Спать уходящие поезда
лязгают и скулят.
Под креозотом сопит вода
тысячу лет подряд.
Тихо зевают цветы,
рыбы беззвучный храп…
Ночь опускается с высоты
мягче кошачьих лап,
тише лягушачьего прыжка,
гусеницы стежка.
Под одеялко идет луна
баиньки в облака.
Лишь семафор по-циклопьи бдит
бешеным огоньком,
да на поленнице шпал сидит
женщина с молотком.

Любовь Колесник

Монолог для Кассандры


Это я, Кассандра.
А это мой город под пеплом.
А это мой посох и ленты жрицы.
А это моя голова, переполненная сомнениями.
***
Это правда, я победила.
Моя правота права, как луна в полнолунье.
Только с пророком, которому напрочь не верят,
может случиться такое.
Только с теми, которые вяло взялись за дело,
и все могло сбыться так быстро,
как будто и не было вовсе.
***
Отчетливо помню,
как люди, увидев меня, смолкали на полуслове.
Смех обрывался.
Руки теряли друг друга.
Дети бежали к матери.
Я даже не знала их тленных имен.
А песенка эта о зеленом листике —
никто ее не закончил при мне.
***
Я их любила.
Но со своей колокольни.
Над жизнью.
Из будущего. Где всегда пусто
и откуда проще простого увидеть смерть.
Я жалею, что мой голос был твердым.
Посмотрите со звезд на себя, — я кричала, —
посмотрите со звезд на себя.
Они слушали и смотрели под ноги.
***
Жили в жизни они.
Большими ветрами гонимы.
Предначертанно жили.
От рожденья в прощальных телах.
Но жила в них надежда какая-то влажная,
мерцал огонек, утоляющий голод мерцаньем.
Знали они, что такое минута,
о, если хотя бы одна, хоть какая-нибудь,
прежде чем —
***
Вышло по-моему.
Но из этого ничего не следует.
А это только моя одежка, огнем опаленная.
А это только мои пророческие лохмотья.
Это только мое искривленное лицо.
Лицо, которое не знало, что могло быть прекрасным.

Вислава Шимборска
Перевод Виктора Коркия

Однажды цветам надоели неуклюжие приставания насекомых.
Их грубые усики, щекочущие их внутренности
Душистые розовые зевы наперстянки
Разинутые утробы лилий
И вообще, растениям надоело быть всегда и на все готовыми
Не мочь никак повлиять на происходящие процессы.
Они решили не распускаться до конца.
Остаться в вечных прекрасных полубутонах юности.
Щетина щекочущего шмеля
Скребёт мой нежный лепесток,
Словно совершается аборт
А не оплодотворение
Пчела маленькими лапками
Старательно доит мои тычинки
И улетает восвояси, даже не осознавая, что делает
Она живет во славу великой матки
Что таится там, в сверкающих влажных недрах улья
В мёде и молоке
На опушке леса
Это поле цветёт последнее лето
Говорят насекомые
Без нас вы не сможете больше распускать свои прекрасные красочные зевы
А в полузакрытый бутон я никак не могу пролезть, пусти! Не отбивайся!
Впрочем, у нас остаётся еще надежда на корни
Которые крепко держат нас в земле
Они наполнены силой и влагой, и не собираются умирать
Да и стебель наш довольно уверен
Ещё мы много слышали про самооплодотворение
Некоторые говорят, что нужно было давно послать насекомых
Для которых наша любовь — только побочный продукт, а самим лишь бы пожрать Для которых наша любовь — просто пыльца на ботинках,
которую они таскают от одной женщины к другой
Говорят, в далеких тёплых странах цветы общаются исключительно друг с другом
Растут рядом, и цветут куда пышнее и ярче, чем здесь
Это песня полевых лилий
Это песня полевых роз
Это песня полевых маков
Песня ромашки
Наперстянки
Таволги,
седой всклокоченной головы,
Незаметных зелёных травинок, приминаемых ногой
Я слышала ее вчера, когда возвращалась домой на закате от своего любовника
Который вновь был нетерпелив и быстр
И как будто бы даже равнодушен
Милые мои цветочки, давайте улетим в те самые тёплые края,
о которых вы поёте, вместе
Давайте улетим

Лиза Неклесса

за растравленным местом начнется другая земля
где не будет войны -
а я не была на войне
мой язык не милитаризирован
я просто считаю чтобы уснуть
мертвых женщин
лежащих в неестественных позах
посреди мирной жизни
прекрасной великой страны
через эти тела перешагивают парады
их омывают медийные волны
до бескровной стерильности текста
если война закончилась
то почему
оно продолжается
я читала, что изнасилования на войне -
это часть символического захвата
эхо победы
что они пытаются захватить сейчас
когда мы идем в магазин по улице поздно вечером
когда выпиваем с подругами
когда идем на свидание
когда накрашенными ртами улыбаемся глядя в вечернее небо
я помню все имена
как в стихах про выживших героев и их павших друзей
я смотрю на сестринскую могилу
её видно с любого места
я не была на войне
но каждый день возвращаюсь с войны
вздрагивая у подъезда
- за растравленным местом начнется другая земля
повторяю себе в темноте
и одергиваю платье пониже
под холодным невидимым взглядом


Даша Серенко
2019

Всегда хотелось узнать какой меня видит кошка
большой или маленькой может быть маленькие у них в чести
красивой или ей думается что мне не идет короткая стрижка
и надо отрастить шерсть
интересно как я пахну для нее что ей во мне нравится
понимает ли она что мы совершенно разные виды
ведь я сама часто об этом забываю и спрашиваю ее например
не пора ли поужинать видишь дело уже к закату
и она глядит на меня с любовью и еще никогда не ответила — нет.


Лариса Йоонас

Родословная.


Баба Света проснулась от ужаса.
Рядом спала дочь.
Баба Света давно запуталась:
День у них или ночь.
Серое небо, серое утро, серый ватный тулуп,
Дочь будет рядом еще минуту – скоро ее заберут.
«Будущее нам обещали с овчинку,
А в прошлом мы всем враги…
Господи, даже тебя свергли,
Господи, помоги!»
Баба Катя всю ночь не смыкала глаз,
За разбитым окном грохотала война.
Она помнила, что она еще мать,
И, возможно, еще жена.
И она не спала, потому что боялась
Засыпать под звуки смертей…
«Так однажды умрешь во сне,
А проснется рядом
Кто-то из наших детей.»
Каждая из них до последнего верила:
Если выживет дочь,
Она точно сможет жить по-другому,
Она точно сможет смочь.
Каждая из них мечтала родить сына,
Потому что осталась одна.
Сын у нее точно будет мужчина…
И встанет за ним страна…
Тетя Лена проснулась от ужаса,
Глядя своему сыну в глаза.
Ей снилось, что закончились колбаса и хлеб,
И нужно ему сказать.
«Будущее нам теперь выдают по талонам,
А прошлого у нас – нет.
Я не знаю, что делать…
Лучше б ты не рождался на свет…»
Маме 43.
Отцу 43.
Мы живем.
Мне 19.
Смотрю фотографии.
Листаю семейный альбом.
Где-то в застенках идут допросы.
Где-то кого-то бомбят…
Кто-то погибает от голода в 90-е,
Когда уже странно и даже нельзя.
В кухне опять прорвало трубу…
Плачу пятые сутки навзрыд…
Есть и пить не могу…
И не хочу жить.
Мне 30,
Родителям за 50.
Прошлое отдано на переработку
Врачу.
Не помогает.
Я так не буду,
Я ничего не хочу знать,
Я не хочу…
У меня повторяется сон.
Я боюсь спать.
Врач советует лечь в дурдом.
Засыпаю случайно,
Они опять
Окружают меня кольцом.
Зажимаю уши, чтоб "ничего не знать."
Но кто-то внутри меня
Решается:
- В этот раз позволь им
Сказать.
И у каждой из них ко мне лишь один вопрос…
- С Ней росла? Скажи: с Ней росла?
- Как зимой? Батарея есть?
Я от холода умерла.
- А еда?
Я киваю и плачу.
Киваю и плачу.
Я на все отвечаю:
- Да.
Я встаю с кровати.
Набираю воду,
Ставлю на газ.
Я смотрю на огонь, на кран,
Словно в первый раз.
У меня нет сил.
Нет слез.
Страха тоже нет.
Все оплачено.
Я плачу вперед.
Я – поэт.


Ксения Балдина

ПОДСНЕЖНИКИ

в мире, полном любви и нежности, и снова любви,
расцветают подснежники, только не раздави,
не наступи, а лучше никуда не иди –
стой и смотри, как подснежники идут впереди.
опережают необъявленную войну,
они уже побеждали, победят еще не одну,
даже под подошвами грязных солдатских сапог
они оставались цветами, чтоб ты их увидеть смог.
из-под гусениц танков, колес горе-грузовиков,
везущих установки град, из-под мешков
с тротилом, сваленных в кучу чужих смертей,
выходят живые подснежники, жалея людей.
только тупая от рождения гибридная эта война
думает, что весна – военная операция, а это время года такое – весна.


Людмила Херсонская
2016

Восемьдесят девятый день: шкафчик

Как с тёмной горы ледянки,
Глаза закрывай - и в жуть,
Как шкафчик из Бородянки:
- Ты держишься?
- Я держусь.

У красок ушли оттенки,
Слова превратились в яд,
Но шкафчик висит на стенке
И блюдечки в нём стоят.

Висит, никого не слушай,
Хоть сложно смириться с тем,
Что кроме стены несущей
Других не осталось стен.

Ни кухни вокруг, ни спальни,
Разруха и кирпичи.
Но выжил петух нахальный,
А значит, и ты молчи.

Молчи, что уже не можешь,
Молчи, что не можешь мочь,
Молчи, что встречать без дрожи
Не можешь ни день, ни ночь.

Что волосы поседели,
Что цвет убежал со щёк,
Что путаешь дни недели
(А есть ли они ещё),

Что мучает вечный кашель,
Что будущее - труха.
Ты видела этот шкафчик?
А блюдца? А петуха?

Ну что же, беру ледянки,
Зачем-нибудь пригожусь.
- Эй, шкафчик из Бородянки,
Ты держишься?
- Я держусь!

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #усебудеукраїна

Оставленный мною дом
Бомбили в 41-42,
Но не сейчас.
Боже, помилуй нас!
Он был не крепость, он был – причал,
Как же он без меня одичал!
В нём гуляют ветры и воют волки,
Заметая незримым хвостом
Красные занавески и книжные полки,
И дом забывает, что он – дом,
С ужасом слушает новости – как горят дома
В Николаеве, Мариуполе – и тихо сходит с ума.
Смотрит на облака, похожие на обломки
Городов, на летящие похоронки,
Выставляет крышу, как щит,
По ночам трещит.


Татьяна Вольтская

повертаюсь в автобусі тихих дітей, мовчазних матерів
серед клунків зимового одягу із далеких країн,
де були нещасливими, але в безпеці,
сумними, з очима назад
де щоночі чекали на транспорт до станцій своїх
і нестерпно хотіли зустріти когось, хоч одного когось
хто потвердить, що їхні міста існували,
що все це не вигадка - дім, намальований дітьми
під сонцем, бо сонце ж уміють усі,
але дім - вже далеко не всі,
але тата чи маму - не всі.
довго вчитись речей довоєнних, умінь попередніх,
ще довше, аніж повертатись додому із різних країн
ще довше, аніж забувати звук вибухів, чийсь крик передсмертний, порожню баклажку на воду для всіх,
що у тому підвалі були, що у тому підвалі лишились.
хлопчик малює кота без ноги,
і людей, що не вийшли, і себе, мовчазного, малює.
червоним фломастером. червоне кричить за усіх нас,
а чорне усіх, що не вийшли, ховає
автобус везе нас додому крізь ніч попри пам'ять узбіч
попри страх, що ні міста, ні дому немає


Галина Крук

Несмотря на подвиг женщин в Великой Отечественной войне, их роли как бойцов уделялось гораздо меньше внимания, чем мужчинам.

Как указывает историк Джеффри Брукс, в главной советской газете «Правда» война изображалась в значительной степени как мужской опыт, несмотря на огромную роль женщин в этой борьбе.

Сразу после войны участие женщин в действиях передовой было почти полностью стерто из официальной версии истории, пишет в своем эссе «Женское лицо войны» исследовательница Барбара Энгель. Из-за того, что вклад женщин в победу преуменьшался или замалчивался, после войны в общественном мнении женщину-воительницу вытеснила «фронтовая блядь».


Как относились к женщинам на фронтах Великой Отечественной и как их встретила Родина после победы

Буркина Магдалина
Запись дневника

27 декабря 1943.

Мне 21 год. Много это или мало? Боюсь, что слишком много для того, чтоб после войны начинать снова учиться. А ведь это единственная моя мечта.

Если бы всё шло своим порядком, то я теперь уже была бы накануне окончания вуза. И кто знает? Может быть, я бы смогла устроиться в аспирантуру? А сейчас это так далеко. Ещё предстоит пройти очень тяжёлый путь борьбы, чтобы только увидеть, что за перспективы открываются передо мною.

Эти два с половиной месяца фронта внесли в мою жизнь большой опыт «умения жить», но принесли немало разочарований. Сказать прямо — что плохо, что хорошо, нельзя; это слишком голо и односторонне. Здесь каждая черта, даже каждый человек в каждой чёрточке своего характера, своего «я» имеет, как правило, две стороны.

Это самый средний человек со средним интеллектуальным и моральным уровнем развития. Таких большинство. Меньшинство же имеет больше типических и индивидуальных черточек.

Сказать, какие лучше, -нельзя, т.к. хорошие и плохие качества внутри той и другой группы людей причудливо переплетаются и образуют часто противоречивые внутри себя характеры.

Человека, цельного совершенно, выдержанного во всех отношениях положительно (с моей точки зрения, положительно), я не встретила ещё ни одного. Словом, идеала нет, и, мне кажется, бесполезно искать его.

Я думала, что в армии, именно во фронтовой армии найду настоящих людей, чуждых пошлости и разврату. Оказалось, что мои надежды были слишком наивны. В большинстве случаев здесь человек с огрубевшей душой; его лучшие начала и качества спрятаны в оболочку суровости, нарочитой грубости и разврата.

Последнее они оправдывают формулой — бери от жизни всё, что она может дать, пока ты ещё жив; возможно, что завтра уже будет поздно.

Под этим скрывается только желание удовлетворить свои животные инстинкты. И это все проходит здесь так просто, как будто это так и надо, словом, приняло форму закона.

У меня на эту тему было много споров. Даже самые лучшие из всех, если не разделяют в душе этого взгляда, то стараются убедить и себя, и окружающих, что иначе нельзя, что они тоже сторонники этих неписаных законов.

Характерно, что мужчина оправдывается ими в своём разврате, а женщина осуждается. К таким женщинам с гадким поведением они относятся с большим презрением, а мужчин, имеющих близкие отношения с такими женщинами, они оправдывают и даже говорят о них с уважением и утверждением какой-то законности его права на такое поведение.

Я не оправдываю ни тех, ни других и считаю их безнравственными и уродливыми.

Тут говорят, что это естественно; а что естественно, то свято. Но ведь и естественность ограничивается какими-то моральными рамками.

Не знаю, может быть, в понимании многих мой взгляд покажется консервативным, но я не могу допустить, чтоб мужчина, имеющий семью, лишь в силу необходимости удовлетворения естественных потребностей пускался в разврат. То же и по отношению к женщине, а тем более к девушке.

Баба


Тащит на себе
дом, огород, поле,
корову, свинью, телят, детей.
Хребет ее удивляется,
что не сломался.
Руки ее удивляются,
что не отвалились.
Она не удивляется.
Ее подпирает, как кровавый костыль,
каторжный труд
умершей матери.
Прабабку
били кнутом.
Этот кнут
сверкает над нею в тучах
вместо солнца.

Анна Свирщиньская
Перевод Натальи Астафьевой

POST MORTEM


Мэр города на Неве торжественно сообщил,
что сегодня они окончательно разрушили
украинский город Мариуполь, стерли его с лица земли,
убили его жителей, лишили оставшихся света и воды,
не дали выехать гуманитарным машинам, бомбили,
жгли огнем, взрывали страшными бомбами,
немногие выжившие просидели сорок дней в подвалах,
прятались от бомбардировок российской армии,
мэр города на Неве также добавил, что Санкт-петербург
берет убитого им брата в побратимы,
этот исторический момент должен запечатлеть фотограф,
для этого, - продолжил мэр города на Неве, -
мертвеца подкрасят посмертными румянами,
наденут на него свежую рубашку,
которую специально по этому случаю
выстирают в стиральных машинах Санкт-Петербурга
с применением высокотехнологичной жидкости,
отстирывающей кровь так,
что не остается следов.


Людмила Херсонская

есть ли у нас в кране горячая война
есть ли у нас в кране холодная война
как неужели совсем нет войны
обещали же что будет после обеда
собственными глазами видели объявление
«война появится после четырнадцати ноль ноль»

и вот уже три часа без войны
шесть часов без войны
что если войны не будет до самого вечера
ни постирать без войны
ни приготовить
чаю пустого без войны не испить

и вот уже восемь дней без войны
от нас нехорошо пахнет
жены не желают ложиться с нами в постель
дети позабыли улыбаться и ропщут
почему мы всегда думали что война никогда не кончится

станем же станем ходить за войной по соседям
по ту сторону нашего зеленого парка
бояться расплескать войну по дороге
считать жизнь без войны временными трудностями

в здешних краях считается противоестественным
если война не течет по трубам
в каждый дом
в каждую глотку


Ия Кива
2017

Разговаривая с солнцем


Я верю в солнце.
В клубок человеческих слабостей - страха, жадности и
беспамятства, солнце дарит мне ясность.
Когда путешественники впервые встретили мой народ, назвали нас
язычниками, солнцепоклонниками.
Они не понимали, что солнце - родственник, и
освещает наш путь на этой земле.

Протанцевав всю ночь в кругу, мы поняли, что являемся частью большего смысла звезд и планет, танцующих с нами в небе.
Когда солнце восходит в разгар церемонии, мы возрождаемся.
Нельзя не увидеть эту связь, хотя до «Уолмарта» может быть рукой подать.
Люди уязвимы и полагаются на доброту земли и солнца; мы существуем вместе в священном поле смысла.

Наша земля смещается. Мы все это видим.
Слышала от родственников инуитов и юпик с севера,
что всё изменилось. Слишком жарко, зима стала слишком короткой.
Животные сбиты с толку. Лед тает.
Многие физики считают это правильным, начинают думать, как индейцы: всё связано динамически на глубинном уровне.
Если запомнишь это, нынешняя неустойчивость земли обретает смысл. Сколько еще нефти можно выкачивать
Без замены, без возврата?

Я вышла из номера отеля неподалеку от Таймс-сквер на рассвете, чтобы найти солнце.
Это было четвертое утро после дня, когда родилась моя четвертая внучка.
В это утро я должна была представить ее солнцу, как родственницу, как одну из нас. Было еще темно, облака застилали небо, когда я шла по Таймс-сквер.
Я стояла под тотемным столбом двадцать первого века в символах транснациональных корпораций из яркого света, неона.

Солнце поднималось над городом, но я не видела его из-за дождя.
Хотя я была не дома, укутала младенца, чтобы вынести на улицу,
Я несла эту новорожденную в слинге своего сердца.
Я подняла ее и представила солнцу, чтобы ее узнали, как родственницу,
Чтобы она не забыла эту связь, это обещание, чтобы все мы помнили, что жизнь священна.


Джой Харджо
Перевод Ольги Брагиной

ПЕСЕНКА


как за вороновым полем на хуёвой горке
мышь полёвка дочкам шьет к платьицам оборки
юбки пышны платья жёлты иглы тонки юрки
будет свадьба хороша у меньшой дочурки
всю округу огласим писком воем рёвом
гости сядут песни петь в шесть рядов по рёбрам
светляки танцуют вальс марш гремят цикады
мы так рады видеть вас
рады рады рады
эх невеста весела и жених неробкий
молодые заживут в черепной коробке
больно хата хороша
будет место для мышат
вся поляна как в цветах
в ярких жёлтых лоскутах
трясогузки мчат на юг неизменным курсом
тише мыши я пою охнем и закусим
каплю маковой воды яблочком неспелым
посыпаем молодых
пеплом пеплом пеплом

Дана Сидерос
2017

Девяносто второй день: сирень

Когда спасение не в чести,
К молитвам беда глуха,
Как смеет эта сирень цвести
И дивно благоухать?

Как может колос тянуться вверх,
Клубника краснеть и зреть,
Когда на охоту выходит зверь
Несущий тоску и смерть?

Он крутит пастью, рычит и рвёт,
Жестоки его клыки,
Так как же сиреневый небосвод,
И белые мотыльки?

Какое лето, ты что, окстись,
Весну бы прожить живой,
Рябина, зачем тебе эта кисть,
Наряд её кружевной.

Но тень улитки ползёт-ползёт
Пока не придёт в траву,
И жук-навозник свой шар везёт
И значит, и я живу.

И ты живёшь, и она живёт,
И зверю победы нет,
Пока сиреневый дух зовёт,
Прозрачный горячий свет.

Как смеет эта сирень цвести,
Ведь в мире идёт война.
Прости её. И себя прости,
Что живы ты и она.
#русскийвоенныйкорабльидинахуй #усебудеукраїна

пришел на рынок.
простые вещи, как для землян.
стоишь и смотришь
на круглый перец. на баклажан.
а как прикольно
бы было взять и зажить с нуля.
а не выходит.
а не выходит.
а жаль.
а жаль.

как хорошо гулять в невоенном мире,
стоит или не стоит брать фарфоровый чайник,
где пересесть, купить билеты на поезд,
гости, улыбки, люди, шелковые туристки,
леди в инвалидной коляске, уступите дорогу,
вежливые полицейские, высокие официанты
не выставляйте на ночь мусор, его потрошат чайки,
маски, маскерино, сеньоре, не подходите к борту.

он говорит со сцены, если бы российская ракета
уничтожила статую Давида, я бы сразу умер,
или церковь Санта Марии Маджоре,
я бы тоже умер, разве можно умереть два раза,
где-то всегда не жалко, а где-то жалко.

война - это неудобно для прогулки, салата, наряда,
нехорошо для туристов или министра культуры,
министр возвращается с работы на велосипеде,
он доедет до дома, его не убьют по дороге
российские солдаты, для которых убивать - развлечение.

в некоторых странах, например, запрещено убивать,
разрушать жилые дома и до смерти пугать животных.
эти запреты не действуют в странах,
предназначенных не для туризма, а для захвата,
там живут люди, которых не жалко,
и там нет статуи Давида, чтобы все умерли за нее,
если варвар ее разрушит


Людмила Херсонская

Митохондриальная Ева тысячи лет рождает бога,
но получаются лишь охотники или воины,
может быть иногда плотники или торговцы —
и все никак не утихнут распри.
То и дело видишь как срастаются облака
нахмуренными бровями, или как поднимаются наковальни.
Истребители пролетают так низко,
что у зубных врачей всегда найдется работа.
Страх человека быть убитым —
лучшее средство научить его убивать.

Митохондриальная Ева опять рыдает над самым дорогим телом.
Выживают сильнейшие — это эволюция.
Удивительно что Ева еще не разучилась плакать,
ведь я же вижу черное оружие в складках ее белых одежд.


Лариса Йоонас