Активистка Кейтлин Роупер развенчивает миф о том, что секс-куклы в виде детей могут предотвратить реальное сексуальное насилие над детьми и считает, что эта продукция способствуют новой технологически опосредованной форме педофилии. Эта статья дает читателям некоторую справочную информацию о секс-куклах с телами детей и лучшее понимание аргументации по этой проблеме с радикально-феминистской точки зрения, а также подробно описывает, как секс-куклы и секс-роботы, которые изготавливаются в виде детей, могут стать катализатором насилия над живыми детьми.

https://telegra.ph/Ne-prestuplenie-bez-zhertv-kak-seks-kukly-s-detskimi-telami-sposobstvuyut-soversheniyu-seksualnogo-nasiliya-nad-detmi-01-27

Сильвия Уолби (социологический факультет Ланкастерского университета, Великобритания) излагает свое видение новейших тенденций развития социологии насилия как самостоятельной области социального знания в рамках парадигмы «насилие и общество».

<...>

Главный вектор насилия в современном мире имеет обратную направленность: от сильного - к слабому, так что этот феномен оказывается не чем иным, как одним из главных аспектов социального доминирования. Глобальное пространство XXI столетия наполнено насилием в самых разных сферах: в отношениях между полами и возрастными группами, в рамках межличностных и межгосударственных контактов, во взаимоотношениях большинства и меньшинства (этнического, религиозного, культурного), в контексте отношений развитых государств и стран Глобального Юга. В ряду новых форм насилия, которые до сих пор носили замаскированный характер и по разным причинам оставались вне поля зрения социологов, автор ставит на первое место гендерное насилие. Это сексуально окрашенные преступления против женщин, включая принуждение к браку и сексуальным контактам, изнасилования, сексуальные издевательства, феминицид, преступления «в защиту чести», секс-трафик и сексуальное рабство.

Другую значимую сегодня группу насильственных действий «сильных» против «слабых» составляет агрессия против социальных меньшинств (как со стороны социального большинства, так и санкционированная государством). Речь идет о криминальном преследовании представителей новых социальных движений, т.е. общественных групп, вышедших на политическую арену в результате демократизации западных обществ (феминистки, борцы за права секс-меньшинств, активисты этнокультурных диаспор и т.д.). Если в прежние исторические эпохи государство предпочитало политику невмешательства (например, в сферы домашнего, гендерного и расового насилия), предоставляя жертвам право самим позаботиться о своей безопасности, то сегодня значительное число агрессивных действий подобного рода квалифицируется как уголовное преступление. В итоге общий объем насилия в обществе модерна не только не снижается, но, напротив, имеет тенденцию к увеличению за счет расширения диапазона принудительно-карательных функций государства, отмечает Уолби.

<...>

В заключение автор очерчивает перспективы новой социальной науки о насилии как «мультисоциологической дисциплины», в пределах которой будут пересекаться объекты изучения и интересы разных субдисциплин социологического знания, с одной стороны, и смежных социальных наук - с другой. Социология насилия в ее обновленном виде должна формироваться (и уже формируется) как удовлетворяющая парадигме «насилие и общество». Эта парадигма учитывает не только обоюдный интерес разных областей знания, связанных с насилием в обществе (криминальная статистика и правоведение, психология и социология девиантности, феминистские и гендерные исследования, теория государственного управления и социальной политики, военная социология, этика, политология, теория международных отношений), но и новую социальную реальность модерна III тысячелетия, где все типы и проявления насилия теснейшим образом связаны друг с другом (изнасилование и новые войны, геноцид и физическое истребление противника, домашнее насилие и государственное управление, социальная депривация и криминальное преследование).

Самым ярким примером сказанного выступают сегодня новые войны, демонстрирующие переплетение межличностного, межгруппового и межгосударственного уровней насилия, связь политических, военных и экономических его измерений, противостояние государства и гражданского общества, уничтожение границ между гражданскими лицами и военным контингентом, применение партизанских тактик, политики терроризма и геноцида.

«Насилие - это социальный феномен и практики, связанные с экономикой, государством и гражданским обществом, но не редуцируемые к ним. Поэтому преимущество социологического осмысления насилия состоит в идентификации и анализе тех способов, посредством которых все эти социальные институты вступают между собой в сложные взаимодействия... Развитие исследований насилия как специфической области в рамках современной социологии как раз и нацелено на выявление связей между разными формами насилия», - подводит итог С. Уолби.


Якимова Е.В.
Уолби С. Насилие и общество: к вопросу о становлении новой области социологии

#стихи
Дописала наконец цикл What’s on your mind?, посвященный тяжелым женским судьбам - изнанке жизни "талантливых мужчин". Первые части (по ссылке выше) посвящены Нине Петровской (Брюсов), Ольге Ваксель (Мандельштам), Марине Дурново (Хармс), Елизавете Дмитриевой (Черубина де Габриак, Волошин), Любови Мендлеевой (Блок). Ну и последняя шестая часть - Софья Берс, жена Толстого:
1)
О чем думала Софья Толстая-Берс
глядя в окно своей комнаты
в Ясной Поляне
в конце долгой и вроде бы
такой счастливой жизни
рядом с гением и его трудами
может быть вспоминала
объяснение в любви
венчание
рождение первого ребенка
впрочем все это было
описано в прозе Толстого
наверняка реальность выцвела
и стала похожа на старую
блеклую картинку
которая много лет
висела на стене
и почти слилась с обоями
всю жизнь она наблюдала
как исчезают описанные ее мужем
чувства, предметы, состояния
все выцветало делалось
хрупким и пропадало
оставалось только то
что не было нужно
патриархальной культуре
не вписывалось в ее рамки
существовало в странном
месте между реальностью
для которой не было слов
и литературой где слова
падали как кирпичи
на юную Сонечку Берс
и потом на Толстую
Софью Андреевну
жену и верную
помощницу гения
мать его детей
и прилежную домохозяйку

Мир мелодраматической модальности — патриархальный мир, где человек существует хорошо и спокойно, только когда он окружен теплыми человеческими связями, когда он находится под защитой сети ближайших к нему социальных отношений, коими он полностью определен. Ужас и опасности наступают тогда, когда эти связи разрушаются. И главная опасность, которая есть в этом мире, — это любовь, причем любовь-страсть, явление, которой всех делает жертвами. Она разрушает все связи: возлюбленный немедленно становится злодеем, если он любит кого-то еще, возлюбленная становится злодейкой, потому что она выбирает другого, дети, отправившиеся в мир жить свою собственную жизнь, — тоже злодеи, родители, отвлекшиеся от своих детей, — злодеи. Мир отношений, чаемых мелодрамой, — это не мир христианской любви, которая, как мы знаем, «не ищет своего». Это не та любовь, которая «долготерпит, милосердствует… все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит».

А еще в этом мире нет человека, обращенного к самому себе. Как нет и человека, обращенного к миру.

<...>

В истоках нашей мелодраматической ментальности — Карамзин с «Бедной Лизой», который говорит: и крестьянки любить умеют. Конфликт между долгом, моралью и любовью, непереносимость разлуки — и смерть в воде, суицид. Потом Островский, который говорит: «да и мещанки любить умеют!» Конфликт между… — тут подставляем, кого захотим, Добролюбова, или иных критиков, ибо конфликт этот формулировали много раз и по-разному — и вновь суицид, смерть в реке. Княжна — опять в реке, все по тому же конфликту между долгом (на сей раз атамана перед товарищами-разбойниками) и страстью.

Вероятно, трансформация апухтинского стихотворения о сумасшедшем в сюжет о Лёле была предопределена всем ходом развития отечественного мотива «роковая смерть женщины в реке».

Любовь, о которой идет речь в подобных текстах, любовь-страсть, приводит человека в конфликт с теми уютными, семейными, приватными отношениями, в которых он находится. Собственно, это романтический конфликт между индивидуальным желанием и патриархальной социальной нормой, которая определяет связь человека с родителями и детьми, с его окружением, определяет его обязательства перед ними. Что примечательно, конфликт между этой нормой и страстью — не сословный. Он есть во всех сословиях, в нем все оказываются объединены.

Интересно, что и во времена Островского многие авторы отмечали, что «Гроза» каким-то образом связана с романсом и мелодрамой. Так Панаев описывает «Грозу» следующим образом:

«Катя с детства проводила время между юродивыми, странницами и им подобными… Катю выдали замуж… Несчастная Катя, в отчаянной борьбе сначала отталкивает от себя Бориса и потом, видя его отчаяние, успокаивает его и признается ему в любви… Надзор за Катей увеличивается, замки и затворы умножаются… Ждать от жизни нечего, участь ее решена. Она бежит к Волге и бросается в реку…»

Итак, я полагаю, что мелодраматизм — это ментальность, в которой мы живем. Скорее всего, мы ее не очень отличаем от реальности. Может быть, в экономике, бизнесе, науке и технике мы не мелодраматичны… Хотя «выбирай сердцем», «своих не сдаем» и прочие лозунги политической жизни базируются на мелодраматических ходах. Вероятно, мелодраматическая модальность есть и в этом слое жизни.

Но я хотела бы сказать нечто жизнеутверждающее. Мелодраматическая манера чувствовать, думать и вести себя вошла в русскую жизнь с «Бедной Лизой» Карамзина, укрепилась «Дубровским» и «Станционным смотрителем», получила всеобщее признание после «Грозы» Островского и к XX веку стала общей ментальностью нового времени. Утешает и радует знание о том, что, мир, который изображают мелодрама, романс и баллада, не равен реальности. Он необязательно должен быть таким. Мы знаем, когда это началось. Мы унаследовали эту ментальность от сентиментализма и романтизма, освоили ее в ХIX веке, сохранили в фольклорной традиции XX века и неофициальной культуре песен советского времени. Кстати говоря, эта модальность противоречила советскому пафосу и советской этике, она скрылась в фольклор и городскую песню, в киномелодраму, которая тогда не называлась мелодрамой…

Когда советские времена миновали, мелодрама заняли свое достойное место на экранах телевизоров, радио и так далее. Такую модальность говорения, понимания, чувствования и видения себя мы усвоили. Каким образом мы дальше будем проживать — с мелодрамой или без, трудно сказать. Но здесь нет ограничений, никто нас не приговорил к тому, чтобы всегда чувствовать себя жертвой обстоятельств — собственной страсти («сердцу не прикажешь»), происков злодеев, или рокового случая, — это не единственно возможная форма восприятия жизни.


Светлана Адоньева
Любовь к мелодраме. Российский случай

Чтобы сказать о том, что значит для меня знакомство с Лидией Николаевной Сейфуллиной, мне необходимо вернуться к 1927 году, когда до рабочего поселка Новая Утка на Урале впервые дошла ее «Виринея».

Дошел образ этой сильной русской женщины не в повести, а в пьесе, и мне, тогда студентке, приехавшей на каникулы, выпало на долю играть ее.

<...>

Широта, доброта и щедрость характера Виринеи, многогранность его сделали для меня исполнение этой роли невероятно трудным и увлекательным.

Мы и до этого играли всегда при полном театре. И были довольно снисходительны к тому, что происходит в партере: зрители лузгали семечки, переговаривались, вслух выражали свое отношение к героям пьесы, кричали актерам: «Лупи его!» Или: «Чего ты глаза пялишь в сторону, не видишь, что он предатель?!» Переходили с места на место. Гардеробной в помещении не было. Поэтому зрители не раздевались. Головных уборов тоже не снимали. И мы, доморощенные артисты, ко всему этому привыкли.

С «Виринеей» все это исчезло навсегда. «Виринея» прозвучала как взрыв. Это был первый спектакль, с которого уткинские зрители унесли нетронутые семечки в карманах и ощущение серьезности и важности всего, что им в тот вечер предложили смотреть.

Нас много раз заставляли возвращаться к этому спектаклю, повторять его; с ним ездили мы по районам и всюду встречали одинаковую реакцию зрителей: полную тишину, взволнованность и бурную благодарность. Правда, в Ревдинском заводе последнее действие пьесы было неожиданно прервано появлением у сцены человека в оборванном полушубке. Сказав нам: «Тише!» — он обратился к публике, вернее, не ко всей публике, а к женской ее части:

— Бабы! Вот она, ваша-то жизнь, какая была: жили вы, не жили, темнота вас изгрызла, нищета съела, а вы не согнулись, выпрямились! Спасибо Красному Октябрю!

Этот не предвиденный никем перерыв в спектакле не вызвал ни смеха, ни осуждения. Отнюдь! Его приняли серьезно, как должное, горячо аплодировали оратору.

Интересно отметить, что и мы, артисты, не были смущены этим вмешательством в жизнь сцены. Оно прозвучало как дополнительное явление в акте, подчеркивающее всю глубину мысли, вложенной в пьесу.

Взволнованные еще больше, с сознанием, что делаем необходимое всем дело, мы продолжали спектакль.

Возвращаясь из Ревды, сидя в ожидании поезда на станцию Хромпик, мы наблюдали такую сцену: женщина, с виду работница, в длинной сбористой юбке, седовласая, но с молодым румяным лицом, переругивалась с двумя подвыпившими пареньками:

— О нашей поганой бабьей жизни уже и пьесы начали показывать… Мне бы грамоту! Я бы такую книжку написала! И выучусь! Назло всем выучусь! Уж теперь-то выучусь!

Парни хохотали.

Нас, вчерашних артистов, никто не узнавал. И не в нас было дело. Дело было в том, что сама пьеса помогла что-то понять женщине, заставила ее жалеть, что жизнь была «поганой», заставила страстно желать лучшего и мечтать!

Через «Виринею» мы познавали мир. Но я еще больше полюбила этот образ за то, что создала его учительница. Только это тогда мы и сумели узнать о Лидии Николаевне Сейфуллиной.

Мечтая сама стать учительницей, я посчитала автора с в о и м человеком, понимающим жизнь куда больше, чем я и знакомые мне учителя. После, уже работая в школе, при решении трудных вопросов методики подхода к ученикам я мысленно обращалась к автору «Виринеи»: «А как бы ты поступила сейчас?»

Только через восемнадцать лет, в 1945 году мне выпало счастье познакомиться с Лидией Николаевной лично и понять ее «методу» воспитания. Понять на себе, на встречах ее с другими писателями.


Ольга Ивановна Маркова
Искусство учителя

"Трещина для свободы"?

----

Laura Quintana выступает против фиксированных культурных идентичностей, т.к. они, по её мнению, в конечном итоге способствуют продвижению конформистских моделей, всего лишь подтверждающих статус-кво.

Вместо таких концепций идентичности Лора Кинтана предлагает вспомнить словарь виталистской философии Спинозы, в к-ом аффект понимается как эффект, который одно тело оказывает на другое. Тела в таком случае понимаются не как изолированные сущности, а как комплексы биологических, культурных и исторических связей; они всегда уязвимы, изменчивы и созависимы, постоянно взаимодействуют с другими телами, пространствами, технологиями и практиками. Аффект в этом смысле не может быть сведён к тому, что 1) чувствует отдельный субъект, или до 2) простых взаимодействий между предсозданными субъектами.

В таком случае аффекты нельзя объективизировать или классифицировать в жёстких терминах как «хорошие» или «плохие». Так называемые «'sad' affects (такие как, например, гнев или грусть), могут быть жизненно важны для 1) осознания несправедливости или 2) понимания феноменов утраты. В то время как аффекты, считающиеся «позитивными» (такие как любовь, сострадание или радость), могут становиться т.н. "токсичными" = когда они навязывают 1) недостижимые идеалы, 2) отрицают уязвимость или 3) укрепляют формы контроля и снисходительности.

На самом деле, считает Л. Кинтана, аффекты 1) меняются, 2) загрязняют и 3) трансформируют субъективность.

Например, любовь к семье или стране может превратиться в ненависть (от себя: вспомните сейчас своё отношение ненависти к собственным странам, сделавших вас не личностями, но расходным материалом для ваших типов власти); стремление к успеху - в чувство неудачи; страдание - в творчество. Нет универсальных или чистых аффектов, есть лишь 1) локальные аффективные отрывки ( = "части вместо целого"/метонимии) и 2) нестабильные становления ваших/наших идентичностей.

Л. Кинтана специально подчёркивает, что говорит о понимании философии исключительно в терминах философии монизма. Её тезис здесь: "существует только тело, его материальность. Душа - это результат материальных и телесных устройств и материальных отношений". Однако эта материальность не однородна, а неоднородна и сложна. Ведь она проходит через множество взаимодействий, которые вызывают различные эффекты и могут развиваться более или менее неожиданно или интенсивно. Это представление о материальности как о процессе, в котором отношения всегда соотносятся переменные эффекты (она вообще часто повторяет тезис, что "всё символическое насилие — материально, а всё материальное насилие — символично") .

Социальность в таком случае понимается через "всегда изменчивые позиции субъекта": ведь субъекты - и это Л. Кинтана напоминает вновь и вновь - не являются статичными, как и культурные конфигурации. Мышление в аффективных терминах означает рассмотрение того, как биографический, общественный или исторический опыт в определённом контексте конденсирует аффекты, влияющие на экономическую и социальную жизнь, а также эстетические и сенсорные переживания, а также формы распознавания между субъектами.

Таким образом, пишет Л. Кинтана, это подход, настроенный на взаимосвязи, которые оживляют явления, в 1) различных и 2) непредсказуемых (!) социально-политических направлениях.

У Л. Кинтана можно прочитать довольно много тезисов о том насилии, к-е она считает наиболее жестоким = когда не признаётся никакой "другой" или "другое". Ну, например, когда, как она пишет, систематические отношения неравенства сформировали сенсорную и эмоциональную жизнь, научив людей презирать определённые тела и считать, что "одни жизни ценнее других". Это институционализированное презрение, пишет Л. Кинтана, породило насилие (для неё как феминистки тут важно зафиксировать такие характеристики насилия как динамика мачизма, расизма или воинских иерархий), которое, в то же время в свою очередь, породило ответные, в том числе и "революционные реакции".

Однако Л. Кинтана не считает "революционной" специальную разработку теорий особых 1) «философии колумбийской идентичности» или 2) философского «колумбийства»: ведь каждая аффектированная субъективность, по её мнению, не "закрыта в фиксированом месте", но находится в "сложном месте", уже прошедшем по "множеству логик". (!)

На вопрос о полезности философии как дискурса в современном мире вообще Л. Кинтана отвечает двояко.

1. С одной стороны, она формулирует, что что капитализм - это такой гетерогенный режим, к-й обладает большой способностью "захватывать даже то, что является диссидентским" (!) (от себя: вспомните своих оппозиционеров🙃) .

2. С другой стороны, она нас риторически обнадёживает: я считаю, что это захват никогда не бывает полным: всегда остаётся "трещина для свободы", которая может проявиться "незаметно".

Подробнее о философии феминизма Лоры Кинтана см. её интервью: Politics and Colombian Philosophy: A conversation with Laura Quintana. Philosophy, World, Democracy. 29 October 2025


Ирина Жеребкина

Женщинам и так помогают женщины. Понять, вовремя научиться выбирать свою безопасность (а также безопасность детей, так как все мы знаем, и статистически это тоже так - женщина последний рубеж защиты детей, без нее у них практически нет шансов). Даем ресурсы выползать из абьюза, формировать здоровые ценности. Помогаем подруга подруге плечом, информацией, местом, деньгами.

Мужикам тоже мы должны? Или наконец хотя бы научиться быть нормальными родителями своим детям в состоянии они сами? Их в интернете забанили, они тупые, они инвалиды, что опять без женщин не могут вырасти, дозреть и начать-таки отвечать за себя и хотя бы дерьмо за собой подтирать?

Хватит ждать от женщин, что они в одно жало опять вытянут весь мир. Хватит складывать ответственность за поведение мужчин на женщин. Женщины не задолжали воспитывать взрослых людей - нах оно нам не сдалось, пусть сами самообразовываются - или останутся без детей, семей, жен и нормальной жизни. Это взрослые самостоятельные люди, мы не обязаны нести за них ответственность. У нас для этого есть дети, стареющие родители и в целом родные (статистически за ними всеми досматривают именно женщины, это тоже факт). Уж взрослые-то мужики пусть как-то сами, блин.

Ну и последнее - а с чего вы взяли, что они вообще хотят учиться, эти взрослые мужики? Они хотят продавить женщину, чтобы она просто все делала как раньше сама. Они не то что не могут - просто не хотят вовлекаться в собственных детей. Они саботируют домашние дела, быт, семейную ответственность абсолютно осознанно. Не считайте их умственно отсталыми - все они видят и понимают, им просто удобно.

И именно системное подчеркивание их непригодности для отцовства, семьи, отношений как раз может поменять статус-кво, сделать неудобным их бытовой паразитизм на женщинах. Высветить то, что все более очевидно: они не умеют и не хотят в партнерство, без них женщинам лучше и проще.

Статистически замужние женщины живут меньше, зарабатывают хуже, счастливы меньше, чем свободные. А вот женатые мужчины живут дольше, зарабатывают больше и уровень счастья у них выше, чем у холостых. Это НУЖНО озвучивать и подсвечивать. Потому что именно это дает понятие женщинам о том, как реально обстоят дела. Именно это - отличный способ помочь женщинам понять свою ценность, разбить миф о необходимости мужчины (все наоборот, это мужчинам нужны женщины, а женщины от брака только теряют), и переломить опасные стереотипы.


Rica Violette

Нормативные представления о том, что жизнь в справедливо устроенном обществе – критерий персонального благополучия, россияне проецируют и на желаемые стратегии развития страны. В 2024 г. среди приоритетных концепций национального развития идея социальной справедливости была самой популярной, получив поддержку 50% населения и опередив лозунги восстановления Россией статуса великой державы (39%) и возрождении национальных традиций (36%).

<...>

Сегодня почти две трети россиян (63%) затрудняются точно определить, что является справедливым, а что нет. Причина кроется не в утрате концепцией социальной справедливости своей актуальности в современном мире (8% считают, что социальной справедливости в обществе ни было, ни будет), а в стремлении россиян предложить наиболее подходящую форму общественной организации, при которой полно будут реализованы принципы справедливости.

Существующий в российском общественном мнении спектр представлений о том, в чем именно состоит социальная справедливость можно свести к двум альтернативным трактовкам: уравнительной, которая предполагает равномерное распределение ресурсов между гражданами, и распределительной, ориентированной на обеспечение всеобщего равенства возможностей. Сегодня среди признаков справедливо устроенного общества россияне чаще называют те, что гарантируют гражданам равенство возможностей самореализации: равенство перед законом (61%), равные условия для честной конкуренции и достижения успеха (41%) и равноправие при социальной мобильности (30%).

О необходимости справедливого правоприменения чаще других говорят обеспеченные россияне с индивидуальным доходом от 2,1 поселенческих медиан (73%), о справедливых условиях для честной конкуренции – средневозрастные (43% среди 31–40-летних) и среднедоходные респонденты (44% среди тех, чей доход составляет 1,26 – 2 поселенческих медиан). Запрос на открытые возможности для вертикальной мобильности – самые молодые (38%).

А вот идея социальной справедливости как равного доступа граждан к базовым материальным ресурсам менее популярна. Но и здесь половина опрошенных (51%) связывает справедливое общественное устройство с равной обеспеченностью граждан необходимой медицинской помощью и качественным образованием, треть – с равенством уровня жизни (32%), пятая часть (21%) – с равными возможностями граждан получить доступ к хорошим рабочим местам «без блата». С равным доступом граждан к ресурсам здравоохранения и образования социальную справедливость связывают самые пожилые и наименее обеспеченные граждане. С неограниченным доступом к хорошим рабочим местам – самые молодые.

Таким образом россияне трактуют социальную справедливость в духе Дж. Ролза, как принцип общественного устройства, основанный на «честном равенстве возможностей» и пропорциональном доступе граждан к общественным ресурсам, величина которого зависит от их вклада в общее благо. В таком обществе – в теории – эффективно функционируют механизмы социальной мобильности, которые дают гражданам возможность реализовать свой человеческий капитала, не только позволяя людям повысить свое индивидуальное благосостояние, но и обеспечивая устойчивое развитие страны на макроуровне. Закономерно, что, отвечая на вопрос о том, в каком обществе хотели бы жить они сами, россияне выбирают общество равных возможностей (59%), а не равных доходов и условий жизни (41%).

На протяжении последних 12 лет, с 2012 г., эта пропорция неизменна, но по сравнению с 1995 г., когда в общественных настроениях царила мечта о строительстве общества справедливой самореализации, популярность идеи равных доходов выросла почти вдвое, с 25 до 41%. Некоторые авторы трактуют рост интереса граждан к равенству доходов как следствие их разочарования и в актуальных «правилах игры», не способствующих созданию справедливых неравенств, и в реализуемости стратегии национального развития, основанной на человеческом капитале.


Бараш Р. Э.
Представления россиян о ключевых составляющих качества жизни и социальной справедливости: срез общественного мнения в 2024 г.

Хотя интервенции в психическое здоровье обычно рассматривается в контексте здравоохранения и потому обречены на то, чтобы быть частью системы, само душевное здоровье является частью жизненного мира и интегрировано в культуру, к которой принадлежит индивид, в социальные отношения и является частью личности. Социология обладает значительным потенциалом для понимания душевного здоровья и страдания. Я считаю, что необходимо обращаться к этим вопросам в социологической перспективе, поскольку мы наблюдаем расстройство культурного воспроизводства и разрушение социальной интеграции. Они проявляются в потере культурной ориентации, отчуждении и, в конечном итоге, приводят к психологическим патологиям. И хотя мои аргументы обращаются к контексту Испании, я полагаю, они найдут отклик и у читателей из других стран.

<...>

Культурные определенности – как публичные (воспроизводящиеся с помощью социальных отношений и институтов), так и личные (воплощенные благодаря социализации), направляют наши ожидания и действия, сохраняя «когерентность знания, достаточного для повседневной практики». Культура, подкрепляемая неолиберализмом, все больше снабжает нас такими сценариями самости, которые подчеркивают конкурентоспособность, материальный успех и потребление, характерные для конкретных жизненных стилей. Определения достойной жизни становятся все более гомогенными и основанными на производительности и потреблении нежели на других критериях социального достоинства.

Поставленные цели считаются достижимыми для всякого, кто готов тяжело трудиться и прилагать усилия в нужном направлении. Это приводит к классификации, разделяющей общество на «победителей», которые, как считается, упорно трудились для достижений целей, и «проигравших», которые, якобы, не прикладывали достаточно усилий в нужном направлении. Однако эти показатели достоинства, на самом деле, доступны далеко не всем, несмотря на усилия. В Испании, граждане, родившиеся в богатых семьях, обладают завидными привилегиями. Как бы вы ни старались, если вы рождены в бедной семье, ваши шансы на успех гораздо ниже, чем у более зажиточных граждан.

Большинство людей проектируют свое будущее на основании инкорпорированных культурных сценариев, опирающихся на идеалы материального успеха. Тем не менее многие испанцы сталкиваются с объективными ограничениями шансов, которые противоречат таким мечтам, и убеждаются в том, что есть счастливчики, которые ведут более легкую жизнь, чем они. Такое расхождение между воплощенными ожиданиями и объективными шансами может привести к кризису культурной ориентации и чувствам грусти, гнева и стыда. Я полагаю, что утрата будущего (или веры в него) напрямую связаны с психологическими страданиями.

Социология обращает внимание не только на материальную депривацию, но и страдания, обусловленные позицией (positional suffering). Так, например, несмотря на сравнительно благоприятную социальную позицию, молодой ученый, не имеющий надежной достойной работы, но которому «обещали» признание и достойную занятость как вознаграждение за годы учебы и приложенные усилия, может испытывать экзистенциальный гнев. Исследования, проведенные в Испании, демонстрируют связь между психическим состоянием и такими характеристиками работы, как осмысленность или ее отсутствие, а также с показателями достойной оплаты.

Институциональные отношения, которые усиливают самостоятельность, достоинство и признание на рабочем месте, улучшают самочувствие сотрудника, усиливая солидарность
между членами организации и за ее пределами, поощряя усилия и, таким образом, помогая привести в соответствие объективные шансы и субъективные ожидания. Осмысленная работа способствует социальной интеграции жизненного мира. Однако в Испании существует заметное разрушение таких характеристик работы: в ней не хватает самостоятельности, достоинства, вознаграждения, и работники переживают психологические проблемы (mental distress).

Проблемы в отношениях на работе могут, однако, смягчаться солидарностью неформальных социальных сетей, что особенно характерно для южно-европейских обществ с сильной семейной культурой и более слабыми внесемейными связями. Однако в Испании все социальные отношения – как семейные, так и несемейные – переживают упадок и снижение функциональности. Этот процесс начался задолго до ковида, но пандемия его ускорила. Люди реже встречаются с друзьями и родственниками, в меньшей степени рассчитывают на их социальную и эмоциональную поддержку; в целом, чувствуют себя более одинокими.

Таким образом результатами сбоев в сфере культуры являются утрата культурной ориентации и разрушение социальных отношений на рабочем месте или в неформальных связях, что ведет к росту отчуждения между индивидами. Это, в свою очередь, порождает несоответствие между ожиданиями, которые формируются в ходе социализации, и образом жизни, при котором некоторые живут более полной жизнью, чем другие, что может впоследствии проявиться в психопатологиях.

Хотя в этой статье я фокусирую внимание на жизненном мире, я полагаю, что социология должна соединить два уровня общества, в котором система и ее экономические и бюрократическая сферы «должны создавать условия поддержания социально-культурных жизненных миров». Это касается, в том числе, и состояния службы психического здоровья, которая, на самом деле, может облегчить человеческие страдания. И все же в настоящее время индивиды возвращаются в отчужденный и лишенный смысла жизненный мир. Этот паттерн будет продолжать существовать до тех пор, пока система оценки достоинства не будет расширена так, чтобы большее число людей почувствовало себя значимыми, пока не будут улучшены отношения труда и вознаграждение за работу не будет поощрять вложенные усилия. Отметим, что социальная политика (жилищная и семейная) в целом содействует расширению критериев достоинства, но она является в Испании традиционно слабой. Другими словами, мы видим воспроизводящийся порочный круг, связывающий отчужденный и лишенный смысла жизненный мир с растущей симптоматикой душевных заболеваний.

Будучи социологами, мы можем фокусировать наше внимание на этих процессах и их объяснениях. Однако, даже имея дело с душевным здоровьем и психическими заболеваниями, социологические исследования часто остаются в рамках медицинской социологии. Расширение границ в сторону культурной или экономической социологии могут, на наш взгляд, принести большую пользу знанию и практике. Я призываю интенсифицировать диалог между различными субдисциплинами социологического знания.


Сигита Доблите
Кризис ментального здоровья в Испании: при чем тут социология?

Мы сходили на африканскую выставку в новом музее Зиларт (очень кстати советую!), слово за слово стали разговаривать о разном и в конце концов дошли до обсуждения эпидемии исчезающих пенисов, которая разразилась в Нигерии в 1990-х. Суть её в том, что мужчинам казалось что у них украли пенис. И хотя пенис был на месте и с ним не было никаких проблем, они утверждали что это другой, чужой, меньше по размеру, в общем подделка. Эпидемия оставила заметный след в культуре. Мы над этим сильно ржали.

А потом я вспомнила, что недавно видела статью: по результатам огромного исследования половина американцев страдает какими-нибудь неврологическими заболеваниями, причём иногда незаметно для самих себя страдает: значит (делает вывод статья) надо получше выявлять их*.

И я подумала, что над кем мы ржали-то? Над самими собой, как и говорил городничий в финале ревизора)

_____
*Там конечно же не только сомнительные болезни, есть и вполне конкретные, типа инсульта и болезни Альцгеймера

Один из самых популярных аргументов в любом споре: «А у меня все по-другому было». В риторике этот прием называется «анекдотическое свидетельство» и считается логической ошибкой, в которой объективные данные подменяются субъективным взглядом, исключение принимается за правило, а единичный случай заменяет статистику.

<...>

Так происходит в русскоязычном пространстве с любой дискуссией, так или иначе связанной с гендерным равенством: она моментально опускается на уровень бытового языка и личного опыта, а то и сразу double combo — уносится в обсуждение личного опыта наших бабушек в Советском Союзе, который, как известно, «родина слонов» и полного равенства.

Все это происходит не только в чатиках «любящих матерей и счастливых жен». За последние годы я провела десятки сессий на всевозможных форумах — от государственных до подпольно-феминистских, — и любой разговор о правах женщин очень быстро заканчивается рассказом какой-нибудь CEO какой-нибудь компании о том, как ее муж варил кашу детям, пока она строила завод. Или, наоборот, не варил, а она все равно строила — и дальше оказывается, что позиция женщины по поводу положения других женщин сформирована не «биг датой», а тем, насколько ей повезло с мужем и заводом.

Однажды я была модератором на большой профессиональной конференции по вовлечению женщин в STEM (естественные науки, технологии, инженерия и математика. — Прим. «Холода»), и, так как дискуссию задержали на полчаса, у меня была возможность поговорить с ее участницами о том, что им было бы интересно обсудить во время нашей панели. Я подходила к каждой из них отдельно — и все пятеро сказали, что хотели бы поделиться личным опытом, как они совмещали рождение детей с карьерой. В тот момент я с грустью посмотрела на свои вопросы об изменении высшего и среднего образования, гендерной дискриминации и системном подходе к созданию доступной среды в STEM и поняла, что понимание этой дискриминации у нас все еще находится на младенческом уровне.

То есть вот мы бежим с цифрами о неоплачиваемом и невидимом домашнем труде, вооружившись статистикой McKinsey Global Institute и «библией» феминисток — «Невидимые женщины» Кэройлан Перес. Мы заявляем, что женщины выполняют 75% всей неоплачиваемой домашней работы. Согласно данным ООН, в странах Восточной Европы и Центральной Азии женщины в среднем тратят четыре с половиной часа в день, а мужчины чуть больше двух часов на неоплачиваемый труд. В совокупности с оплачиваемым трудом женщины проводят за работой гораздо больше времени, чем мужчины. Исходя из этой статистики, 157 килограммов картофеля из Новосибирска не кажутся таким уж художественным преувеличением, но что нам цифры от McKinsey, если муж той женщины из фейсбука чистит картошку сам.

Неоплачиваемый труд — лишь пример, который всплыл благодаря арт-перфомансу из Новосибирска. Такая же реакция возникает на цифры по зарплатному разрыву (в России он достигает почти 40%), по домашнему насилию (тут вообще любые данные в десятки раз меньше реальности), по гендерной дискриминации в различных профессиях. Но для многих «я с таким не сталкивалась» означает буквально «этого не существует».

<...>

мне бы хотелось, чтобы мы постепенно переходили с дискуссий о совмещении подгузников с лэптопом к обсуждению стратегий преодоления гендерного неравенства на корпоративном, государственном и любом другом уровнях. И не в рамках локальных фем-дискуссий, а на уровне общества, которое понимает, что решение частного вопроса (сколько я лично чищу картошки в день) зависит от того, сколько в совокупности чистят картошки 78,8 миллиона женщин в моей стране. Я хочу, чтобы женщины в больших компаниях оперировали большими цифрами, как они делают в своей непосредственной работе: вряд ли они решают судьбу, например, нового медицинского препарата, исходя из того, снял ли он боль им лично (или их бабушке в Советском Союзе).

Но, конечно, если в стране в целом десятилетиями подрывался уровень доверия к социологическим исследованиям, потому что они либо ангажированы, либо врут, либо опрашиваемые боятся отвечать честно, либо в тоталитарных режимах вообще не бывает социологии, то гораздо проще опираться на личный опыт и опыт соседей, чем на большие данные. Но эта проблема гораздо шире «женского вопроса». И снисходительное и часто презрительное отношение к дискуссии о гендере базируется ровно на том, что это «разговор о каких-то бабских штучках» — в то время как в мире это уже давно наука, основанная на больших исследованиях и данных.

И мне бы хотелось, чтобы мы однажды обнаружили себя в дискуссии, где «я с таким не сталкивалась» равно «у меня нет релевантного опыта, и я должна больше узнать об этой проблеме — подскажите, к каким источникам обратиться за информацией». Потому что все данные у нас на руках, осталось перестать отрицать проблемы.


Юлия Варшавская
Главная ошибка дискуссий о гендерном равенстве

Девочек в обществе сразу принято социализировать как обслуживающий класс, как тех, кому придётся прогибаться, чтобы окружающие чувствовали себя комфортно (то есть, спокойно, в безопасности, уважаемыми, ценными и могли бы без проблем самореализовываться). Это не только про то, что придётся прислуживать мужу и детям. Это про то, что "ты же девочка, будь вежливой" - означает "подави свои естественные реакции на чужую грубость, невоспитанность, агрессию и сделай так, чтобы другому в твоём обществе было удобно и легко". Поэтому "девочки не злятся", "хорошие девочки не берут себе последний кусок пирога", "Я - последняя буква в алфавите" и т.п.

Вообще, поведение, которого ожидают от женщины в разговоре - это то, что она будет милой, будет улыбаться, будет стараться понравиться собеседнику (то есть, изо всех сил будет показывать, что он ей нравится и ему в её обществе безопасно). Женщина будет прислушиваться к словам собеседника, поддерживать разговор на тему, которую он выберет и именно женщина не даст разговору угаснуть. А иначе - "чего ты такая грубая" и "это не женственно". И ведь это - тоже часть эмоциональной работы! Именно это зашито в женскую социализацию: "другим должно быть комфортно за твой счёт, за счёт твоих усилий. Это должно быть незаметно и казаться естественным. Выпячивать свои усилия - неприлично. Окружающим должно быть спокойно и безопасно в твоей компании, иначе - с тобой что-то не так". Хокшилд называет эту деятельность "эмоциональная работа по утверждению, укреплению и восхвалению благополучия и статуса других людей", а философ Иван Иллич называет её "теневым трудом".

Именно от женщины ожидают, что она будет подстраиваться в общении и окажет мелкие услуги, делающие жизнь других приятнее (подаст воды, поднимет упавший предмет, поможет разобраться с непонятным, укажет дорогу и т.п.). Всё это работа, всё это усилия. И не замечать ни этих усилий, ни цену, которую приходится за них платить, ни вклада в работу общества - этому учат с детства и девочек, и мальчиков.
В случае домашнего труда от женщин ожидают того, чтобы стереть все следы и признаки усилий, предложив только прибранный дом и приветливую улыбку (а потом муж приходит домой и спрашивает: "А что ты делала весь день?" Да ничего, милый, я весь день сидела на диване и пила кофе, а тем временем прилетали маленькие эльфы пропылесосить, постирать, проследить за детьми, закупить продуктов и приготовить обед).

При этом у социализации по женскому гендерному типу есть ещё одна подстава для девочек. Нэнси Чодороу пишет: "в некоторых обществах женщин побуждают и поддерживают в том, чтобы они конкурировали с мужчинами за рабочие места (это поддерживается), но женщин учат развивать в себе психологические черты, которые не благоприятствуют им в экономической конкуренции". В смысле - будь милой, играй по правилам, ладь со всеми и с удовольствием занимай нижние места на пирамиде социального статуса. А наверх будут карабкаться горластые, активно работающие локтями, ничуть не "милые" и не желающие играть по правилам. И женщин среди них почти не будет (потому что быть грубой, активной и эгоистичной - это "не женственно").


Елизавета Павлова

Первые затруднения с организацией хозяйства В.А. Крачковская почувствовала в 1915–1916 гг.. В расходных книгах и списках блюд отразилась тяжелейшая для русских ученых зима 1918/1919 г.: наиболее частым блюдом в рационе стала конина, иногда гусь, кета, репа, брюква, капуста. В.А. Крачковская вспоминала, как, добывая продукты питания, ездила с учениками мужа по пригородам Петрограда за капустой и картошкой, ходила по рынкам к мешочникам за крупой, работала на огороде, искала необходимое мужу молоко. От прислуги ученые отказались уже в начале 1917 г., на плечи В.А. легли стирка, поиск воды в соседних прачечных (из-за недостатка дров колонки в домах не топили, водопровод и канализация замерзли), заготовка дров: «Я попробовала пилить дрова в подвале с И.Юрьевичем, но он так побледнел, что я от его содействия отказалась».

В 1919 г. В.А. Крачковская была вынуждена искать подработки, а также добиваться освобождения от трудовой повинности как «несущей труд домашней хозяйки в семье ученого». Примечательно, что в столь тяжелых условиях, когда на плечах В.А. Крачковской лежало благополучие семьи, в 1921 г. она приняла решение получать высшее образование на факультете истории изобразительного искусства (мусульманское отделение) Санкт-Петербургского института истории искусств. Поступление в университет также было вдохновлено И.Ю. Крачковским, чья научная школа арабистов стремительно угасала под влиянием политических событий.

Как оказалось, это было очень своевременным решением: в 1922– 1923 гг. И.Ю. Крачковский находился под арестом по обвинению в шпионаже в пользу Финляндии из-за знакомства В.А. Крачковской с финской семьей, у которой она покупала продукты на даче в Юкках (сама В.А. арестована не была). Впоследствии высшее образование открыло перед ней возможность не только профессионально поддерживать мужа в его трудах, но и добиваться улучшения жилищных условий и обеспечивать для супруга надлежащие творческие условия в переживающей ломку системе производства научных знаний.

Несмотря на постепенное улучшение материального положения семьи ученых во второй половине 1920-х – 1930-е годы, некоторые привычки «выживания» у Крачковских сохранились. Так, в 1930-е годы В.А. Крачковская ежегодно пользовалась индивидуальным огородом на территории Ботанического сада АН СССР (хотя в это время оба исследователя активно работали, положение И.Ю. Крачковского в новой системе отечественной академической науки было достаточно неустойчивым, он рисковал потерять место). Все заботы о ведении домашнего хозяйства также были на плечах В.А., но теперь она должна была совмещать их с профессиональными обязанностями.

Судьба В.А. Крачковской представляет собой уникальную ситуацию для исследовательниц начала ХХ в.: превращение из образцовой домашней хозяйки в профессионального ученого, вызванное не столько профессиональными интересами, сколько задачей поддерживать достойные условия труда супруга. Хозяйственные документы семьи отразили наиболее сложный период в жизни ученых: во многом благодаря самоотверженным трудам супруги, в отличие от многих коллег, И.Ю. Крачковский плодотворно работал даже в 1917–1922 гг.


О.И. Секенова
Домашняя экономика семьи ученых: тетради доходов и расходов В.А. Крачковской как исторический источник по истории академической повседневности

Снегурочка в белом сверкающем платье-шубке с меховой оторочкой стала воплощением идеала девичьей красоты и недосягаемости, формулой женского счастья в нашем обществе. Мечта о роли Снегурочки далеко не всегда исполнялась в рамках детсадовского утренника, но магнетизм мечты действовал. Императив белого платья и царственность силуэта нашли свою реализацию в другой ритуальной форме – свадебном наряде невесты (особый покрой свадебного платья с завышенной талией так и называется – «Снегурочка»).

Белые платья в советском свадебном ритуале восстанавливаются в правах после революционной борьбы со старой обрядностью и преодоления чрезвычайной бедности населения в начале 60-х годов ХХ века. Г.В. Жирнова, исследовавшая этнографию советского брака и свадебного обряда, так характеризовала процесс государственного ритуального творчества: «Коммунистическая партия и Советское правительство стремились придать вновь активизировавшемуся стихийному процессу обрядового творчества определенную направленность. В феврале 1964 года Совет Министров Российской Федерации принял специальное постановление о целенаправленном и систематическом внедрении в быт советских людей новых, более совершенных форм гражданской обрядности. В течение 1964–1965 гг. в РСФСР и союзных республиках создаются специальные советы и комиссии, которые занимаются разработкой новых форм гражданских обрядов, а также координируют всю практическую работу местных партийных и общественных органов по их внедрению в быт. Особое внимание при разработке торжественных ритуалов обращается на совершенствование их художественной формы, комплексное использование основных средств эмоционального воздействия – музыки, слова, ритуального действия и т. д. Все творческие усилия направлены на то, чтобы придать новым обрядам характер торжественных театрализованных действий (курсив мой. – И.В.) и тем самым приблизить их к явлениям искусств».

Стоит обратить внимание на то, что советский свадебный ритуал кроится специальными комиссиями по лекалам советской елки. Средствами театрализации и костюмирования ритуальные специалисты должны добиться эмоционального эффекта, но отнюдь не социальной успешности. Женихи и невесты 1960-х, рожденные в 1930–1940-е годы, уже прошли елочные ритуалы и овладели приемами театрализации, а значит, для них торжество будет узнаваемо. Советский свадебный ритуал наследует методические разработки советской елки, и белое платье невесты восходит не столько к бальным дореволюционным прототипам, сколько к Снегурочкиному костюму. Круговоротом белизны в социуме можно объяснить дальнейшую судьбу свадебных платьев, перешиваемых на Снегурочкин наряд дочке.

Однако образ Снегурочки – это не только внешняя оболочка белоснежного костюма, это еще содержащийся в ней поведенческий и ценностный шаблон, или этос. С одной стороны, культурой в лице своих вольных или невольных агентов (воспитателей, родителей, медиа) у девочек дошкольного и младшего школьного возраста фабрикуется мечта – быть Снегурочкой на детском утреннике, с другой – создается условный рефлекс: мечту можно осуществить, победив в соревновании. Главное условие победы в этом соревновании – соответствие проекту «хорошей девочки». Быть Снегурочкой в детском саду и быть невестой – и то, и другое объединяет вживленный чип страстного желания сыграть эту роль.


Инна Веселова
Миссия Снегурочки

Если рассматривать эмоциональную жизнь людей социологически, то мы увидим, что каждое общество в определенную историческую эпоху благоприятствует, воспитывает, поощряет различные специфические эмоции. Эмоции предстают здесь не просто как сигналы и мотивы действий, не просто как типические реакции, но как часть символической коммуникации, своего рода «культурные события», которые разделяются и передают основные смыслы культуры. Эмоциональной культурой мы называем характерную для определенного типа общества конфигурацию представлений о чувствах и социальных норм относительно их переживания и выражения в различных социальных контекстах или ситуациях, которая проявляется в образцах поведения, опыте, практиках, речевых выражениях, особых эмоциональных режимах или порядках. «Анализ показывает, что язык чувств (и на коллективном, и на индивидуальном уровне) зависит от более крупных структур чувств», он формируется временем, а также «нормами и ценностями, тендерными представлениями и классовым окружением. Эти факторы определяют, какие чувства социально значимы, какие опасны, какие выражения чувств желательны, какие следует поощрить, а какие — отвергнуть, какие способы выражения или сокрытия чувств в обществе имеют высокий статус». Одна из целей социологии эмоций в изучении эмоциональной культуры — связать проживаемый опыт людей в различных контекстах на микроуровне с более широкими социальными и культурными структурами на макроуровне, что позволяет говорить о специфической культуре общества современного типа.

Согласно одному из определений эмоциональная культура — это представления не только о природе, причинах, ценностях, динамике эмоций в целом, но и о конкретных чувствах, таких как любовь, гнев и ревность. В настоящее время существует много исследований, в которых современная эмоциональная культура описывается через конкретные эмоциональные состояния — например, страх, сочувствие, стыд и др. («культура страха», «культура непризнанного стыда», «культура сочувствия»), когда выделяется одно чувство, так или иначе влияющее на все остальные. Однако довольно трудно себе представить, что жизнь людей находится под влиянием одного чувства. Разные чувства важны для социальной жизни, хотя представления о них исторически изменчивы. В социологических исследованиях конкретных эмоций зафиксировано, как меняются представления о ревности, любви, стыде, зависти, чувстве вины и др. Идея автора — выделить эмоциональные императивы, или нормы-требования относительно чувств, основывалась на том, чтобы отметить не только изменения в выражении и переживании отдельных эмоций, но и отношение к чувствам в целом, особенно к тем, которые акцентированы, связаны с современными социальными идеалами.

Проблематичным в приведенном определении эмоциональной культуры является его «универсальность» и «абстрактность», то, что оно возникает в контексте западной социологии, психологии и антропологии. Безусловно, мы не можем говорить об универсальной эмоциональной культуре в силу факта разнообразия культур, исторических обстоятельств и различных локальных особенностей. Более того, представления об эмоциях могут различаться в разных классовых прослойках и, например, в разных профессиональных группах. Однако, выделяя эмоциональные императивы как важнейшие эмоциональные нормы, свойственные эмоциональной культуре, мы надеялись выделить общие черты представлений об эмоциях, чтобы более глубоко понять характер позднесовременного общества с точки зрения субъективного опыта людей, в нем живущих.

В эмоциональных императивах отражены желаемые, культурно доминирующие и наиболее демонстрируемые эмоции, а также правила того, что делать с эмоциями нежелательными. Эмоциональные императивы способствуют культивированию или избеганию определенных чувств. Эмоциональные императивы в определенной степени принудительны, представляют собой своего рода «приказы» или пожелания, которые люди обращают к самим себе и другим, однако не всегда рассматриваются как бремя, воспринимаются как результат свободного выбора. Они принудительны не только потому, что являются требованиями к поведению, но и потому, что люди считают их сверхважными, а также естественными, необходимыми, интимными и беспокоятся, если их нет (например, позитивных чувств — счастья, любви, сочувствия и др.), или, наоборот, если они есть (например, в случае негативных чувств — стыд, тревога, несчастье и др.). В позднесовременном обществе данные эмоциональные императивы обращены к человеку как глубоко индивидуализированному существу. Они внутренне связаны между собой, образуя целостную и одновременно противоречивую культурную конфигурацию.


Симонова О.А.
Эмоциональные императивы позднесовременного общества и их социальные последствия