девочки-девочки за сколько нужно записываться на маникюр укладку
какую лучше помадку в торты класть
уже изобретена водородная бомба вирус Эбола вирус который проникнет на жесткий диск
какую помадку класть "старость" это от слова "страсть"
что делать если люди не любят людей люди не любят себя
люди любят сладкое и пустое
девочки-девочки укладка в песке и глине под маникюром фрагменты кожи
в зрачках невозможность сходства
уже изобретена система чтения мыслей самый лучший порошок чтобы вывести красители крема
самая лучшая жизнь чтоб ни разу не задуматься где мы
девочки-девочки земля холодная не нужно тут лежать вам ведь еще рожать
это укус комариный просто ватку прижать


Ольга Брагина

Семьдесят девятый день

Над полями горячее солнце,
Птичье пенье с доставкой в кровать.
Как же хочется с кем-то поссориться
И руки ему не подавать!

Под каштановым розовым пологом
Или просто в пути - всё равно,
Поругаться по важному поводу:
Про кино, домино и вино.

Приводить аргументы, свирепствовать -
Ох, как ярость пылает в крови! -
А не спрашивать каждого третьего:
- Ты там как? Обнимаю. Живи.

- Обнимаю в ответ. Я по-старому.
Как сама? Удаётся терпеть?
- Устаю вот. Но хватит постанывать,
Тут до наших ли стонов теперь.

Береги себя.
В трубке горячечной
То ли гром, то ли взрывы слышны.

А вино тебя ждёт. Фильмы скачаны.
Мы поссоримся после войны.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #усебудеукраі‌на

Я куплю чеснока, базилика, масла.
Я накрою на стол, я пожарю мяса.
Даже детям сегодня налью вина.
Поторопимся. Завтра была война.
Послезавтра: в ядерной катастрофе
Может сгинуть и стол, и вино, и кофе,
И мои и твои, и чужие дети,
Может дежизнефицироваться планета.
Так что надо сегодня срочно,
Прямо щас, даже не проверяя почту:
Обнимать котов, выпивать текилы,
Целовать детей изо всей-всей силы,
Любоваться кактусом и закатом,
Пока дверь не выломали солдаты,
Пока не самоубилось племя,
Пока пятница - надо посеять семя
Повседневной нормальной привычной жизни:
Позвонить друзьям, всем знакомым свистнуть
Поболтать, пожить, посмеяться, дунуть,
Надо смерти в лицо непременно плюнуть.

Nataly Kulikova

вязальщицы робеспьера
1
5 октября 1789 года
женщины отправились в Версаль
потому что в Париже
закончился хлеб
им было нечем
кормить свои семьи
с этого момента
началась великая
французская революция
2
женщины принимали
активное участие в революции
создавали организации
и выпускали журнал
в 1791 году Олимпия де Гуж
подготовила «Декларацию
прав женщины и гражданки»
парламент не принял
эту декларацию
в 1793 году были закрыты
все женские организации
3 ноября того же года
казнили Олимпию де Гуж
3
фурии гильотины
злобные мегеры
женщины-гарпии
эриннии готовые терзать
врагов революции
или же попросту
les tricoteuses
эти женщины зарабатывали
от 8 до 12 су в день
(это очень мало)
они сидели у гильотины
и вязали на продажу
потому что иначе
им было нечем
кормить свои семьи
они сидели у гильотины
потому что их выгнали
из парламента
потому что они
сделали свое дело
и стали не нужны
они начали революцию
проложили дорогу мужчинам
и на этом все закончилось
им не дали права голоса
и со временем лишили
возможности
даже кричать на галерке
они не могли больше
выражать свое мнение
хотя бы так
и les tricoteuses
сидели у гильотины
и вязали вязали вязали
со злорадством наблюдая
смерть других жертв
внезапно перевернувшейся
сословной пирамиды
эта кровь не принесла никому
ни свободы
ни равенства
ни братства
счастья и облегчения
тоже не принесла
(избирательное право
женщины во Франции
получили только в 1944 году)
и вот иногда я думаю
радовались ли они
точно так же
когда палач поднял
за волосы голову
Олимпии де Гуж
4
мы женщины очень похожи
на вязальщиц робеспьера
мы молчим и улыбаемся
киваем головами
и продолжаем работать
выполнять свои
хозяйственные обязанности
мы молчим и работаем
работаем и молчим
клик-клик-клик
стучат спицы
и в этом звуке
есть даже что-то уютное
тихое домашнее
ничуть не напоминающее
о реве толпы на площадях
и свисте падающего
ножа гильотины
и только там
где-то глубоко внутри
копится копится и копится
чистейшего качества
ненависть

Анна Голубкова

В славном городе Санкт-Петербурге
в пирожковой на Седьмой советской улице
благодарный как я надеюсь читатель
спросил меня почему
мои стихи так отчаянно пессимистичны
полны ожидания войны
пропасти и той бездны
заглядывая в которую сам становишься бездной
ведь я живу в стране
в которой текут молочные реки
точнее реки из пахты
в кисельных берегах
точнее в берегах из манного мусса.

И я оглядываюсь – и в самом деле вижу
это молочное изобилие
и эту розовую манную пену
истекающую из стволов
сорока восьми видов различного вооружения
нацеленного непосредственно на меня.

У меня большой опыт ощущения себя тем
кого приносят на алтарь идеи
великой или ничтожной
например идеи собственного обогащения
идеи равенства или неравенства
я распознаю клеймо
означающее живодерню еще до того
как разожгут костер на котором нагреют железо.

И единственное что остается делать
это нрзбрч мычать в пирожковой
пока мне рот не забил кисель
летящий со скоростью разрывной пули.


Лариса Йоонас

Я — это лица, в которые вглядывалась:
загорелое мамино
над кустом смородины,
бабушка Зоя подставляет густые морщины солнцу,
прабабушка в инвалидном,
укрытая шалью и тенью вишни,
и кто-то ещё
там бежит босиком
со случайным яблоком
и смеётся потом из тех пределов,
о которых не знаю отсюда.


Мария Затонская

слава богу ты жива говорит мне бабушка
вот садись я напекла сладкие оладушки

заварила мятный чай успокойся милая
я проваливаюсь в снег собираюсь с силами

слава богу я дошла памятник некрашеный
небо чистая слеза как живу не спрашивай

я вернусь когда взойдут здесь мускари синие
слава богу их дождусь я ведь тоже сильная


Ирина Гумыркина

ЭКСПОЗИЦИЯ

и чей-то мертвый дед не выдержал и пробил лбом
коллективный колышущийся фотоальбом
и, показывая в сторону людей, за которыми вал
фотопортретов, сказал – этот не воевал!
сорока-ворона заварила страшную кашу,
хлебать – давиться, зачем вам чужие лица, крым вашу..
зачем вы носите нас на палках,
и чья-то баба тоже восстала -
не выносите меня, я устала,
дайте в углу постоять, на чердаке полежать,
дайте зубы разжать.

вы не можете меня помнить, вы можете помянуть,
не тащите меня в эту жуть, в новую путь,
не кричите мне в ухо - оглохла - ура! ура!
я умерла, деды воевали вчера,
в спину стреляли тоже вчера и тоже деды,
не ищите от победы беды..

а толпа беснуется, толпа по-советски орет –
по две в руки не давать, толпа разинула рот,
а во рту черно, как лечили прошлое, так и зубы во рту,
мышьяком съеденную кажет толпа черноту,
не было ничего у людей, каждый был, кто как мог
у кого-то не было пальто, у кого-то сапог,
зато теперь есть праздник вот такой вышины..
что думают об этом мертвые? мертвые не слышны.


Людмила Херсонская

сковырнула с себя россию
отковыряла с себя россию
оторвав от себя россию
оторвав себя от россии

но все равно я из россии
все равно родину не проторчишь
сколько не торчи, сколько не старайся
место рождения советская русь

тебе не стыдно, что ты из россии?
иди, отмойся - ты из россии.
тебе не отмыться, ты из росии
росии россии росссиисис рсрссиисиси

кинула через плечо россию
плюнула раза четыре в россию
постучала на всякий случай три раза
в менструальную кровь окунула россиию

но все равно я из россии
все равно родину не проморгаешь
родина любит и приголубит
и присласакает и прирумянит
сколько не торчи, сколько не старайся

лезет священная наша держава
изо рта буквами лезет держава
по венам бежит доза державы
священной чистейшей сильнейшей державы

а ты откуда? я из россии
путину привет он из росии
тоже вы с ним наверно похожи
режь себя в руку - избавляйся от русской крови

режь себя в ногу - избавляйся от русской крови

режь себя в русскую ногу - избавляйся от русской крови

режь в себе русскую


Динара Расулева
2019

Arbor genealogica

I

прабабка Евдокия белоручка,
одни глаза — берлинская лазурь.
сперва учили, а теперь не учат:
до света разбудили и везут
на досках, на шинелях, без подушки;
молчат соседи, кашляет конвой.
тепло ли тебе, девица, в теплушке?
хорош ли дом железный кочевой?
и привезли, где сразу по колено,
по пояс говорящая вода:
холодный май, большая речка Лена,
кукушкин лён, цветная лебеда.
где заросли ломает ледоходом,
гуляют каторжане, волчья сыть,
земля-зима, мертвецкая свобода,
как будто больше нечего делить.
и незачем в руках носить уголья,
под языком солёные слова.
весна у всех одна.
в лесу и в поле.
земля и воля.
небо и трава.

II

поскользнулась матушка-разиня, оступилась ночью в тростники.
Емельяна-прадеда в корзине доставали из Москвы-реки.
не Голицыно, не Одинцово, солнце воду выпило с лица.
матушкина стать, глаза отцовы, если б помнил маму и отца,
бестолковых Марфу да Ерёму, если бы не застило слезой,
как стояли Малые Вязёмы, вязанны зелёною лозой.
вырос, и по десять на неделе, никогда не скучен и не пьян,
плёл корзины, словно колыбели, сирота плетельщик Емельян.
и росли, под пальцами мешаясь, для лесных нехоженых земель
колыбель черничная большая, малая грибная колыбель.
и качались при заречном свете, и гуляла слава через край,
как в его деревне к малым детям ни волчок не ходит, ни бабай;
как оставил дочери и сыну, чем до самой смерти был богат.
крутит колыбельную корзину по реке летучий вертоград.

III

бабка Людмила гордость забыла,
кашу варила, деток кормила.
этому мало и этому мало —
недодавала, переживала:
как это дождика не было долго?
что ж ты, кормилица синяя Волга?
нет у нас пшёнки, нет у нас манки,
белая марь наша крёстная мамка.
бабка Людмила своих хоронила,
не голосила, не было силы.
не зажилась бы долго на свете,
но охраняли крылатые дети
тонкого тоньше, голы и босы,
зеленоглазы.
беловолосы.

IV

за то, что в родне не имел художников,
дезертиров, священников и зэка,
деда Андрея взяли на должность
смотрителя маяка.

во дворе трава, в огороде овощи,
тянется за просекой хвойный дым.
хорошо живётся ночному сторожу:
позади Сунгуль, впереди Кыштым,
воскресенье, осень, число нечётное,
досыта накормлен, тепло одет.
снится море белое, море чёрное,
да любое море не ближний свет.

а потом, как будто навек обидели,
запил и ругался: не знаю, как
среди бела дня да при всех смотрителях
уронили звёздочку с маяка.

дед Андрей был хороший.
к старости стал сутулиться,
плохо видел, гулял с клюкою, лета не те.
забирал в декабре с продлёнки.
идет по улице —
светится в темноте.

V

отцово наследство — тинктура на кухонной стенке,
подпольная гнутая медь, самодельная муть,
консервная банка, окурки, вчерашние гренки.
ходи во дворе осторожно, не смей никому,
о чём говорили единые в сердце и слухе
на кухне, где чайник сырое тепло бережёт:
о немощной плоти и сорокаградусном духе,
печатной машинке и книге в обложке чужой.
держись в стороне, приучайся молчать и стыдиться
немытых стаканов и ложек, неназванных книг.
но тянется лето, и чайник стоит кипятится,
и сыплется сахар, и камень лежит змеевик.
скучает растянутый шарф в нафталиновой вате,
и нет фотографий, но есть в гардеробе пальто.
как будто не пел марсельезу, не спал на кровати
и полку не вешал. как будто не помнит никто.

VI

так сгинули от маминой руки
под августовским солнцем торопливо
земля-неволя, злые сорняки —
чертополох, осот, крапива.
где время — нет его который год,
где бел наличник и ступеньки стёрты,
где кресло, холодильник и комод
стоят себе, воскресшие из мёртвых.
где ходит, дочерна обожжена,
и сарафан подвязан по колено,
не детский врач, не мама и жена,
но дачница безумная Елена.
где холодно и первая роса,
где под ногами скошено и колко.
и кто глядел — поверил: будет сад.
хотя бы здесь.
хотя бы ненадолго.

VII

я,
обитатель неведомой части суши,
неуказанной части речи,
обнимая воздух и выдыхая дым,
говорю языком человечьим,
птичьим, древесным и травяным.
не привлекался.
не замышлял побега.
не стоял под стрелой.
патрон не скормил костру.
если ослепну —
я не увижу снега.
если оглохну —
ветра не разберу.
я запрещаю
меня называть ничейным.
где бы я ни был — знаю, куда вернусь.
потому что в детском саду
на морозе лизал качели.
и с тех пор запомнил этот язык на вкус.


Екатерина ПЕРЧЕНКОВА

Восемьдесят первый день: колыбельная

Спи, мой малыш, усни,
Здесь, на краю весны,
Здесь, на осколке льда,
Плывущем бог весть куда.

Мир для тебя велик,
Обувь тебе мала.
Время наше болит,
Плохи его дела.

Ты засыпай, ложись,
Глазки скорей закрой.
Пусть тебе снится жизнь,
А не война и кровь.

Снится смешной уют,
Летние кружева.
- Мама, меня убьют,
- Нет, пока я жива.

Слышишь далёкий зов,
Где-то из-под земли?
Это поёт Азов,
Чтобы его спасли.

Слышишь, они поют,
Поют для своих семей.
Нет, тебя не убьют,
Думать о том не смей.

Спи, мой малыш, плыви
В царство весёлых дней.
Метр живой любви,
Шапка густых кудрей.

Спи и расти во сне,
Пока, вопреки весне,
Лысый старый вампир
Уничтожает мир.

Но в нём закипает страх,
Что-то внутри болит.
Звенит у него в ушах
Песня из-под земли.

Жжёт его утюгом,
Бьёт его батогом,
Ведь это поёт любовь,
А с нею он незнаком.

Мир для тебя велик,
Спи, засыпай, малыш,
Время наше болит,
Ты его исцелишь.

Слышишь, гудит прибой,
Нет, тебя не убьют.
Нет, пока я с тобой.
Нет, пока там поют.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #extractionformariupol #extractionazovstal

"гвоздика лежит на коленях чугунного партизана на "Белорусской" - читаю в ленте
"не пишите о том, чего не знаете, - читаю в ленте, - они сами разберутся"
давно российская пропаганда сделала Майдан бранным словом
Светлана Алексиевич уверяет: "нет, у нас не Майдан"
где голос способный докричаться до всего мира, когда нас убивали
когда седьмой год война
голос становится сиплым
у каждого своя жизнь и своя война
война за жизнь
сколько дней мира осталось у нас до начала новой
"я приехал в Минск в 2003-м по делам бизнеса, - читаю в ленте,
партнеры с ужасом сказали мне: "никогда не говори о политике на улице,
на своей кухне можно сколько угодно, но только не в общественном месте"
"в 1999-м я возвращалась с митинга, - читаю в ленте, -
вышла из троллейбуса на остановке, где стояли человек тридцать,
подъехала черная машина, оттуда выскочили пятеро мужчин
и потащили меня в машину, заламывая руки
все, кто стоял на остановке, предусмотрительно отвернулись
только одна старушка, приехавшая из деревни, начала кричать,
что девушку увозят бандиты
нас с бабушкой забрали в СИЗО, потом она вступила в нашу партию"
не нужны им наши советы это не краска на лбу дети давно выросли

Ольга Брагина
2020

я говорю – нет никакого двойного дна,
всё до смешного просто.
стихи не приходят и не выжидают.
их можно вызвать как рвоту,
как наряд полиции или проститутку,
но и это не принесет облегчения –
скорее, неясное отвращение ко всему,
что ты полагал собою.
это и есть моя правда.

всегда есть что-то большее, чем стихи:
смутное ворочающееся чувство,
будто ты здесь совсем не за этим,
а стихи – лишь способ уберечь себя
от единственности происходящего,
от невозможности сделать правильный выбор.

но бывает, что-то опускается по ночам,
и на какое-то мгновение ты думаешь, что это оно и есть –
главное, неподкупное,
голубоватое, мерцающее,
абсолютно необязательное,
потому что никогда не придуманное,
никому не нужное,
одинокое.

и кажется, что жизнь твоя
начинает рваться,
хрустеть под ногами,
отсвечивать серебром и мёдом,
первыми птицами с юга,
вернувшимися так некстати.
ты думаешь, вот оно –
единственно настоящее,
заслуживающее твоего внимания,
оно здесь, оно рядом,
протяни руку, дотронься, ну же…

как вдруг всё рассыпается –
картонное, хлипкое, неумелое,
неинтересное и тупое,
запертое в своей повседневности,
непрекращающейся усталости,
недолеченном гайморите,
праве послать все к черту.

ты лежишь и плывёшь
сквозь странный тягучий сон
по рекам контурной карты,
несмелым пунктирам школьника,
заснувшего над атласом
для седьмого класса
общеобразовательной школы,

и где-то вдалеке мерцает
надоевшая до тошноты
саяно-шушинская гэс,
рыбинское водохранилище, месторождения фосфоритов,
твоё замершее рядом с ничьим желудком
новое стихотворение


Анастасия Бугайчук

мне очень хочется написать такое стихотворение,
которое бы все объяснило.
мне хочется написать стихотворение про то,
что все оказалось невозможным.
пусть на самый короткий миг, но он длится,
и это не списывается со счетов.
про прошлое и будущее предательство,
потому что мы всегда предаём.
может ли хорошая история начинаться с предательства? может.
закончится ли она тем же? не знаю.
по сути, это даже не предательство.
разнонаправленность усилий,
которым не суждено было оказаться совместными.
кривая усмешка создателя.

нужно одно лишь стихотворение
про невозможность сказать:
здесь что-то не так,
слышите, что-то не так, не то.
стихотворение про то, как все заканчивается, не начавшись.
стихотворение про то, что на самом деле нет никакой правды,
а только ветер и попытка задержаться подольше, сделать что-то хорошее,
сделать другого, ну, не счастливым, но каким-то умиротворённым, увиденным в нем самом.

но если что-то и было, то это было давно,
не по эту сторону нарисованного полотна.
жизнь, говорят, так расчётлива, так полна –
ни конца ни края этим ее дарам.
а куда бежать, объясните,
на что закрывать глаза?
я и так зажмурилась – тёплые ото сна
демоны прячутся в дальнем углу прихожей.
фары машин через две дороги,
красные, как цветы,
ползут по стене, когда я встаю закрыть дверь
и ложусь обратно.
это очередные тёмные времена.
какие по очереди?

я не врач и не водитель скорой,
не пилот междугороднего рейса,
не продавец мясного отдела
с руками, жесткими, как наждачная бумага,
но я так же, устав, засыпаю,
прислонившись к стеклу,
и вижу большие сны,
в которых мы все ещё смеёмся
как ни в чем не бывало,
и твоё широкое бледное лицо
смотрит на меня совсем не теми глазами.
я знаю эти глаза
и не понимаю, откуда ты их взяла.
проезжает четвёртая по счету скорая
третий самолёт за полчаса идёт на посадку.
«аэропорт Внуково неподалёку».

какая страшная над всем растёт зима.
как будто есть такое, что не превзойти,
не оправдать, не выкосить,
с собой не унести,
не стребовать, не записать в блокнот.
над всем растет зима,
и вот


Анастасия Бугайчук

Живу как всегда, дел всяких делаю кучу...
А в сердце дыра размером с убитую Бучу.

Иду на балкон курить, щёлкаю зажигалкой,
А в груди дыра размером с разбитый Харьков.

Чищу зубы, спросонья выгляжу глупо,
А в душе дыра размером уже с Мариуполь.

Листаю ютуб, читаю всякую прессу,
А в голове дыра размером со всю Одессу.

Пытаюсь работать, но рисую плохо и криво ...
В организме сквозная дыра размером с Киев.

Дыра на вылет, дыра на просвет, рваная рана,
А выстрелы все летят, и летят с экрана.

Надо собраться бы, и написать картину.
Но вместо меня дыра размером со всю Украину...


Наталия Куликова

что нового, смотрят, как на зверят
в зоопарке, показывают пальцами, говорят,
снимают на камеру, вот тут страдают они,
вот тут без воды и света проводят дни,
тут хоронят близких, там заходят в подвал,
здесь прилетает даже тем, кто не воевал.
а это страдает мирняк, слово какое, мирняк,
собирательное, безликое, как на клумбе сорняк,
как что-то нечеловеческое, что можно жечь, убивать,
пугать, обстреливать, спать мирняку не давать,
что нового, смотрят, как страдают люди в моей стране,
до этого мирной, ныне - с пришедшей извне
войной, измученные сиренами, суетой,
смотрят, как они выживают -
любопытствующий взгляд, пустой.
кому-то жалко, кому-то не жалко вообще,
кто-то думает, поделом, думает о борще,
ложится спать, у него не стреляют, у него тишина за окном,
его пока не бомбит плешивый ранимый гном,
его черед не настал, он в зрительские ряды
записан, он - воевалидеды,
он честный невысовывающийся крымнаш,
он потенциально - слово новое - карандаш .
его детей не снимают на камеру, как уезжали с котом
подмышкой, думали, вернутся потом,
его дети не плакали, не боялись улиц своих,
что нового, что захочет кремлёвский псих.


Людмила Херсонская

Усталость слышит красоту. Вниманье дышит, в нём растут сон-трАвы — сны травы, их шёпот, щёкот различай, невинность луга, неба чай — зелёный, белый — целый чан, предлинный ливня дивный час, счастливое сейчас. Есть у меня китайский таз, которому почти сто лет, как солнце блёклый жёлтый свет, на дне которого поля, две ржавых дырки и земля далёких вечных гор. Китайский лев десятки лет хранит обрывки изолент. Нальёшь туда горячих вод — и вот волна, как дрожь, идёт, тогда на дне его цветёт волшебный розовый миндаль, отбитая эмаль. Помятый тазик для посуд, на дне которого приют, уют ржавеющих миров, соцветия даров. Побитый тазик для утрат, внутри которого дымят дымы домов, дымы умов, сквозной весны покров. Он хлам. Он храм. И по краям, и по углям, и по огням почти невидимой земли танцуют журавли. Перекати-поводырям апреля нужен сладкий звук и абсолютный дух. Когда их слух услышит нас? В кладовке ждёт китайский таз, мы нарисованы на дне, прислонены к стене. Мы ожидаем в тайнике, когда, смешавшись налегке, вода, и грязь, и сон, и сор откроют наш простор, когда, смутившись, страсть, и жесть, и пыль, и соль — вся эта смесь — нам скажут всё как есть.

И нас отмоют — а потом оставят всё как есть.


Екатерина Боярских

Восемьдесят третий день: волонтёры

Ты говоришь на датском.
Я говорю на детском.
Он говорит на польском.
Ты говоришь: "не дайся".
Я говорю: "надейся".
Он говорит: "не бойся".

Мы говорим на русском.
Розовым свет окрашен,
Птицы на колокольнях.
Ты говоришь: "мне грустно".
Я говорю: "мне страшно".
Он говорит: "мне больно".

Нам говорят: "а если"
Нам говорят: "а может"
Нам говорят: "а как же"
Ты говоришь: "на месте"
Я говорю: "поможем"
Он говорит: "покажем"

Ты говоришь на датском,
Я говорю на детском,
Он говорит на польском.
Как и куда податься.
Где и во что одеться,
Не опоздать на поезд.

Нам говорят "с Павлушей"
Нам говорят "с собакой"
Нам говорят "без брата"
Нам говорят "послушай"
Нам говорят "однако"
Нам говорят "обратно".

Мы говорим: "конечно"
Мы говорим: "а дочка"
Мы говорим: "потом как"
Мы говорим на нежном.
Мы говорим на точном.
Мы говорим на громком.

Как бы нам всем обняться.
Выдохнуть, оглядеться.
Снова пора на пост нам.

Ты говоришь на датском.
Я говорю на детском.
Он говорит на польском.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #усебудеукраїна

В темнейшие, темнеменьшие времена,
Все то, что ты можешь думать: война, война.
Все то, что ты можешь делать… да ни хрена.

На случай обстрела – полезней мешок с песком,
Чем тело мое с коснеющим языком,
Который уже не мелет ни на каком.

Родимая речь, все та же (не та, не та),
Роднит нас не больше пены у края рта,
Наличия пальцев, наличия живота.

Привычная, присосавшаяся как клещ,
Ты лучше бы стала невнятная немтыречь,
Чем биться в ушах: стреляй, убивай, калечь.

Шуршала бы ты не громче золы в костре,
Дождя по оконной бреши, дверной дыре,
Травы на сожженном во имя твое дворе.


Лена Берсон

Дом


никто не бросает дом
пока тот не становится пастью акулы
ты только тогда бежишь к границе
когда бежит весь твой родной город

и вот тебя обгоняют соседи с кровавой одышкой в горле
а мальчик из твоей школы
который жарко целовал тебя за ржавым консервным заводом
держит автомат больше своего тела
ты только тогда бросаешь свой дом
когда дом не позволяет тебе остаться.

никто не бросает дом пока тот не кидается вдогонку
почвой не горит под ногами
кровью не закипает в желудке
тебе бы в голову не пришло бежать отсюда
если бы лезвием не выжигали угрозы

на твоей шее
и даже если ты мешаешь гимн
со своим дыханием
только когда ты рвешь паспорт в туалете аэропорта
оплакивая каждый проглоченный обрывок
становится ясно
ты не вернешься домой.

тебе необходимо понять,
что никто не сажает своих детей в лодку
если только море не безопасней суши
никто не стирает до мяса свои ладони
цепляясь под поездом
между вагонами
никто не проводит в брюхе грузовика дни и ночи
питаясь на грязных газетах если только все километры
не значат больше, чем просто поездка.
никто не ползает под колючей проволокой
никто не хочет, чтоб его били
или жалели

никто не выбирает лагерь беженцев
или раздеваться при обыске
после которого ещё долго чешется тело
никто не выбирает тюрьму,
которая безопасней
чем полыхающий город,
и ночной визит тюремщика
все равно лучше
чем целый грузовик с мужчинами
которые все до единого выглядят как твой отец
никто не вытерпит этого
никто не вынесет этого
ни у кого нет такой прочной кожи

эти
вы
черные
валите домой
беженцы
грязные эмигранты
соискатели убежища
сосущие нашу родину
нигеры с распущенными руками
воняете тут чужим
диким запахом
напортачили у себя дома, а теперь хотите
напортачить у нас
их слова
ненавистные взгляды
не ранят тебя
может быть потому, что пинок приятней
чем заживо оторванная конечность

или потому что слова нежнее
чем четырнадцать мужчин
у тебя между ногами
или оскорбления
глотаются легче
чем щебень
чем кости
чем тело твоего ребёнка
разорванное на кусочки.
я очень хочу вернуться
но дом теперь пасть акулы
дом дуло автомата
и никто не оставляет дома
пока дом не погонит до берега
пока дом не скажет
бежать быстрее
сбросить свою одежду
переползти пустыню
перейти вброд океаны
тонуть
спасаться
голодать
умолять
забыть о гордости
выжить тебе важнее

никто не бросает дом пока тот не начнёт шептать
задыхаясь в твое ухо
уходи,
беги от меня сейчас же
я не знаю, во что превратился
но я знаю, что где угодно,
безопаснее чем здесь.


Варсан Шайр
Перевод: Евгения Некрасова.