Миф о женском психологическом насилии

Прочитайте текст на прикрепленной иллюстрации, где говорится о женском психологическом насилии, как о явлении громадного масштаба и гораздо более страшном, чем «синяки и кровоподтеки», полученные женщинами от мужчин. Сразу бросается в глаза ловкая подмена понятий. Синяков и кровоподтеков я, разумеется, не боюсь, к физической боли отношусь хладнокровно, но избиение – это унижение. Когда-то из-за пощечины дрались на дуэли. И конечно, ни с чем не сравнимое унижение, когда рядом оказывается человек, который вбивает в тебя этику служанки: не так говоришь с господином – на подзатыльник, не выполнила приказ – на пощечину.

Противопоставление «всего лишь синяков» у женщин и глубокой душевной травмы униженного мужчины – старая песня о низшей и высшей касте. Холопов били и секли, но считалось, что у них нет чести, поэтому они способны испытывать только физические страдания. И если холоп отделался подзатыльником, пощечиной, пинком под зад, тычком – это, считай, пустяки. Другое дело – дворяне, имевшие эксклюзивное право на человеческое достоинство: любое унижение дворянина, даже словесное, считалось крайне серьезным. О том же говорят нам современное заявление Мизулиной: «Когда мужчина бьёт жену, нет такой обиды, как если унизить мужчину». Это то самое утверждение, что мужчина имеет эксклюзивное право на человеческое достоинство.
Я хочу сказать еще несколько слов об источнике мифа о якобы «суперспособностях» женщин в осуществлении психологического насилия.

Об этом источнике как раз уместно поговорить в контексте поднятой темы иерархии. Дело в том, что нарушение субординации – большое оскорбление для вышестоящего. И прежде всего, когда этот вышестоящий не может за нарушение субординации наказать.

Тут очень ярко смотрится монолог купца Ахова из «Не все коту масленица» Островского. Вот он с сокращениями:

«Родства народ не уважает, богатству грубить смеет! Дядя говорит: поклонись по-родственному! Не хочу. Ну, поклонись ты, нищий, хоть за деньги! Не хочу. () А как отцы-то жили! Куда они делись, те порядки, старые, крепкие? () Отчего вы не лежите теперь в ногах у меня по-старому; а я же стою перед вами весь обруганный, без всякой моей вины?»(с)

Разорвало Ахова от того, что люди, которых он благодаря своему богатству и патриархальным законам («порядки старые, крепкие») мог хоть с кашей есть, вдруг обрели независимость от него и сразу же не захотели «лежать у него в ногах». Это Ахов ощущает, как поругание, прямо психологическое насилие над ним, невинным.
Действительно, мужчины часто остро переживают все, что можно отнести к нарушению субординации со стороны женщины. И что именно они сочтут нарушением субординации, зависит от степени патриархальности мужчины. Кто-то скажет даже, что недопустимо, если женщина отвечает мужчине грубостью на грубость: женщина в любом случае должна быть почтительна.

Однако множество мужчин в современном обществе не имеет рычагов «наказать» женщину за нарушение субординации. Это и есть боль и гнев купца Ахова, с которым вдруг посмели дерзко заговорить те, кому положено по старым крепким порядкам лежать у него в ногах, а он ничего им не может сделать!

Так что я готова согласиться, что мужчины реально могут болезненно воспринимать женское психологическое «насилие», точнее – свое бессилие принудить женщину к соблюдению субординации.

Но дело тут вовсе не в женщинах. Конечно, женщины, будучи людьми, способны совершать психологическое насилие. Но миф об их особенном таланте к психологическому насилию, об исключительном женском садизме порожден именно мужским представлением об иерархии.


Наталья Михайлова

#однафеминисткасказала


У нас теперь новая маскулинность.

Раньше мудак не признавал, что он мудак, а теперь он признает и ожидает, что все должны вокруг его мудацтва танцевать. Ведь его признание, что он неправ, стоит всех сокровищ мира. Величайший подвиг! Женщины должны простить ему все мудацкие поступки. Общество должно перестать давить на него, чтоб он был мудаком. А он должен лежать на диване, весь такой прекрасный, и принимать, принимать подношения!

#однафеминисткасказала

После чтения комментариев к посту о заплетании кос девочкам в одной хорошей фем.группе поняла, что надо сформулировать несколько важных моментов. Хочу озвучить их здесь для фем.сообщества.

1. Очень часто звучит риторика «собственного желания». Девочка «сама хочет» длинные волосы, тугие косы, длинную юбку, короткую юбку, длинные ногти, каблуки, заработок продажей собственного тела, наконец... Любой, абсолютно любой феминистке стоит помнить, что желание - социально конструируемый феномен. Что никто из нас в три месяца не желает длинных волос, нам надо еще понять, что это такое, какая символика в них, получить ряд культурных ассоциаций и взаимосвязей, чтобы понять, что длинные волосы означают женскую привлекательность и ЗАХОТЕТЬ. Самим захотеть! При этом никто нам может не насаждать этих длинных волос, могут наоборот стричь нас коротко, но культурный слой сформирует все наши нейронные связи и без этого. Хоп! - и красота связана с волосами, каблуками, ногтями, кружевами, люблй другой дребеденью, на которой стало удобно заработать.

2. Почему же так сильна эта риторика и даже в фем.группе каждый второй коммент от участниц про «а я сама хотела длинные волосы» и «а моя дочь точно хочет сама, я не заставляю»? Потому что эта риторика дает ложное ощущение КОНТРОЛЯ. Гораздо приятнее думать, что моя дочь чего-то захотела сама, чем сознавать весь масштаб давления механизмов женской гендерной социализации на крошечных девочек. Ну и на нас, взрослых женщин, тоже. Этот масштаб страшен, это не метафора, он очень, очень страшен, поэтому мы цепляемся за соломинку контроля: «мой собственный выбор». (Это очень много объясняет про то, почему практически безвыходны дискуссии про проституцию: мы не можем отобрать голос у вовлеченных в проституцию, но при этом должны понимать, что аргументация личным выбором зачастую является единственной психологической защитой, на которой держится чувство собственного достоинства, - впрочем, это я не к тому чтобы начать дискуссию на тему вовлечения в проституцию, это заметка о крайнем варианте применения описываемой защиты).

3. Что может (и я считаю, должна) делать каждая феминистка: автоматически подвергать сомнению и проверке на сконструированность любые идеи о «личном выборе» чего-либо, что не является очевидно удобным (даже, например, идею материнства). На всякий случай - вообще все идеи о «личном выборе». Правда, может оказаться в итоге, что патриархат нам никакого личного выбора вообще не оставляет. То есть в итоге мы можем остаться с нулем. Но мы хотя бы будем это понимать, а значит, сможем сопротивляться.

Спасибо за внимание. Пожалуйста, примите этот текст как опору для себя, если можете. Он не написан с целью спора; если вам все еще важно опираться на идею личного выбора, значит, сейчас это важнее для вашего выживания как женщины. Ни при каком условии я не собираюсь шеймить женщин, но раз это фем.группа, я считаю, мы все можем двигаться по шажочку вперед, держа за руки своих товарок!

По ходу общения в комментариях мне стало очевидно, что тема с длиной волос имеет у женщин гигантскую эмоциональную заряженность, которая обычно, по всей видимости, просто не замечается за более "яркими" темами. Более половины из нас отметили, что были подвержены насилию в связи с длиной волос (носить длинные, носить короткие, насильственные стрижки и т.п.), и большей части из нас было трудно выйти за пределы разговора о волосах, потому что это, по всей видимости, слишком сильный триггер.

Всем нам, похоже, нужно еще много сестринской поддержки в связи с пережитым насилием. И только потом разговоры о каких-то "высоких материях" или фем.анализе, невозможно заниматься никаким анализом, пока сильно болит. Хочу подчеркнуть: я ни в какой степени не ратую ни за какие конкретные волосы и не хотела бы, чтобы мой текст считывался как еще один инструмент давления на женщин, снова "делающих что-то не так" (судя по реакциям, мы привыкли постоянно реагировать на такое послание). Все мы делаем то, что можем, и может быть, если у нас есть фем.оптика, мы можем делать чуть больше. Это все.

Мы можем отказаться от не приносящих ничего хорошего моделей поведения и предпринять действия для того, чтобы сделать нашу жизнь лучше, — не потому, что мы не принимаем себя такими, какие мы есть, а потому, что заботимся о себе и не хотим страдать. Чем надежнее мы чувствуем себя в этом безусловном самопринятии, тем больше в нас энергии для того, чтобы защищать себя, удовлетворять свои потребности и достигать собственных целей.

Одна моя хорошая подруга, которая в течение года занималась со мной практикой неистового и нежного самосострадания, говорит, что благодаря этому стала совершенно другим человеком. Я познакомилась с Джесс вскоре после того, как перебралась в Техас. Джесс — моя ровесница, практикует медитацию, у ее сына Билли ярко выраженный синдром дефицита внимания и гиперактивности, так что у нас с ней очень много общего. Нежное самосострадание помогает ей справляться с неврологическими особенностями сына: когда у Билли случаются срывы, она умеет дарить себе доброту и поддержку. Она также способна менее остро воспринимать свои родительские ошибки, говоря себе, что она всего лишь человек и старается изо всех сил. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы помочь ей справляться с той, чье поведение было еще более проблемным, — с ее матерью Самантой.

Поймите меня правильно: Джесс любит свою мать, но та ее попросту изводит. Саманта считает, что, как старшая в семье, имеет право говорить дочери (которая уже далеко не девочка), что та делает не так и как это исправить. Она не просто нарушает границы — она даже не подозревает об их существовании. Джесс понимает, что мать действительно о ней заботится, однако постоянные непрошеные советы вторгаются в ее внутреннее пространство. «Почему она не позволяет мне совершать собственные ошибки и всегда меня поучает?» — возмущается Джесс.

Типичная модель поведения Джесс была следующей: она старалась сохранять мир, говоря матери, что услышала ее и ценит ее заботу, спасибо большое, но поступала так, как считала нужным. Джесс, как правило, держала себя в руках: годы медитации ей помогали. Как правило. Проблема состояла в том, что запасы смирения истощались, и в какой-то момент наступал неизбежный взрыв, причем поводом для него служил какой-нибудь пустяк. Например, как-то раз во время обеда на День благодарения Саманта всего лишь заметила, что ей не досталось второй порции гарнира, и тут Джесс заорала: «Черт бы тебя побрал!» — и пулей вылетела из-за стола. Потом она чувствовала себя ужасно, ей было стыдно, что она так разозлилась — и это в день, который традиционно считается праздником благодарности семье! Джесс было плохо: после долгих лет занятий медитацией она сорвалась из-за гарнира!

Когда мы начали обсуждать с ней неистовое самосострадание, я спросила ее: что, если бы ее гнев был не тем, чем следовало бы управлять, а тем, чему стоило бы радоваться? Что, если бы она на самом деле высоко оценила свою внутреннюю мать-медведицу, вставшую на защиту, когда ее границы нарушались? «Звучит устрашающе, — сказала Джесс. — Я могла бы на самом деле слететь с катушек и наговорить такого, за что бы мне никогда не было прощения. Я ведь люблю маму и знаю, что она пытается мне помогать».

«А мне вот кажется, что причина, из-за которой ты взорвалась, в том, что ты осуждаешь и принижаешь эту действительно важную часть себя, — сказала я. — Что могло бы случиться, если б ты приветствовала своего внутреннего воина, когда он поднимает голову, но при этом не теряла контакта с той частью себя, которая полна доброты и любви?» И Джесс решила попробовать.

На первых порах все было очень непросто. Когда Саманта на их еженедельных совместных обедах, как всегда, указывала Джесс, что ей делать, Джесс пыталась с помощью заботливой силы провести демаркационную линию, но все равно оставалась на взводе и сама же эту линию порой нарушала. Но со временем ей стало проще удерживать две энергии вместе. В какой-то момент она позвонила мне и сообщила, что гордится собой: ей удалось погасить очередной конфликт с Самантой. «Я рассказывала ей о том, как разобралась с инцидентом в школе у Билли, а она заявила, что я должна была решать проблему по-другому. И вдруг я, сама не зная, как это получилось, твердо заявила: “Ну уж нет! Не стоит тебе указывать мне, как управляться с моим собственным сыном!” Мы обе были поражены этим моим “Нет!”, но оно было настолько твердым, что стало понятно: тема закрыта». Через час Саманта позвонила Джесс и извинилась: «Ты права, — сказала она. — Это не мое дело. Ты замечательно справляешься с Билли. Прости меня». Джесс была рада, что смогла противостоять матери, не скатившись при этом к грубости.

Я уверена, что, используя как неистовое, так и нежное самосострадание, мы можем изменить свою жизнь, устранив разбалансированность — причину многих наших страданий. К счастью, самосострадание — не просто абстрактная идея, ему можно научиться. Мы, женщины, можем обрести большую силу и власть, но для этого должны развивать в себе две стороны самосострадания — только так мы справимся с вызовами современного мира. Женщины традиционно стремятся избегать общения с неприятными людьми, а не про­тивостоять им. И все же мы больше не можем оставаться пассивными из страха раскачать лодку. Лодку надо раскачать! И самосострадание — это тот источник суперсилы, из которого мы можем черпать всегда и везде: он скрыт в нас самих. Просто надо помнить, что у нас имеется эта суперсила, и позволить себе ее использовать.


Кристин Нефф
Внутренняя сила. Как заявить о себе во весь голос и научиться отстаивать свои интересы

Показательным в плане усвоения ролевых моделей (и как следствие желаемого гендерного поведения) является то, что некоторые респонденты юноши считают возможным сидеть дома, на содержании жены и иметь условия для самореализации (при этом быть освобожденными и от домашнего труда):

«Я очень даже был бы согласен, для меня главное - это саморазвитие, самосовершенствование, я бы с удовольствием жил с женщиной, которая бы меня содержала. Я бы еще поставил условие, чтобы она выделила мне комнату под библиотеку. Я считаю, женщины очень преувеличивают свои заботы в ведении домашнего хозяйства, для меня это не составляет такого особого труда, я бы с удовольствием сидел дома и занимался домашним хозяйством».

«А почему бы нет? Но, заниматься домашним хозяйством, я не согласен. Если женщина в состоянии содержать меня, то она в состоянии нанять домработницу, которая будет этим заниматься, что же касается воспитания детей, то я бы занимался ребенком, когда захочу, но по большому счету, если женщина может содержать меня и домработницу, то она может нанять и няню».

Ответы респондентов девушек говорят о том, что женщины хотят работать, быть независимыми от мужчин:

«Мне домашнего хозяйства мало. Мне хочется быть так же и социально активной. Я не могу только и делать, что убираться, готовить, стирать и т.д. Я буду чувствовать, что жизнь проходит мимо меня. Мне хочется работать и реализоваться»

«Постоянно сидеть дома я не смогу. Я хочу заниматься любимым делом, ходить на любимую работу, но не забывать о семье. Я не хочу быть зависимой от мужа или от другого мужчины и поэтому лучше буду работать, но при этом и выполнять семейные функции»

«Я вообще не собираюсь ближайшие лет 6-8 замуж, я не согласна ни от кого зависеть, я хочу сама всего добиться в жизни! Быть содержанкой вообще не по мне, да и муж величина порой временная, он может встретить другую женщину, умереть, просто уйти «искать смысл жизни», а я останусь без работы, опыта, денег, уважения к себе? Ведь многие семейные трагедии и начинаются с того, что женщина в угоду мужчине отказывается от карьеры, увлечений, большинства подруг, даже общения с родственниками, а потом получается, что после нескольких лет такой жизни ее шансы на успех в жизни без этого мужчины стремятся к нулю, и он, и она прекрасно это понимают. Мужчина начинает позволять себе многие неблаговидные поступки, вплоть до измены, рукоприкладства и т. д., думая про себя « а куда она денется», а женщина терпит, потому, что думает « куда мне теперь деваться, работу мне теперь уже не найти по специальности, да и кто возьмет меня с ребенком» и т.д. Я хочу сама нести ответственность за свою жизнь и сама себя содержать».

Это свидетельствует, с одной стороны, об усвоенных моделях гендерных отношений в родительской семье (партнерская модель взаимоотношений в семье, доминантно-зависимая модель), с другой - об изменениях гендерных установок молодежи.

При ответе на вопрос «хотели бы вы возрождения патриархальных традиций», многие студентки ответили отрицательно, студенты же не столь были категоричны в своем мнении. Приведем примеры ответов на этот вопрос респондентов-девушек:

«У нас в семье всегда было равноправие и я думаю, что в современном мире это самый лучший вариант отношений, когда все решается сообща и с уважением друг к другу».

«Я за то, чтобы все решалось сообща и во внимание принималось мнение каждого. В нашей семье все решалось коллективно, советуясь и обсуждая проблемы со всеми членами семьи, хотелось, чтобы и в будущем так было».

«Нет, женщины должны иметь права. Я за равноправие, чтобы мужчины выполняли свои роли в обществе, женщины - свои, и между ними было взаимоуважение, понимание, любовь».

«Возрождения патриархальных традиций я не хочу, мужчины не могут властвовать над женщинами только по праву рождения, только потому, что они мужчины. Патриархальный лозунг «да убоится жена мужа своего» кажется мне, по меньшей мере, вредным и глупым. Почему вообще кто-то кого-то должен бояться? Я не думаю, что мужчины умнее, рассудительнее, ответственнее, чем женщины, жизнь убеждает, что как раз наоборот. Мне глубоко симпатичны взгляды феминистского движения, я за равенство прав и возможностей женщин с мужчинами».

«Нет, не хочу. Считаю, что в семье должно быть равноправие. В моей семье все строилось по принципу: «Мужчина - голова, женщина - шея, куда захочет, туда и вертит». Так что хоть и папа имел право решать серьезные вопросы, это всегда происходило с мягкого, незаметного влияния мамы. Она могла сделать как-то так, что вроде бы он принял решение, но именно такое, которое хотелось бы маме».

«Считаю, что должно быть равенство. Каждый должен заниматься тем, что у него лучше получается и чего он больше желает. Но при условии, что такое распределение ролей будет устраивать обоих».

Ответы респондентов-юношей:

«Да, но это не значит эксплуатации женского пола и возвышения мужчины, просто я хочу, чтобы пульт от телевизора и т.п. были у меня в руках».

«Нет, я за равноправие. Люди только тогда счастливы, когда каждый не насилует себя, пытаясь, во что бы то ни стало, угодить партнеру или когда один человек считает себя вправе решать за двоих, «разделять и властвовать», только потому, что он «сильный» мужчина, а она «слабая» женщина».

«Нет, не хочу. Патриархальные традиции ушли в прошлое. Большинство знакомых мне девушек будут против, да и мне никогда не нравились «душечки», чьи интересы сосредоточены только мужем, домом и семьей».

«

Да, хочу. Женщина создана для того, чтобы подчиняться мужчине».

«В какой-то степени да. В общем, я за равноправие, но можно добавить и немного патриархата. Например, при расхождении мнений и с условием, что мое мнение наиболее рационально и разумно, в принципе и хотелось бы решать мне самому, хотя и учитывая интересы других членов семьи».

«Да, т.к. испокон веков мужчина является отцом, главой в доме, обеспечивает материальное благополучие семьи».

«Да, хотел бы возрождения патриархальных традиций, т.к. при патриархате общество идет по более здоровому пути».

Торкунова Ольга Ивановна
Нарративные биографические интервью как метод изучения гендерной социализации и гендерных установок
(2013)

Извините, если вдруг кого, но, по-моему, самоё обсуждение целесообразности пополама в отношениях не имеет вообще никакого смысла - поскольку настоящий пополам заведомо невозможен. Это было мне понятно давно, и я многословно на эту тему спорила, однако на графически, неопровержимо убедительный аргумент наткнулась лишь малое время назад - забыв, каюсь, по дороге автора аргумента, за что прошу прощения. "Всем же ясно," - писал (то есть, конечно, писала) автор, - "что при пополаме никакой межгендерный секс невозможен?" Потому что, действительно, вклад в этот процесс женщины здоровьем, рисками да хотя бы для репутации (регионы Земли-то - разные), возможностью беременности, связанной с обеспечением минимальной безопасности ментальной нагрузкой и прочая - настолько огромны в сравнении с вкладом мужчины (никаким), а перспектива получения удовольствия (для мужчины - автоматического) - настолько туманна, что уравновесить инвестиции не получится вообще никак. К реальному, с учётом всего вышесказанного, пополаму хоть как-то может приблизить ситуацию лишь нерушимый, при прописанной в контракте обязанности мужчины полностью обеспечивать свою женщину и детей от неё брак, да и тот - страшно далёк от истинной биологической справедливости. Поэтому какие пополамы вам, мальчики, оскститесь. Мужчина, разумеется, находится у женщины в заведомом и неоплатном био-социальном долгу, отношения хоть с какой-то претензией на приличие можно начинать лишь из этой ментальной точки - что традиция той или иной формы куртуазности во всех практически культурах подтверждает. И особенно держаться за эту традицию (либо создавать её заново, если одичали) нужно там, где с демографией беда.

Зашёл тут с подругами разговор о сверхъестественном.
Ну, я материалистка, канеш, мне это всё не близко.
Почему же, говорит подруга, я знаю кое-что в будущем?
Потому, что ты умная, говорю.

Мужчины настолько боятся и ненавидят женщин (как всякие угнетатели), что готовы объявлять наш ум чем угодно неестественным, хоть колдовством.

Патриархат говорит: бабы дуры и бабы ведьмы. Что делать умной женщине, которой запрещают ум? - стать «ведьмой».
Мы с детства учимся выдавать результаты ума (которые можно оспорить) за результат предвидения.

Короткая иллюстрация литературными но абсолютно жизненными примерами.

Шерлок Холмс: …у меня есть одно небольшое исследование о влиянии профессии на форму руки…
Общественность: браво, выдающийся мозг!

Анна: Карп, ты на руки его погляди.
Общественность: Ну, что скажешь? Баба - она сердцем чует.


Ольга Рудакова

А вот сам тред:

https://t.me/femlobby/429

Хотя Маркс, будучи защитником «эмансипации женщин» за счет их вовлечения в общественное производство, обычно понимавшееся как промышленный труд, вдохновил несколько поколений социалистов, в 1970‐е годы был открыт другой Маркс – феминистками, которые, восстав против экономической зависимости от мужчин, обратились к его сочинениям в поисках теории, способной объяснить угнетение женщин с классовой точки зрения. Результатом стала теоретическая революция, изменившая и марксизм, и феминизм.

Проведенный Марией-Розой Далла Костой анализ домашнего труда как ключевого элемента производства рабочей силы, включение в работах Сельмы Джеймс домохозяйки в континуум мира пролетариев без заработной платы, которые тем не менее играют существенную роль в накоплении капитала, переопределение ими отношения заработной платы как инструмента натурализации и сокрытия значительных зон эксплуатации – все эти теоретические подвижки и дискуссии, ими порожденные, временами описывались как «дебаты о домашнем труде», которые якобы завязаны исключительно на том, можно ли его считать производительным. Но такая оценка – очень грубое искажение. Раскрытие основополагающего значения неоплачиваемого труда женщин для производства рабочей силы переопределило не только домашний труд, но и природу самого капитализма и борьбы с ним.

Неудивительно, что моментом теоретического прозрения в этом процессе стало Марксово обсуждение «простого воспроизводства». Обнаружение у Маркса аргумента о том, что деятельность, посредством которой воспроизводится рабочая сила, имеет ключевое значение для капиталистического накопления, высветило классовый аспект нашего отказа. Оно показало, что эта презренная работа, которая социалистами всегда принималась за данность и сбрасывалась со счетов, на самом деле оставалась столпом капиталистической организации труда. Это позволило решить проклятый вопрос об отношении между гендером и классом, предоставив нам инструменты концептуализации не только функции семьи, но также и глубины классового антагонизма, лежащего в основании капиталистического общества.

С практической точки зрения утверждалось то, что мы, женщины, не обязаны присоединяться к мужчинам на заводах, чтобы стать частью рабочего класса и участвовать в антикапиталистической борьбе. Мы могли бороться автономно, начав с нашего собственного труда дома, рассматриваемого в качестве «нервного центра» производства рабочей силы. И прежде всего наша борьба должна была вестись против мужчин из наших собственных семей, поскольку благодаря мужской зарплате, браку и идеологии любви капитализм наделил мужчин правом надзирать за нашим неоплачиваемым трудом и командовать им, управляя нашим временем и пространством. Ирония в том, что, несмотря на то, что значение Маркса для феминизма и было тем самым утверждено, наша встреча с марксистским анализом воспроизводства рабочей силы и его освоение также дали нам окончательное подтверждение того, что мы должны были перевернуть Маркса с ног на голову и начать нашу борьбу с той части «социальной фабрики», которую он из своей работы исключил.

Раскрытие фундаментальной роли репродуктивного труда для накопления капитала также поставило вопрос о том, как выглядела бы история капиталистического развития, если посмотреть на нее не с точки зрения формирования наемного пролетариата, а из кухонь и спален, в которых рабочая сила производится денно и нощно поколение за поколением. Необходимость гендерного взгляда на историю капитализма – независимо от «истории женщин» или истории наемного труда – вот что заставило меня и других авторов переосмыслить Марксову теорию первоначального накопления капитала и признать в охоте на ведьм XVI–XVII веков основополагающие моменты обесценивания женского труда и развитие капиталистического полового разделения труда.

В то же время было понято, что, вопреки предсказаниям Маркса, первоначальное накопление стало постоянным процессом, и это позволило поставить под вопрос его концепцию капиталистического развития как необходимого условия построения коммунистического общества. Понимание этого момента подорвало стадийный взгляд Маркса на историю, согласно которому капитализм представляется чистилищем, где мы должны пожить, прежде чем выйти к свободе.


Сильвия Федеричи
Патриархат заработной платы. Заметки о Марксе, гендере и феминизме

#однафеминисткасказала


«Общепринятые» вещи — это навязанные патриархатом вещи. «Общепринятая» оптика — это патриархальная оптика, так как никто не свободна от влияния общества.

Есть только две оптики, патриархальная и фем-оптика, третьего не дано. Опасные практики, каблуки, хиджаб и прочие вещи, навязанные патриархатом, в одобрении феминизма не нуждаются — их уже одобряет патриархат. Бороться за одобрение таких практик — это как выйти на гетеро-парад в борьбе за традиционные ценности.

Первым и самым важным способом привлечения мужчин к гонзо-порнографии является изображение и описание женщины как сексуальный объект, заслуживающий использования и насилия. Для порнографов необходимо уничтожить всё человеческое в женских образах, чтобы зрители могли иметь устойчивые близкие отношениями с реальными женщинами. Несмотря на обесценивание женщин в нашей культуре, мужчины всё равно развивают теплые отношения с матерями, сёстрами, дочерьми, подругами, любовницами и жёнами. Чтобы искоренить любое сочувствие к женщине в порно, ту эмоцию, которая может подорвать весь опыт просмотра, создается совсем другой тип женщин, который не имеет ничего общего со знакомыми и любимыми.

Порнографы используют самый очевидный способ – вербальную сегрегацию подобной группы женщин. В гонзо-порнографии к женщине никогда не обращаются как к личности, её сводят к сексуальному объекту. Но даже этого не достаточно, и её называют грязной, похотливой, мерзкой. Не удивительно, что мы никогда не увидим никаких поцелуев или касаний. Кто захочет целовать грязную, похотливую шлюху?

Секс в порно изображен не просто добровольный – женщина ищет его, потому что ей нравится быть сексуально использованной. Таким образом, зритель перестаёт чувствовать вину, так как может убедить себя, что либо ей совсем не больно, либо она этого хочет.

Процесс дегуманизации группы – это способ узаконить и оправдать жестокость в отношении их отдельных представителей, продюсеры порно его не изобретали. Это проверенный метод применялся многими угнетателями; нацистская пропаганда эффективно превратила евреев в «жидов», расисты определили афроамериканцев как «ниггеров», гомофобы придумали бесчисленное количество названий для геев и лесбиянок, стирая прочь их человечность. А как только она становится невидима, совершать насильственные акты против членов социально порицаемой группы намного легче.

Отсутствие человеческих качеств у женщины в порно приводит к неспособности мужчин замечать всю жестокость полового акта. Я всегда слышу вопрос от мужчин после моего выступления: «Женщинам это нравится, в чём проблема?» Никакого эмпирического доказательства, у них, естественно, нет, только свои наблюдения из порно, на которое они мастурбировали. Когда я спрашивала, будут ли они рады видеть своих жён, девушек, сестёр в такой роли, пытаясь гуманизировать порноактрис, ответом являлось то, что знакомые и любимые женщины отличаются от женщин в порно. Они никогда не «выберут» такую работу. Мужчины думают, что порноактрисы, заглянув однажды на съемку, внезапно поняли, что именно этого они и ждали всю свою жизнь. Вариант, что женщины просто играют роль и вряд ли у них был выбор ввиду отсутствия альтернатив, не рассматривается из-за угрозы разрушения сказочного мира, созданного порнографами и зрителями.


Гэйл Дайнс
Порнолэнд: Как порнография украла нашу сексуальность?

Лет до 32 я постоянно носила высоченные каблуки. Сапоги каблуками 12 сантиметров зимние. 12 сантиметров - осенние. Рабочая обувь. Ровно до того момента пока кость на стопе не вылезла настолько, что мне сказали что убрать её возможно будет только операцией. Думаю что моя межпозвоночная грыжа сейчас с гиперлордозом передают привет пятнадцати годам на каблуках.

И всё это время, с 17 до 32 лет я убеждала всех что мне так удобно. Смотрите, я и бегать так могу! И по песку! И по болоту! Да-да, я ходила через топь на платформах! Я ходила беременная, на каблуках, по затопленному полю. Один раз меня высадили за городом за безбилетный проезд, и я почти 30 километров на каблуках прошла до дома по шоссе.

Отдельная фишка - бежать в длиннополом развевающемся пальто и миниюбке по эскалатору. Чтобы пальто не зажевало, миниюбка не задиралась, ноги не подворачивались, а каблуки не застревали в рифлёных ступенях.

И это всё формат лайт. В хард-формате я бы рассказывала про то что муж меня любит, а он бы меня бил. Рассказывала бы что мне нравится насилие в сексе, потому что ничего кроме него мне не показывали. Рассказывала бы что мне нравится стоять у плиты по 4 часа, потому что меня так воспитали. И общество довольно гладило бы меня по голове. Потому что я бы устраивала его, как и мои каблуки.

И если мы говорим о протесте, то для того чтобы он возник, нужно чтобы у человека возник сперва альтернативный социум. Тот, где не поддерживают калечащие бьюти-практики, например. Потому что мы не выживаем вне социума. И чаще всего, он не возникает, когда вам 18 лет.

Поэтому, когда вы пишите про женщин, что им самим нравится насилие в сексе/бытовое обслуживание/обесценивающие комментарии со стороны мужа/бьюти-практики - помните, что это не так. Это патриархальному обществу они нравятся. Иерархической системе они нравятся. А не женщинам. Я испытала ужас, когда моя дочь начала критиковать грузинскую школу, за то что дети СПОРЯТ С УЧИТЕЛЯМИ. Потому что 6,5 лет в российской хватило для того чтобы привыкнуть к подчинению и насилию как норме.

Один раз я надела красивые осенние ботинки на шпильках с острыми носами. По дороге домой мне стало настолько больно, что я не смогла даже выйти из метро.

Люди, которые постоянно находят женщин, которым "всё нравится" - нам на самом деле вот так! И чем больше женщина говорит что она сама это выбрала - тем меньше у неё опор.


Леда Гарина

#однафеминисткасказала

С одной стороны у нас призывы бросить работу и всё время посвящать детям, потому что в садах и школах плохо и вообще мать должна сама воспитывать, а с другой стороны - никто потом этой матери ничего не должен, ни пенсии, ни содержания на старости лет. А чо, сама же выбрала. Но до этого все её трудами успели попользоваться - и общество, и конкретные люди. Блин, это просто... просто пипа суринамская какая-то получается, а не мать.

- Какие проблемы препятствуют развитию женской журналистики и что доступно большинству для их преодоления?

- Интересы женщин не становятся главной задачей. Из-за отсутствия массовой силы солидарности именно в медиа – среде женщины не всегда могут выполнять свою волю, то есть независимо от непосредственных начальников, руководителей и прочих. Бывает так, женщины – сотрудники очень умные, высокопрофессиональные. Видят, как правильно подать информацию, реализовать проект. Но приходит человек, который выше в должности, как правило, это мужчина... и материал снимается. Я знаю много историй, когда журналистки предлагают очень актуальные социальные темы в защиту женщин, но редакции не выпускают, потому что считают несвоевременным, неинтересным. Объясняют просто: «Это не соберёт аудиторию». Безусловно, есть редакции, где журналистки пытаются отстаивать голос женщин, чтобы гендерная повестка не заканчивалась, но учитывая, что сейчас всё больше сосредоточено на международной политике, наблюдается некий откат назад.

Когда женщина-журналистка стремиться показать с разных сторон гендерный вопрос и получает отказ от редакции – некоторые винят её же саму. Решению проблемы может помочь только хорошее сопротивление со стороны, например, коллектива редакции. Журналистская солидарность, в том числе между женщинами – журналистами, которые сталкиваются с огромным количеством проблем. Иногда это вопрос безопасности и личного выживания, если это командировка. Иногда это трудовые вопросы, когда женщинам предлагается меньшая оплата труда. Известно, что даже женщинам на войне иногда предлагается оплата труда меньше, чем мужчинам. Это, конечно же, и уязвимость, когда женщина становится матерью... и приходится выбирать: или быть матерью, или быть журналистом. Оставаться равной, сталкиваясь с таким выбором, сложно. Но в том-то и задача владельцев СМИ: соблюдать права, не нарушать законы, не дискриминировать женщин по признаку пола. Могу сказать, что, к сожалению, большинство редакций далеки от идеала. Они продолжают в некотором роде дискриминировать женщин по признаку пола, когда те работают и выполняют свой профессиональный долг.


Софья Русова

Во времена Второго интернационала, в 1907 году, Август Бебель развил социалистический анализ угнетения женщин, начатый в «Происхождении семьи» Энгельса, после чего Коммунистическая партия официально выразила поддержку суфражисткам. Анализ Бебеля в первую очередь стремился ассимилировать женщин в экономике, созданной для мужчин без учета специфики женского труда (неоплачиваемый домашний труд, следующий за низкооплачиваемым рабочим днем), а уже во вторую очередь проблематизировал подчиненность женщины в вопросах репродукции и сексуальности. И даже поддержка права женщин на голосование была организована таким образом, чтобы отделить социализм от суфражисток из среднего класса, которых избегали как феминистки, так и обычные сторонники реформ.

Шестьдесят лет спустя «эякулятивная политика» «новых левых» (определение Робин Морган) мало повлияла на коррекцию наследия маскулинного прошлого. Особенно вопиющий пример враждебности левых к феминистской повестке был засвидетельствован в 1969 году на Демонстрации против инаугурации в Вашингтоне, когда речи Мэрилин Уэбб и Суламифь Файерстоун были встречены криками мужчин «Уберите ее со сцены и оттрахайте!». Файерстоун вместе с Эллен Уиллис стремительно основали Редстокингс, одну из первых радикальных феминистских организаций в Соединенных Штатах. Их позиция была исчерпывающе аргументирована в письме для The Guardian: «Левые, идите к черту. Вы можете считать себя пупом земли и дальше. А мы создадим свое собственное движение».

Элизабет Кэди Стэнтон и Лукреция Мотт, в сущности, говорили то же самое мужчинам-аболиционистам в 1840-х, когда им, так же как и другим американкам, разрешили присутствовать в качестве делегатов на Всемирном конвенте против рабства в Лондоне, но запретили участвовать в нем. Разъяренные отношением к себе как ко второму сорту, Стэнтон и Мотт организовали первую конференцию по женским правам, которая состоялась в Сенека Фоллс, Нью-Йорк, в 1848 году.

Безусловно, следует признать факт не только постоянной поддержки в борьбе за женские права со стороны таких активистов движения против рабства, как Фредерик Дуглас, но также то, что многие белые феминистки во время Гражданской войны придерживались расистских взглядов. Тем не менее правда и то, что в годы, предшествовавшие принятию пятнадцатой поправки, многие мужчины с твердой позицией по вопросу расы (включая Дугласа) откладывали работу в интересах как чернокожих, так и белых женщин, ища возможность предоставить черным мужчинам избирательное право и укрепить их положение в обществе другими способами.

Привилегированность чернокожих мужчин продолжала характеризовать антирасистское движение XX века: от бытового сексизма движения за гражданские права, идущего под руку с нормами 1950-х, и до рьяных маскулинных настроений в движении Черной силы, укрепившихся в 1960-х. В качестве иллюстрации можно привести историю о том, как Кейси Хайден и Мэри Кинг выдвинули в 1964 году анонимные обвинения в сексизме в адрес SNCC (Студенческий ненасильственный управляющий комитет), на которые Стоукли Кармайкл ответил печально известной репликой: «В SNCC единственная возможная позиция для женщины – это на спине».

Как мы увидим в главах, посвященных Спайку Ли и Генри Луи Гейтсу-мл., расовая и политическая идентичность черного национализма продолжала ассоциироваться с мужественностью и в антирасистском дискурсе 1990-х, даже в тех случаях, когда на уровне теории утверждалось обратное.


Сьюзан Фрайман
Крутые парни и второй пол

В этом году на русском языке вышел солидный труд американского социолога Рэндалла Коллинза «Насилие: Микросоциологическая теория» (Violence: A Micro-sociological Theory) в отличном переводе Николая Проценко. Поскольку с момента первой публикации в 2008 году книга именитого автора получила уже множество рецензий в лучших международных социологических журналах, включая American Sociological Review, всестороннее внимание и популяризацию в работе других авторов, а также признание в виде премии Американской социологической ассоциации в 2011 году и, более того, содержательное продолжение в следующих книгах Коллинза «Харизма. Микросоциология власти и влияния» (Collins 2020) и «Взрывной конфликт: Временная динамика насилия» (Collins 2022), теперь о ней невозможно писать вне контекста того, «что было дальше».

<...>

Коллинз утверждает, что насилие случается редко и совершается утверждении содержатся сразу два допущения, заслуживающих последовательного и скрупулезного обоснования в анализе. Как объясняет автор, преодоление состояния конфронтации требует дисбаланса эмоциональной энергии (или, по-другому, «асимметрии вовлеченности») между взаимодействующими сторонами. Для малочисленного круга людей, осуществляющих насилие профессионально и не ввиду личных мотивов, дополнительно работают более специфические механизмы, которые Коллинз затрагивает в Главе X («Элита насилия») а для условного большинства он описывает два основных сценария того, чем оборачивается дисбаланс эмоциональной энергии: «наступательная паника» и «нападение на слабого». Первый характерен для тех, кто в большей степени эмоционален и стремительно атакует, поддавшись импульсу. Второй сценарий разворачивается при оценке сил самими участниками как неравных: толпа на одного, взрослый против ребенка и тому подобное. В обоих случаях ключевую роль играет успешное доминирование в пространстве эмоционального внимания агрессора над жертвой. Это достигается вербальными средствами вроде пререканий и бахвальства, причем «слабая» сторона тоже вносит свой вклад, поддаваясь «нытью». Вообще сложно не заметить, как просто — и оттого спорно — Коллинз работает с понятиями «жертвы» и «виктимности»:

Те, кто совершает насилие, чем-то напоминают легендарных вампиров, которым придает поддержку кровь их жертв. Однако вампир от насилия получает кровь, необходимую ему для того, чтобы остаться в живых не потому, что его жертвы — здоровые существа. Он проникает в их вены именно потому, что они являются социально слабыми. Эта метафора одновременно является и шокирующей, и неточной. Перед нами интеракционный симбиоз: тот, кто стал специалистом по насилию, обнаруживает нишу, где наживу может приносить чья-то слабость во взаимодействии.

Если же баланс удерживается, то состояние напряженности/страха сходит на нет во взаимной перепалке, которая, как считает Коллинз, заменяет насильственные действия. В противном случае, то есть по факту реализации насилия, агрессор получает дополнительный прилив энергии, который может ввести его в «туннель насилия». В ряде случаев, которые Коллинз объединяет в главу «Насилие как забава и развлечение», «туннель» превращается в «моральные каникулы».

Также Коллинз рассматривает эффекты, которые производит «аудитория», то есть наблюдатели и свидетели конфронтации: они могут либо вносить свой вклад в эскалацию насилия, подбадривая и поддерживая эмоциональный заряд действующих лиц, либо, наоборот, препятствовать его реализации, удерживая оппонентов в рамках «нормального» социального взаимодействия, в том числе переводя конфронтацию в форму «постановочного насилия», в частности поединка.

Подробное последовательное описание категорий анализа Коллинза приводится в другой свежей рецензии на книгу (Малахов 2025), а квинтэссенция его теории — такая:

Конфронтации вызывают напряженность и страх, которые препятствуют совершению реального насилия; эмоциональная напряженность разрешается насильственной атакой только при наличии слабой жертвы либо в тех случаях, где у конфликта имеются страховочные «костыли» в виде поддержки публики, что позволяет превратить его в постановочный поединок, который ведется в пределах социально устанавливаемых ограничений.

<...>

Пафос теории Коллинза состоит в идее, что насилие идет вразрез с природой взаимодействия и поэтому дается индивидам трудно, а не легко. Тезис этот, однако, не обходится без исключений и уточнений. Коллинз вынужден признать существование так называемой «элиты насилия» — понятие, опять же, привнесенное в качестве готовой категории, нежели выращенное из эмпирических наблюдений. Коллинз признает, но еще не проблематизирует этот аспект в рамках этой книги, однако возвращается к нему в двух последующих: «Харизма» (2020) и «Взрывной конфликт» (2022).

Далее, говоря о ситуациях, в которых условные «обычные люди» преодолевают затруднения в реализации насилия, Коллинз старательно демонстрирует, что в большинстве своем насилие протекает чрезвычайно стремительно и без значительных последствий, потому что, как правило, осуществляется неумело или остается в рамках социального порядка, принимая разнообразные формы вроде бахвальства, демонстрационного жеста и проч. Как соотносится это с историческими свидетельствами и корпусом научной литературы о пытках, геноциде и проч., Коллинз не утруждается прояснить.

Безусловно, эта книга богата любопытными фактами и ценными наблюдениями, что делает ее востребованной в широком кругу читателей, однако в стремлении постичь эту работу как цельную микросоциологическую теорию насилия стоит не поддаваться уверенному стилю Коллинза и оставить за собой право на интерпретацию и объяснение происходящего у нас на глазах.


Полина Чудина
Мимикрия под микросоциологию. Рецензия на книгу: Коллинз Р. (2025) Насилие. Микросоциологическая теория