не была). Впоследствии высшее образование открыло перед ней возможность не только профессионально поддерживать мужа в его трудах, но и добиваться улучшения жилищных условий и обеспечивать для супруга надлежащие творческие условия в переживающей ломку системе производства научных знаний.

Несмотря на постепенное улучшение материального положения семьи ученых во второй половине 1920-х – 1930-е годы, некоторые привычки «выживания» у Крачковских сохранились. Так, в 1930-е годы В.А. Крачковская ежегодно пользовалась индивидуальным огородом на территории Ботанического сада АН СССР (хотя в это время оба исследователя активно работали, положение И.Ю. Крачковского в новой системе отечественной академической науки было достаточно неустойчивым, он рисковал потерять место). Все заботы о ведении домашнего хозяйства также были на плечах В.А., но теперь она должна была совмещать их с профессиональными обязанностями.

Судьба В.А. Крачковской представляет собой уникальную ситуацию для исследовательниц начала ХХ в.: превращение из образцовой домашней хозяйки в профессионального ученого, вызванное не столько профессиональными интересами, сколько задачей поддерживать достойные условия труда супруга. Хозяйственные документы семьи отразили наиболее сложный период в жизни ученых: во многом благодаря самоотверженным трудам супруги, в отличие от многих коллег, И.Ю. Крачковский плодотворно работал даже в 1917–1922 гг.


О.И. Секенова
Домашняя экономика семьи ученых: тетради доходов и расходов В.А. Крачковской как исторический источник по истории академической повседневности

Снегурочка в белом сверкающем платье-шубке с меховой оторочкой стала воплощением идеала девичьей красоты и недосягаемости, формулой женского счастья в нашем обществе. Мечта о роли Снегурочки далеко не всегда исполнялась в рамках детсадовского утренника, но магнетизм мечты действовал. Императив белого платья и царственность силуэта нашли свою реализацию в другой ритуальной форме – свадебном наряде невесты (особый покрой свадебного платья с завышенной талией так и называется – «Снегурочка»).

Белые платья в советском свадебном ритуале восстанавливаются в правах после революционной борьбы со старой обрядностью и преодоления чрезвычайной бедности населения в начале 60-х годов ХХ века. Г.В. Жирнова, исследовавшая этнографию советского брака и свадебного обряда, так характеризовала процесс государственного ритуального творчества: «Коммунистическая партия и Советское правительство стремились придать вновь активизировавшемуся стихийному процессу обрядового творчества определенную направленность. В феврале 1964 года Совет Министров Российской Федерации принял специальное постановление о целенаправленном и систематическом внедрении в быт советских людей новых, более совершенных форм гражданской обрядности. В течение 1964–1965 гг. в РСФСР и союзных республиках создаются специальные советы и комиссии, которые занимаются разработкой новых форм гражданских обрядов, а также координируют всю практическую работу местных партийных и общественных органов по их внедрению в быт. Особое внимание при разработке торжественных ритуалов обращается на совершенствование их художественной формы, комплексное использование основных средств эмоционального воздействия – музыки, слова, ритуального действия и т. д. Все творческие усилия направлены на то, чтобы придать новым обрядам характер торжественных театрализованных действий (курсив мой. – И.В.) и тем самым приблизить их к явлениям искусств».

Стоит обратить внимание на то, что советский свадебный ритуал кроится специальными комиссиями по лекалам советской елки. Средствами театрализации и костюмирования ритуальные специалисты должны добиться эмоционального эффекта, но отнюдь не социальной успешности. Женихи и невесты 1960-х, рожденные в 1930–1940-е годы, уже прошли елочные ритуалы и овладели приемами театрализации, а значит, для них торжество будет узнаваемо. Советский свадебный ритуал наследует методические разработки советской елки, и белое платье невесты восходит не столько к бальным дореволюционным прототипам, сколько к Снегурочкиному костюму. Круговоротом белизны в социуме можно объяснить дальнейшую судьбу свадебных платьев, перешиваемых на Снегурочкин наряд дочке.

Однако образ Снегурочки – это не только внешняя оболочка белоснежного костюма, это еще содержащийся в ней поведенческий и ценностный шаблон, или этос. С одной стороны, культурой в лице своих вольных или невольных агентов (воспитателей, родителей, медиа) у девочек дошкольного и младшего школьного возраста фабрикуется мечта – быть Снегурочкой на детском утреннике, с другой – создается условный рефлекс: мечту можно осуществить, победив в соревновании. Главное условие победы в этом соревновании – соответствие проекту «хорошей девочки». Быть Снегурочкой в детском саду и быть невестой – и то, и другое объединяет вживленный чип страстного желания сыграть эту роль.


Инна Веселова
Миссия Снегурочки

Если рассматривать эмоциональную жизнь людей социологически, то мы увидим, что каждое общество в определенную историческую эпоху благоприятствует, воспитывает, поощряет различные специфические эмоции. Эмоции предстают здесь не просто как сигналы и мотивы действий, не просто как типические реакции, но как часть символической коммуникации, своего рода «культурные события», которые разделяются и передают основные смыслы культуры. Эмоциональной культурой мы называем характерную для определенного типа общества конфигурацию представлений о чувствах и социальных норм относительно их переживания и выражения в различных социальных контекстах или ситуациях, которая проявляется в образцах поведения, опыте, практиках, речевых выражениях, особых эмоциональных режимах или порядках. «Анализ показывает, что язык чувств (и на коллективном, и на индивидуальном уровне) зависит от более крупных структур чувств», он формируется временем, а также «нормами и ценностями, тендерными представлениями и классовым окружением. Эти факторы определяют, какие чувства социально значимы, какие опасны, какие выражения чувств желательны, какие следует поощрить, а какие — отвергнуть, какие способы выражения или сокрытия чувств в обществе имеют высокий статус». Одна из целей социологии эмоций в изучении эмоциональной культуры — связать проживаемый опыт людей в различных контекстах на микроуровне с более широкими социальными и культурными структурами на макроуровне, что позволяет говорить о специфической культуре общества современного типа.

Согласно одному из определений эмоциональная культура — это представления не только о природе, причинах, ценностях, динамике эмоций в целом, но и о конкретных чувствах, таких как любовь, гнев и ревность. В настоящее время существует много исследований, в которых современная эмоциональная культура описывается через конкретные эмоциональные состояния — например, страх, сочувствие, стыд и др. («культура страха», «культура непризнанного стыда», «культура сочувствия»), когда выделяется одно чувство, так или иначе влияющее на все остальные. Однако довольно трудно себе представить, что жизнь людей находится под влиянием одного чувства. Разные чувства важны для социальной жизни, хотя представления о них исторически изменчивы. В социологических исследованиях конкретных эмоций зафиксировано, как меняются представления о ревности, любви, стыде, зависти, чувстве вины и др. Идея автора — выделить эмоциональные императивы, или нормы-требования относительно чувств, основывалась на том, чтобы отметить не только изменения в выражении и переживании отдельных эмоций, но и отношение к чувствам в целом, особенно к тем, которые акцентированы, связаны с современными социальными идеалами.

Проблематичным в приведенном определении эмоциональной культуры является его «универсальность» и «абстрактность», то, что оно возникает в контексте западной социологии, психологии и антропологии. Безусловно, мы не можем говорить об универсальной эмоциональной культуре в силу факта разнообразия культур, исторических обстоятельств и различных локальных особенностей. Более того, представления об эмоциях могут различаться в разных классовых прослойках и, например, в разных профессиональных группах. Однако, выделяя эмоциональные императивы как важнейшие эмоциональные нормы, свойственные эмоциональной культуре, мы надеялись выделить общие черты представлений об эмоциях, чтобы более глубоко понять характер позднесовременного общества с точки зрения субъективного опыта людей, в нем живущих.

В эмоциональных императивах отражены желаемые, культурно доминирующие и наиболее демонстрируемые эмоции, а также правила того, что делать с эмоциями нежелательными. Эмоциональные императивы способствуют культивированию или избеганию определенных чувств. Эмоциональные императивы в определенной степени принудительны, представляют собой своего рода «приказы» или пожелания, которые люди обращают к самим себе и другим, однако не всегда рассматриваются как бремя, воспринимаются как результат свободного выбора. Они принудительны не только потому, что являются требованиями к поведению, но и потому, что люди считают их сверхважными, а также естественными, необходимыми, интимными и беспокоятся, если их нет (например, позитивных чувств — счастья, любви, сочувствия и др.), или, наоборот, если они есть (например, в случае негативных чувств — стыд, тревога, несчастье и др.). В позднесовременном обществе данные эмоциональные императивы обращены к человеку как глубоко индивидуализированному существу. Они внутренне связаны между собой, образуя целостную и одновременно противоречивую культурную конфигурацию.


Симонова О.А.
Эмоциональные императивы позднесовременного общества и их социальные последствия

Границы определяют нас. Они определяют, что есть «я» и что есть «не-я». Пограничная линия показывает мне, где заканчиваюсь я и начинается кто-то другой. Она же показывает, чем я обладаю, а чем нет.
Знание этого делает меня свободной. Если я знаю, где начинается и заканчивается моя территория, то вольна делать с ней, что захочу. Здесь как раз находится это пугающее слово «ответственность», как возможность делать выбор и нести его последствия.

Барьеры не только показывают нам, за что конкретно мы отвечаем, они также помогают понять, что не является нашей собственностью и за что мы не должны нести ответственность. К примеру, мы не ответственны за других людей. Нигде не сказано, что надо «контролировать других», хотя мы тратим массу времени и энергии, пытаясь сделать это!

Благодаря границам мы точно знаем, где начинается и где заканчивается наша собственная территория (privacy). Это дает нам возможность должным образом заботиться о ней. То, что питает и поддерживает нас, нужно держать внутри нашего «я», а то, что вредит, — снаружи. Одним словом, барьеры помогают держать хорошее внутри, а плохое — снаружи.

В физическом пространстве нам легко увидеть наши границы, но в эмоциональном и ментальном плане мы можем сталкиваться с трудностями определения, где начинается и кончается наше Я.

Линии, по которым пролегают наши границы:
1. Физическое Я.
2. Слова ("Нет" — это самое основное, устанавливающее барьеры слово. Произнеся его, вы даете другим людям понять, что существуете отдельно от них и сами управляете своей жизнью.)
3. Система ценностей.
4. Дистанция
5. Время (Возможность распоряжаться своим временем, брать тайм-аут для раздумий или отдыха такая же важная часть наших границ, как и дистанция).
6. Эмоциональная дистанция (Эмоциональная дистанция — это временный барьер, который дает возможность почувствовать столь необходимую безопасность).
7. Отношения с другими людьми.
8. Чувства.
9. Установки и убеждения.
10. Поведение.
11. Выбор.
12. Наши пределы и ограничения.(Касательно этого пункта важно выделить 2 аспекта. Первый — мы начинаем ограничивать других. Именно об этом чаще всего приходится слышать. Однако на самом деле в практической жизни ограничивать других невозможно. Все, что мы можем сделать, — это ограничить нашу собственную открытость людям, которые ведут себя неправильно; не в наших силах изменить их или заставить вести себя правильно.

Второй – это установление наших собственных внутренних ограничений. Внутри нас должно быть пространство, в пределах которого мы могли бы пережить чувство, импульс или желание, не совершая при этом соответствующих поступков. То есть нам нужен самоконтроль без подавления.

Мы должны уметь говорить себе «нет». Это относится как к нашим разрушительным желаниям, так и к некоторым хорошим, к осуществлению которых неразумно стремиться в данный конкретный период. Такая внутренняя структура является очень важным компонентом, необходимым для создания границ и поддержания целостности личности, а также выработки самоконтроля, чувства ответственности и «обладания» своим «я».)

13. Таланты, способности.
14. Мысли.
15. Нужды и потребности.

Все эти сферы лежат внутри наших границ. Наша задача – заботиться об этой территории.
Потому, что если мы этого делать не будем или решим, что кто-то другой должен заботиться о нашем пространстве или, наоборот, решим взвалить на себя бремя чужой ответственности, мы получим немалое количество проблем.


wolfs_eyalash

Эссе «Своя комната», опубликованному Вирджинией Вулф в 1929 г., было суждено стать каноническим текстом феминистской теории. В его основе лежали два публичных выступления Вулф на тему «Женщины и литература» в Кэм-бриджском университете. На протяжении всей своей жизни окруженная блестящими кэмбридж-скими умами, Вулф получила домашнее образование отнюдь не консервативного толка. Возможно, поэтому Вулф оказалась способной подвергнуть критике образовательные, социальные и финансовые институты своего времени, отрицающие саму возможность существования творческой женской самореализации.

Однако широкий резонанс эссе получило лишь много лет спустя, в 1970-х гг., обретя статус канонического феминистского текста. Для теории феминизма в нем впервые публично заявлено о праве женщины на выражение женского видения и опыта, о праве на равное внимание к ценности женского письма, о естественном праве женщины мыслить и писать иначе.

<...>

Образ комнаты до сих пор не связывался с историей женского вопроса и возможностями творческого самовыражения женщин в тех или иных социальных и культурных условиях.

Следует подчеркнуть, что Вулф делает экскурс в историю вопроса, проливая свет на причины неуспеха женщин на литературном поприще. Она исследует препятствия и трудности на пути женщин-писательниц и приходит к выводу, что отсутствие значительного числа известных писательниц до XIX в. может быть объяснено, в числе прочего, и материальными причинами, а именно отсутствием собственного пространства (комнаты) и независимого дохода: «У каждой женщины, если она собирается писать, должны быть средства и своя комната».

При этом проблема комнаты как необходимой собственности, которой должна обладать женщина для того, чтобы ее голос и мнение были услышаны, стала объектом разногласий. Так, весьма курьезно Д. Р. Соломон обвиняет Вулф в буржуазных потребностях обладать частной собственностью, являющейся неотъемлемой чертой традиционного уклада, что, по мнению исследователя, подрывает основы феминистской политики.

Поворот феминистской теории 1980-х в сторону психоаналитической критики субъекта и теории деконструкции позволяет прочитать Вулф по-новому. Торил Мой отдает должное самой манере письма Вулф, называя ее дискурсивными отступлениями. Кроме того, по мнению исследователя, Вулф обнаружила фундаментальную недостаточность языковых возможностей, которая ставит под сомнение воспроизведение женского «опыта» в его целостности как проживаемого цельным сознанием, присутствующим «здесь и сейчас». Для того чтобы убедительно построить женскую перспективу в «Своей комнате», Вулф не ограничивает себя и обращается в большей степени к вымыслу, чем к правде, использует форму повествования от третьего лица, будто избегая однозначности оценок. Таким образом, Вулф будто утверждает индивидуальную автономность, текстовую двусмысленность «чужого» сознания, опровергая один из критических аргументов Шоуолтер.

Примечательна в этом отношении реакция известной феминистки Элейн Шоуолтер: она обвинила Вулф в уклонении от общественных обязательств, бегстве от активной критической позиции в «свою комнату». По ее мнению, в своем эссе Вулф не дает примеров борьбы с существующим патриархальным порядком и пишет лишь о печальном опыте и нелегкой судьбе своих предшественниц: «Вирджиния Вулф особенно обращала внимание на тот женский опыт, который делал их слабыми, и была менее внимательна к тому, который делал их сильнее». Другим аргументом против Вулф стал проявляемый писательницей психологический эскапизм. В прочтении Шоуолтер, своя комната становилась не только убежищем от социальных требований, но и практически тюрьмой, отчуждающей женщину-писателя от реального мира.

Трудно согласиться с утверждением Шоуолтер в том, что Вульф «пропагандирует стратегическое отступление, а не победу; отрицание чувств, а не управление ими». Говоря о женщинах и творчестве, Вирджиния Вульф утверждает, что «миллионы лет женщины просидели взаперти, так что сегодня сами стены насыщены их творческой силой, которая уже настолько превысила поглощающую способность кирпича и извести, что требует выхода к кистям и перьям, делу, политике». Таким образом, она подтверждает весьма распространенный троп в английской литературе: образ женщины неотделим от пространства комнаты -и показывает, что для женщины это домашнее пространство является подавляющим, где накопление неиспользованной энергии может стать порождением творческой и интеллектуальной свободы, выраженной понятием «своя комната».

Более того, Вулф говорит о комнате как об отправной точке, месте, с которого вообще может быть начат разговор о женщине и ее творчестве. В пространстве комнаты становится возможным письмо, которое имеет право быть написанным женщиной, свободной от какого-либо давления, располагающей временем, экономической независимостью и физическим пространством для размышлений. «Своя комната», по нашему мнению, это не только необходимое женщине место уединения, это пространство, позволяющее определить и выразить свою точку зрения, лишенное гендерных стереотипов, дарующее возможность правдиво написать о себе. С проблемы комнаты можно и должно говорить не только о праве на собственность, но и о праве на оглашение женского вопроса и перспективу его решения.


Бережная Марина Сергеевна
«Своя комната» (1929) Вирджинии Вулф: пространственная метафора в историко-культурном и гендерном прочтении

В настоящий момент левые делают все возможное для того, чтобы снова колонизовать сознание женщин. Отчасти это происходит из-за того, что борьба женщин за свободу потребовала отказа от союзов с левыми.

Женщины, бывшие частью левого движения, пришли туда потому, что неистово любили свободу. И они были оскорблены, когда мужчины дали понять, что они тоже стремятся к свободе, но отнюдь не к свободе женщин.

Женщины нашли в себе мужество включить женщин в каждое требование свободы, сделать их приоритетом, сделать их необходимым условием. Это разозлило мужчин, но что важнее всего, это лишило их обилия сексуальных партнерш, секретарш, организаторок и посудомоечных машин. Также это оставило их без женщин, которые вынашивали бы их (sic) детей — непереносимая для всех мужчин потеря.

На протяжении почти десятилетия женщины, по праву называющие себя феминистками, занимались анализом того, что по праву называется политикой пола: секс как власть; властностные отношения; ценности, заложенные в сексе и сексуальности как культурных и социальных институтах.

Мужчины беспокоились, стонали, создавали группы поддержки, проходили первичную, дыхательную и водную терапию, ели неочищенный рис и продолжали искать податливых женщин, колонизированных женщин, которые и дальше раздували бы мужскую самооценку подобострастием и услужливостью. Мужчины также изъяли свои деньги, труд, энергию и моральную поддержку из дел, определяемых женщинами как задачи первостепенной важности.

Так, например, в 60-х годах получение женщинами доступа к безопасным абортам было важной проблемой для левых мужчин. Доступ к безопасным абортам сделал большее количество женщин открытыми к более частому сексу с большим количеством мужчин. С феминистским переопределением значения аборта — то есть, когда аборт был определен как важнейший элемент права женщины распоряжаться собственным телом (это право также включает в себя и часто требует использования страшного слова «нет») — мужчины потеряли к нему всякий интерес или просто перешли на другую сторону. Они создали вакуум, который хорошо сплоченные правые поспешили заполнить.

Мы отвоевали себе право на легальный аборт своими собственными силами, но сейчас правые по частям отнимают его у нас. И тут на сцену выходят герои-завоеватели — те, кто в минуту наибольшей необходимости сбросили с себя всякую ответственность, теперь готовые помочь нам — по сходной цене. Эта цена — возвращение женщин в определяемую ими политику, принятие их политических приоритетов.

На протяжении прошлого десятилетия левый мужчина был передовой позицией правого мужчины и подкреплял правое крыло стратегиями, ориентированными на уничтожение феминисток.

По мере того, как наши правые враги набирались сил и самоуверенности, женщины все больше и больше боялись — все больше боялись рассердить левых мужчин, все больше боялись определять свои приоритеты, исходя из собственных интересов. Перепуганные женщины легче поддаются давлению мужчин с целью заставить нас повиноваться, вернуть нас в мир колонизированных женщин.

И женщины капитулировали пугающе быстро. Вместо того, чтобы жить и действовать в мире, исходя из женского понимания первоочередных целей и задач, женщины отступали в мир мужского политического дискурса и приоритетов.

И тут в который раз всё, что угодно, оказывается более важным, чем преступления, совершаемые мужчинами в отношении женщин.


Андреа Дворкин
Посмотри-ка, Дик. Видишь, как Джейн терпит поражение?

В течение более чем 2500 лет женщины были лишены равного права на образование и условий для развития абстрактной мысли. Разумеется, способность к мышлению не зависит от пола; мыслить способны все; мысль можно развивать или же ограничивать, однако полностью подавить её нельзя. Это верно для такой мысли, которая возникает под влиянием повседневности и занята ей, для того уровня мышления, с которым живут большинство женщин и мужчин.

Однако формирование абстрактной мысли и новых концептуальных моделей, то есть теорий, — это другое. Этот процесс прямо зависит от передового на данный момент образования, от принятия в образованных кругах, от критики и взаимодействия, которые побуждают развитие. Он прямо зависит от количества свободного времени и, наконец, от индивидуальных способностей к поглощению имеющихся знаний и творческому переходу к новому порядку мысли. Исторически женщины не имели возможности обеспечить себе эти необходимые условия. Они не могли получить образование, поскольку были ограничены в этом праве. Они не имели доступа в высшие круги духовенства и учёных, которые могли бы поощрять их развитие.

Женщины всех классов имели меньше свободного времени, чем мужчины, и, учитывая обязанности по воспитанию потомства и заботе о семье, даже этим свободным временем они не могли распоряжаться по своему усмотрению. Время мужчины для мысли, работы и обучения со времён зарождения греческой философии считалось личным и уважалось. Женщины, которые по Аристотелю, как и рабы, «своими физическими силами оказывают помощь в удовлетворении наших насущных потребностей», в течение более чем 2500 лет были ограничены тем, что не имели права на непрерывное, цельное личное время. Наконец, развитие личности, рождающее разум, который способен видеть новые связи и создавать новый порядок абстракций, было совершенно противоположно тому, что ожидалось от женщины. Женщина была воспитана принимать свою подчинённую и обслуживающую роль в обществе.

Тем не менее, в любое время существовало некоторое крохотное количество привилегированных женщин, как правило, представительниц правящего класса, которые имели такой же доступ к образованию, что и их братья. Из таких женщин выходили интеллектуалки, мыслительницы, писательницы, деятельницы культуры. Именно они на протяжении истории — невероятной ценой и огромным трудом — предоставляли нам женский взгляд на мир как альтернативу мужецентричной мысли.

Женщины, получившие доступ к сердцу интеллектуальной жизни своего времени, и в особенности женщины-учёные последних ста лет, в первую очередь должны были научиться «думать как мужчина». Из-за этого многие из них настолько усвоили эту науку, что утратили способность видеть другие варианты. Мыслить абстрактно значит давать точные определения, формировать идеальные модели и делать из них выводы. Мужчины сказали нам, что абстрактная мысль должна основываться на исключении чувств. Женщины, как и нищие, как и подчинённые, как и маргинализованные группы, прекрасно знают, что такое двойственность, что такое смешение мысли и чувства, что такое оценки, окрашивающие абстрактную систему. Женщины всегда существовали как в личной, так и в общественной реальности, знали её, делили её подруга с подругой. Однако в мире, который их обесценивает, опыт женщины несёт печать незначительности. Из-за неё женщины привыкли не доверять своему собственном опыту и обесценивать его. Какую мудрость можно найти в менструации? Какие знания можно извлечь из груди, полной молока? Какую пищу для абстрактной мысли можно найти в повседневном распорядке завтраков, обедов, ужинов, уборки? Патриархальная мысль отнесла подобный гендерно-специфичный опыт к разряду «естественного», не-трансцендентного. Женские знания стали «интуицией», женские разговоры — «болтовнёй». Женщины живут в безнадёжной мелочности: они ежедневно, ежечасно переживают реальность в обслуживании (накормить, вымыть, убрать), в отсутствии непрерывного личного времени, в разрозненном внимании. Можно ли абстрактно мыслить, когда отвлекает мелочность? Между мужчиной, который создаёт символы и объясняет мир, и женщиной, которая заботится о физических и психологических нуждах его самого и его потомства, лежит огромная пропасть.

Исторически мыслительницы были принуждены делать выбор между жизнью женщины с её радостями, её повседневностью, её насущностью, и жизнью мужчины — с её абстрактной мыслью. Этот выбор был жесток и дорого обходился поколениям образованных женщин. Некоторые намеренно выбирали жизнь вне системы пола и гендера — в одиночестве или с другими женщинами. Некоторые из самых важных прорывов в женской мысли были совершены именно такими женщинами, чья личная борьба за другую жизнь вдохновила их мысли. Однако почти всегда эти женщины были изгнаны на обочину жизни; они считались «ненормальными» и потому затруднялись переносить выводы о себе на других, не могли снискать одобрения и не обладали влиянием. Почему женщины не участвовали в выстраивании системы? Потому что невозможно мыслить универсалиями, когда ты сама исключаешься из обобщения.


Герда Лернер
Сотворение патриархата

Представление о женщине в СССР (сцены из советского быта)

Часть 1: ведение хозяйства

…на примере сатирического сборника «От ворот поворот», выпущенного в 1977 г. издательством Минск «Мастацкая лiтаратура». В сборнике есть рассказы, напрямую затрагивающие «женский вопрос» - репродуктивный труд, проблему отношений полов. Есть и рассказы, касающиеся этих тем косвенно. Последние даже ценнее, потому что их авторы говорят о «женском вопросе» как бы случайно, то есть проговариваются.
Подчеркну, что перед нами сборник одного из ведущих издательств. Значит, рассказы соответствуют официальной советской повестке.

Рассказы на белорусском языке, их я буду коротко пересказывать. Если привожу цитаты, то в своем переводе.

Сначала поговорим о рассказах, где авторы поднимают тему репродуктивного труда.

«Идеальный муж» Марат Баскин

«На дворе Колька Шилов, мужчина из нашего подъезда, развешивал белье». Увидев это, жена главного героя негодует: «Учись. Это тебе не газету читать. Мне и завтрак приготовить, и обед, и ужин. Мне и белье постирать, и за детьми присмотреть, а тебе хоть бы что».

Точно так же начинают «пилить» своих мужей и остальные жены. Из-за Шилова «для всех мужчин началась темная пора матриархата». Дошло до того, что пятилетний сын героя принес ему оторванную пуговицу: «Папочка, пришей. (…) Мы с Вовкой Шиловым силой мерились. Я ему две пуговицы оторвал, но ему папа пришил».

По примеру Шилова мужчинам приходится мыть полы, ходить в магазин, мыть посуду, варить суп, читать сказки сыну и даже зачем-то «в свободную минуту вышивать болгарским крестиком».

Как-то мужчины собрались на стихийный митинг. «Дальше так жить невозможно. Это может закончиться или инфарктом… или разводом». Спортсмен Леня Стукалов, поиграв могучими бицепсами, предложил разобраться с Шиловым.

Однако по дороге мужчины встречают Витю Шустикова, который в растерянности сообщает:

«Сейчас иду и вдруг слышу… двое разговаривают. «Сколько это будет продолжаться, любимая?» - мужской голос. – «А чем ты лучше других? Васька Кукушкин вчера пирог испек. С повидлом. А Дедыкин? Старик уже, но и по магазинам успевает побегать, и ремонтом занимается. Постыдился бы! Вчера иду, вижу, как Леня Стукалов с ребенком на улице гуляет, а тебя попробуй уговорить с Вовкой пройтись? Поглядел бы на Шустикова…» И пошла ссора, как у нас у всех бывает. И у кого бы вы думали этот разговор был? У Коли Шилова и его жены!»

Мужчины поняли, что попали в «замкнутый круг», смирились со своей «мужской долей» и разошлись по делам: кто сына кормить, кто свитер вязать…

Этот рассказ – шутка по поводу якобы давно и бесповоротно установившегося в советских семьях «матриархата». Мол, сколько мужчины ни митингуй, ни грози «инфарктом или разводом», а пути назад нет, придется и посуду мыть, и белье во дворе развешивать. Рассказ отражает пренебрежительное отношение к проблеме женского репродуктивного труда. Она объявляется уже решенной, да так, что советские мужчины якобы уже и крестиком вышивают.

Особенно этот преждевременный рапорт об успехе «рифмуется» с другим рассказом.

«Научный подход» Таисия Козловская

Сатирический монолог, основной прем которого – сарказм.

«Каждой женщине, разумеется, хочется быть в курсе всех общественных дел, ходить в передовых на работе, справляться с домашним хозяйством, больше внимания уделять детям мужу и хоть чуточку – себе».

Женщине предлагается «сидя (а чаще стоя) в автобусе» настроить себя на позитив. В свою квартиру входить с бодрым видом, тайком приняв таблетку от головной боли, и начинать готовить ужин на сегодня и заодно обед на завтра, одновременно читая положенную рядом свежую газету и отвечая детям на их многочисленные вопросы. Усталого мужа встретить улыбкой, подать ему тапочки и газету, ласково спросить: «Тебе включить телевизор, милый?»

А когда все лягут спать, женщина сможет, наконец, спокойно вымыть пол, погладить белье и пр.
И высшей наградой для женщины станут слова ее мужа: «Моя жена идет в ногу с жизнью!»

Финал звучит особенно саркастично. «Иди в ногу с жизнью», то есть быть передовой советской женщиной, на поверку означает безропотно тащить «три смены» (общественная жизнь, карьера, хозяйство). Давно достигнутым равноправием, тем более матриархатом даже не пахнет.

Это два «полярных» рассказа о репродуктивном труде. Между ними находится еще несколько произведений, в которых упоминается семейный быт. В них муж все же, как правило, помогает жене, но или незначительно (выносит мусор), или в крайних ситуациях (жена уезжает в командировку, оставляя на мужа дом). Хотя картина в этих рассказах вырисовывается чуть лучшая, чем у Таисии Козловской, но и до идиллии, нарисованной Маратом Баскиным, как до Луны пешком.

Цена сюрприза Егор Лазуркин

На 8 марта герой рассказа тайком от жены и тещи приготовил торт. Хотя он готовит впервые в жизни, торт получился великолепный, красивый, вкусный. «Клянусь, никогда в жизни не пробовал такого вкусного торта!» «Честное слово, первый раз приходится есть такое чудо!» - повторяли гости.

Только жена и теща были чем-то недовольны. Когда гости ушли, жена в отчаянии закричала: «Опозорил! Добился своего! Унизил перед всеми! Он уже лучше меня готовит!»

Но теща быстро прекратила истерику жены: «Тут не горевать, а радоваться нужно. Что ж тут плохого, если сегодня мой зятек стал выдающимся кулинаром!»

«И то правда, - спохватилась жена, - а то придет с работы – и за газету, и на диван. А ты и есть приготовь, и на стол поднести, и посуду помой, и в квартире прибери, и в магазин сбегай, и за ребенком присмотри…»

И с тех пор герой рассказа, проклиная тот день, когда взялся печь торт, готовит на всю семью.

Рассказ откровенно глупый. Я уже представляю, как засмеялись читательницы над бурной фантазией автора, будто человек, ни разу раньше не готовивший, смог испечь торт лучше своей жены. Напомню, речь идет о временах, когда еще не было интернета с пошаговыми рецептами. Еще смешнее, что выдающийся торт был приготовлен тайком от жены. Очевидно, сколько нужно для торта ингредиентов, как долго его готовить и как пахнет по всей квартире, когда пекут торт! Но герой как-то умудряется утаить шило в мешке.

Все же одно в этой нелепице показательно. Когда жена потребовала, чтобы муж взял на себя хотя бы готовку, он на себя ее взял, пусть и неохотно. «И зачем я только этот торт печь взялся!» - сетует герой, но отнюдь не чувствует за собой мужского «права» стукнуть по столу и вновь отказаться от разделения быта.

Сипси Егор Лазуркин

Рассказ того же автора с таким же нелепым сюжетом. Жена героя уезжает в командировку. Муж остается на хозяйстве с маленьким сыном Андреем, только что выросшим из пеленок.

Кстати, уже неплохое начало. Мы видим, что жена не только работает, но и ездит в командировки, а советский писатель не находит в этом совершенно ничего странного.
Есть еще одна приятная деталь. Жена – молодая и красивая женщина. На миг мужу приходят в голову ревнивые мысли о «ветрогонах-донжуанах» и командировочных романах. Но, к его чести, муж только стыдится своей ревности.

Андрей очень любит апельсины. И вот после отъезда мамы малыш закатывает концерт: «Сипси! Сипси!» (так он выговаривает «апельсин»).
Мужчина отправляется в магазин на поиски апельсинов, но их нигде нет. Наконец с трудом он находит подарочные пакеты, в которых упакованы бутылка коньяка, бутылка белого вина и четыре апельсина. Приходится покупать пакеты.

Дальше начинается абсурд. Заботливый отец дает Андрюше апельсин, «а себе… Ну, понятно, что себе! Коньячку налил, подошел к зеркалу, чокнулся сам с собой. () Коньяк запил сухим вином»(с)

Все время, пока жена в командировке, муж покупает подарочные пакеты и запивает коньяк белым вином! «Из зеркала на меня глядел изнуренный мужчина с черными кругами под глазами. Цвет лица был смертельно-синий. Только в нос бил румянец…»
Когда из командировки вернулась жена, не только маленький Андрюша помчался к маме на ручки. Муж тоже

«кинулся к ней, повалился на колени и как малое дитя заплакал.
-Маруся, я… я не виноват. Это они… в магазине… Не хотели продавать апельсины… без выпивки, - всхлипывая и вздрагивая всем телом, говорил я. – Я… я покупал в пакетах!
И тут вдруг почувствовал, как ее ласковая рука дотронулась до моей головы и погладила раз, другой.
-Ну что ты, дурачок ты мой! – услышал я такой родной, нежный голос. – Вон я целый чемодан апельсинов привезла. Теперь буду и тебя апельсинами откармливать. Бедненький мой, похудел аж как!»

Смешно, но автору даже не приходит в голову, что купленный алкоголь можно просто… не пить!.. (Это уже к проблеме пьянства в Союзе). А главное, как мог отец ничтоже сумняшеся распивать коньяк и вино, оставшись присматривать за малышом? На самом деле этот нелепый сюжет часто встречается в советской литературе. Все помнят, наверное, как в «Денискиных рассказах» папа Дениски, пытаясь сварить курицу («Куриный бульон»), устроил дикий бардак на кухне. Точно так же у Л.Воронковой в повести «Старшая сестра» папа, пытаясь сам мыть посуду, весь облился.

Беспомощность мужчины на хозяйстве – распространенный сюжет, причем его основной пафос – что мужчине простительно. Что даже, пожалуй, нужно его пожалеть и поскорее спасти, а то он останется голодный, холодный и неустроенный.

Однако этот сюжет порожден новыми советскими реалиями. А именно: мужчина лажает на хозяйстве, потому что ему приходится оставаться на хозяйстве. Жена уезжает в командировку. Мама Дениски уходит в институт и просто передает сыну: «Если папа придет раньше, пусть сварит (курицу)». У героя Воронковой жена умерла, но остались дети, и он просто сам берется мыть посуду. То есть распространенный сюжет об этих мужских неудачах все-таки означает, что мужчины все чаще включаются в хозяйство. Даже те, кто не приучен к этому с детства.

В итоге наблюдения можно сделать такие.

1.Практически в каждом рассказе имеется абзац, где жена говорит: «Я готовлю, стираю, убираю, присматриваю за ребенком, а ты читаешь газету и смотришь телевизор». Похоже, эта ситуация типичная и повсеместная.

2.Все рассказы построены на событии, которые меняют это положение дел. Или жена уезжает, или жена бунтует и требует от мужа участия. Мужья всегда неохотно, но всегда подчиняются. Можно считать распространенной ситуацией, что советский мужчина, хоть и не разделяет с женой быт, но «помогает» по дому, т.е. выполняет поручения или даже имеет постоянные обязанности. Недовольство мужей этим обстоятельством ничего не меняет, поскольку якобы «у всех так».

Рассматривая другие рассказы, я еще буду останавливаться на отдельных эпизодах, связанных с репродуктивным трудом и укладывающихся в картину этих наблюдений. В следующем посте речь пойдет о примерах неприкрытой мизогинии.


Наталья Михайлова