«Мой не такой» как социально-психологический феномен адаптации в патриархате

В любом обсуждении какой-либо злободневной темы, будь то разнообразное насилие по отношению к женщинам, неравномерное распределение репродуктивного, то есть бесплатного, труда и даже под полными боли и страдания личными рассказами женщин всегда отыщется та, кто выступит со знаменем, на котором пылающими буквами горит: «Мой не такой». Иногда это заявление сопровождается советами женщинам, как правильно обращаться с мужчинами, чтобы те вели себя как-то иначе. Иногда защитницы начинают говорить об общечеловеческих интересах и что «не все мужчины такие», как описано в посте. А иногда просто звучит контрольный выстрел: «С настоящей женщиной так никогда не поступит настоящий мужчина!» И на этом, в целом, становится понятно, что любые логические доводы бессильны прорвать паутину когнитивных искажений и психологических защит.

Такая женщина живёт в своём мире, где стать настоящей, видимо сейчас она поддельная какая-то — главная задача женщины, что магическим образом решит все остальные и её, и общечеловеческие проблемы. А не выходит, так плохо старалась, значит, сама виновата. Ведь плохое случается лишь с ненастоящими женщинами, какими-то другими, заслужившим это. Любые доводы, что мужчины ведут себя так, как отражено в печальной статистике просто потому, что могут и хотят, не находят понимания. Нет, мой не такой. Он не может. Не может мочь и не может хотеть. Да, я уверена.

Когда я слышу, что «мой не такой», то испытываю сложные эмоции. И первый вопрос, на который очень хочу получить ответ, звучит так: «Зачем?» Зачем так хочется рассказать остальным, что тебе повезло больше, а они просто неправильно выбирали? Выбрали неправильную семью, в конце концов, для рождения, социальный слой, социальное окружение. Выбрали неправильного мужа, который, как только семья встречается с трудностями, так сразу «рекламная акция закончилась» и реальная жизнь началась. Выбрали неправильных родственников, коллег по работе, попутчиков в транспорте, соседей по подъезду.

И я сама себе отвечаю. Потому что очень хочется себя убедить в этом. У меня такого нет. Мне повезло. Я в безопасности. И ещё раз убедить себя в этом. И ещё. Потому что где-то очень глубоко грызёт червячок сомнений, а может это уже и не червячок вовсе, а настоящее драконище. И это драконище регулярно пожирает или просто уничтожает огнём что-то очень живое в собственной душе. Кому же приятно наблюдать пепелище или открытые раны своей души? Нет, пожалуй, стоит запереть эти пространства подальше, там, где никто их не увидит, даже сама женщина.

И бывает и совсем с другой стороны подвох, откуда не ждёшь. Когда основные конфликты внутри и снаружи уже разрешены, когда женщина вполне самостоятельна и самодостаточна, когда уже нет необходимости убеждать себя в том, что «был бы милый рядом», во весь рост может встать вопрос самоидентификации. Как я определяю себя? Какие категории являются частью меня?

И тут, сюрприз, зачастую оказывается, что одна из самоидентификаций женщины — наличие рядом не абы какого, а именно «не такого» мужчины. Женская гендерная социализация предписывает идентификацию себя посредством «качественного» (или уж какого повезёт) мужчины рядом. Эта неразрывность с мужским образом, пусть даже внутри собственной личности, играет злую шутку с женщинами, делая крайне сложным процесс построения, присвоения себе субъектности, ведь женщина продолжает смотреть на себя глазами мужчины.

В чём же подвох, спросите вы? Да в том, что смотреть на идеализированного персонажа своей сказки, конечно, приятно, но не всегда разумно, а иногда просто не безопасно. Реальные люди не всегда вызывают восторг, согласна. Видеть реальных людей, слегка или довольно сильно покалеченных гендерной социализацией, бывает не очень приятно, но что поделать, других пока не выросло.


Лариса Суслова

Если мы носим в себе стойкие идеологические убеждения, не осознавая их в полной мере и не давая им явных определений, то как мы выясним, что они такое? Во-первых, необходимо заметить, какие ассоциации и диссоциации связаны с нашим идеологическим лексиконом; во-вторых, проанализировать идеологические убеждения, лежащие в основе наших аргументов, путём исследования их глубокой структуры. Так сказать, нужно поднять капот и посмотреть на механизм внутри.

Наша вера зачастую является побочным продуктом действия языка: мы отождествляем себя с той или иной историей, или поддаёмся влиянию определённой метафоры, или незаметно для себя позволяем идеологии затуманить наш разум, хотя я не отрицаю, что мы придумываем аргументы. Придумываем. Аргументы. Но в их основе зачастую лежит не то, что мы думаем. Мы считаем, что приводим аргументы, отстаивая или отвергая конкретную инициативу или комплекс мер, а на самом деле мы защищаем или критикуем скрытую идеологию. Мы редко осознаём, что в основе наших аргументов лежит невидимая глазу идеология, которая определяет нашу точку зрения на самые серьёзные общественные вопросы.

<...>

Самое интересное в структуре повседневных рассуждений – это то, как они отражают скрытые идеологические предположения, которые мы не осознаём. Часто глобальная структура или система идеологии проявляет себя именно так в наших повседневных рассуждениях и мнениях. Мы можем изучить псевдологическую форму аргументов, которые люди приводят в каждодневных спорах, чтобы обнаружить скрытые идеологии. Изучение аргументов таким образом показывает, что часто наши разногласия по одной теме касаются совсем другой.

<...>

когда люди говорят об однополых браках: «Моя вера учит меня, что брак заключается между одним мужчиной и одной женщиной, поэтому я против однополых браков», – они подразумевают, что доказательства, даваемые их верой, являются легитимным обоснованием их утверждения о законодательстве в области однополых браков. Если рассмотреть ситуацию шире, они подразумевают, что их религиозные убеждения являются серьёзной основой для установления законов общества. Элизабет Уоррен так ответила на подобный аргумент: «Так женитесь на одной женщине. Я не против. При условии, что сможете её найти».

Да, она пошутила, и её ответ был основан на ином идеологическом предположении. Используя то же самое доказательство – «Ваша вера учит вас, что брак заключается между одним мужчиной и одной женщиной», – она поддержала утверждение другого рода: «Так женитесь на одной женщине». Уоррен обличила скрытую идеологию: на основе религиозных убеждений можно и нужно базировать законы общества. Она, напротив, показала, что религиозные убеждения являются правильной основой для собственных решений и личного жизненного выбора, но не для коллективных, светских законов общества.

На первый взгляд спор был об однополых браках. Однако под поверхностью скрывалось противостояние между двумя важнейшими принципами: религиозная вера должна диктовать законы общества и религиозная вера может диктовать только личный выбор человека. Более фундаментальный вопрос заключается в том, является религия частным или общественным явлением, должны законы общества основываться на религии или, наоборот, на «общественном договоре», общем благе и консенсусе, независимо от личных религиозных убеждений человека. Что определяет законы общества – религиозная система или общее благо? Как закон связан с религией? Должен ли закон защищать право людей исповедовать свою религию? Или он должен воплощать религиозные нормы? Должен ли закон защищать личную свободу отправлять религиозные обряды или же определённая религия должна быть навязана в качестве нормы всему обществу? Что произойдёт со свободой вероисповедания, если нормы одной религии будут навязаны в качестве норм, регулирующих все другие религии? Выявление скрытых идеологических убеждений, лежащих в основе спора, ведёт к неожиданным открытиям. Что произойдёт, если мы начнём обсуждать эти вопросы до того, как станем спорить из-за поверхностных проблем?

Глубинные идеологические предположения повсюду! Они скрываются везде, где люди используют доказательства, чтобы обосновать свои утверждения.


Робин Римз
Искусство обмана в современном мире. Риторика влияния

В обществе, где собственность является главной категорией, она определяет не только структуру языка, фокусируя его на актах обладания (начиная с буквального смысла, заканчивая переносными – например, в сексуальных контекстах или в ругательствах), но и вообще все сферы бытия человека, пронизывая их как вирус. Именно поэтому эстетическое сегодня также фундировано в рамках категории собственности.

Это выражается двояко. С одной стороны, в капиталистическом мышлении степень красоты прямо пропорциональна стоимости вещи. «Красиво то, что дорого» – распространённый взгляд на красоту. Яркий тому пример – типичная российская свадьба, влетающая в серьёзную копеечку всей семье, – в среднем около 200 тысяч рублей. На эти деньги можно было бы позволить себе многое. Но в жизни хотя бы один раз должно быть «красиво». И красивая невеста. Поэтому рациональное отступает на второй план, а на первый выходят платья за десятки тысяч, банты для скатертей ресторана и лимузина, а также прочие формы одиночества, не научившегося разглядеть красоту вне системы товаров и услуг. Девушки из глубинки рассказывали мне, как в провинциальных городках России часто подолгу копят деньги на то, чтобы поехать в город и купить на них две или три брендовых вещи, стоящие фантастически дорого (на эти деньги вполне можно было бы полноценно одеться и ещё осталось бы на жизнь). Вернувшись, покупатели продолжают влачить полунищенское существование, зато теперь – как обладатели красоты. При этом они, должно быть, знают, что даже купленный задорого «бренд» – скорее всего, подделка. Но он греет. От него в душе поселяется маленькое «красиво», которым ты можешь в своё удовольствие обладать.

<...>

Наоми Кляйн метко и исчерпывающе описала этот феномен в своём бестселлере «No Logo: Люди против брендов», где привела в качестве примера, среди прочего, нищих детей в чёрных кварталах Америки, которые живут в тотальной нищете, но готовы убить за брендовые кроссовки, и часто тратят на них все сбережения своих бедных семей.

<...>

Там, где бедность позиционируется в идеологическом и экономическом контексте как порок и свидетельство провала всего жизненного проекта, единственная возможность пережить объективную невозможность преодоления существующих социально-экономических условий своей жизни – опровергать их в подобных эстетических практиках. Как в случае с дороговизной, так и в случае с её имитацией мы вновь сталкиваемся с отчуждённой красотой, восприятие которой делается невозможным за счёт опосредованности категориальным рядом собственности-стоимости. В этой ситуации красота фактически не воспринимается, но эмоциональное удовлетворение от этого «кота в мешке» всё же наступает, если выполнены условия собственности-стоимости. Иными словами, информация о наличии красоты поступает непосредственно в сознание субъекта механически, на уровне причинно-следственных связей – без его экзистенциальной вовлечённости в самостоятельное распознавание красоты или её переживание. Нечто похожее происходит и в высших слоях общества, для которых, наоборот, единственным способом избежать осознания своего реального экзистенциального провала является имитация полноценного бытия через обладание вещами, которое в существующей идеологической и экономической системе рассматривается как свидетельство несомненной состоятельности твоего жизненного проекта. Где есть деньги, там есть красивые машины и красивые вещи, а значит, красивая жизнь. Об этом знают и бедные, и богатые – по разные стороны баррикад.

<...>

В условиях капитализма тело отчуждено от самого человека и неизбежно воспринимается как ресурс, позволяющий претендовать на власть, уважение, безбедное существование и так далее. На практике это выражается, например, в формировании в обществе так называемого «мифа о красоте», который подробно описала Наоми Вульф. Суть его состоит в том, что транснациональные корпорации формируют заведомо недостижимый идеал тела (с помощью фотомоделей, фотошопа и т. д.) – для того, чтобы люди вкладывали как можно больше средств в его достижение, и испытывали муки совести в случае полного ему несоответствия. А также ранжировали бы друг друга по «качеству соответствия», что весьма усложняет коммуникацию, в том числе, гендерную, и формирует тоталитарную эстетическую нормативность, несоответствие которой пугает всех, грозя как социальным, так и сексуальным остракизмом. В итоге люди – подобно вещам – оцениваются не только и не столько как красивые и некрасивые, но, скорее, как качественные и некачественные. А здесь мы снова оказываемся в точке, где красота воспринимается только в корреляции с «престижем».


Мария Рахманинова
Любовь и власть в левом гендерном дискурсе

Если среди населения значительная доля безработных исчезает из учета, будто их вообще не существует, то оставшаяся доля занятых будет выглядеть пропорционально больше. В таких условиях не существует армии безработных, о которой следовало бы беспокоиться, и конец труда не кажется неминуемым. Напротив, полная занятость выглядит как вполне достижимая цель государственной политики — и тем самым поддерживается миф о труде и заработной плате как краеугольном камне хорошей жизни.

В Соединенных Штатах, например, официальное число безработных держится ниже 4%, создавая иллюзию почти полностью занятого населения. Однако этот показатель учитывает только тех, кто имеет возможность искать работу и фактически этим занимается. Или, по крайней мере, заявляет об этом. Он полностью игнорирует коэффициент занятости среди всего трудоспособного населения, который включает всех, кто достиг трудоспособного возраста. Согласно данным Международной организации труда и Всемирного банка, этот коэффициент в настоящее время составляет 59%, что означает, что около 41% взрослых американцев, чьи социологические характеристики весьма предсказуемы, не имеют оплачиваемой работы. Общемировой показатель, также весьма высокий и составляющий 58,32%, мало чем отличается от американского, а в Европейском союзе он еще хуже — всего 54%.

Та же ситуация наблюдается и в Великобритании, где уровень безработицы значительно выше официальных данных; текущий коэффициент занятости населения там составляет 60%. Экономист Дэвид Бланшфлауэр отмечает: «Экономические показатели не учитывают» огромное число людей, которые радикально «недозаняты или полностью отказались от попыток найти работу». Удивительно, но 55% всех рабочих мест, созданных с 2008 года, предполагают лишь частичную занятость. Так называемые «нестандартные» работники — те, кто трудится в режиме почасовой оплаты, частичной занятости или с нулевыми контрактами, — составляют 39% всей рабочей силы Европейского союза; в Соединенных Штатах доля людей, занятых в сфере «альтернативной работы», также резко возросла между 2005 и 2015 годами, достигнув 94% от всех новых рабочих мест, созданных за этот период.

При этом стандартные показатели в Европе и Америке учитывают всех этих людей как трудоустроенных. Они включают в себя любого человека, который выполнял оплачиваемую работу хотя бы в течение одного часа в неделю, что значительно завышает статистику занятости. Более того, добавляет Бланшфлауэр, в последние годы заработные платы «падали сильнее, чем было когда-либо зафиксировано в письменной истории», подчеркивая значительный разрыв между наличием работы и возможностью достойного существования.

Согласно данным Investopedia, средний работник в Лондоне нуждается в 1,6 рабочих мест, чтобы минимально выживать. В Нью-Йорке это число еще выше; бастующие учителя в Канзасе недавно заявили, что им необходимо три работы, чтобы свести концы с концами. Самозанятые, чьи показатели поддерживают миф о «благоприятной ситуации с занятостью», зарабатывают еще меньше, чем те, кто работает по найму.

Это еще один пример сокрытия реального положения современного труда, его структурной демографии за оккультной игрой цифр, заставляющих явления появляться по мере их исчезновения. Подобные истории можно рассказать о многих других государствах. В этом смысле реальные показатели из стран Глобального Севера, какими бы они ни были, все больше приближаются к показателям Юга.


Комарофф Дж., Комарофф Дж. (2025)
После труда

#однафеминисткасказала


Как достаточно сепарированная от мужчин женщина могу сказать, что замужние женщины и матери очень нужны нам в радфеме, чтоб не отрываться от реальности. Считаю, что когда какую-то группу женщин исключают не по взглядам, а по признаку сепарации/наличия детей/здоровью/ресурсу итд - на эту группу женщин затем закономерно направляется неотрефлексированная мизогиния. Радикальный феминизм - это социально-политическое движение, объединяющее женщин с определенными взглядами.

Матери-одиночки - нормативно зафиксированная Указом от 8 июля 1944 г. категория женщин - была неотъемлемой частью советской повседневности. В советском законодательстве 1950-1960 гг. фиксировалось неравноправие женского и мужского родительства, когда женщина признавалась матерью по факту рождения ребенка, а мужчина становился отцом лишь после формально зарегистрированного брака.

Согласно нормативным актам, действовавшим до 1969 г., матерью-одиночкой являлась незамужняя женщина с ребенком, которая имела право на социальную и материальную поддержку со стороны государства. Однако бытовавшие в обществе варианты употребления в речи этого понятия разительно отличались друг от друга по значению. Матерями-одиночками называли несколько категорий женщин с детьми, с совершенно непохожей судьбой и с разным опытом семейных отношений.

<...>

В советском законодательстве до 1944 г. понятие «алименты» не связывалось с отцами, а матери-одиночки не фиксировались как отдельная правовая категория. Так, в 1924 г. в статье 165а Уголовного кодекса наказание родителей за оставление детей без поддержки не было ген-дерно дифференцированным: «Неплатеж алиментов (средств на содержание детей) и вообще оставление родителями несовершеннолетних детей без надлежащей поддержки карается принудительными работами или лишением свободы до шести месяцев или штрафом до пятисот рублей». Согласно законодательству 1920-х гг., родители в равной степени несли ответственность за ребенка, алименты понимались как «деньги на содержание детей», которые в зависимости от ситуации выплачивались или матерью, или отцом. Однако, с точки зрения правоприменения, всем было очевидно, что дети будут оставаться с матерью, а мужчина будет осуществлять экономическую поддержку

Следующим шагом советского законодательства стало право незамужних женщин устанавливать отцовство в суде и привлекать к ответственности мужчину, являющегося отцом ребенка. В Семейном кодексе 1926 г. был прописан следующий порядок: «Если суд признает, что отцом ребенка является лицо, указанное в заявлении., он выносит об этом постановление и налагает на отца обязанность участвовать в расходах, связанных с беременностью, родами, рождением и содержанием ребенка, а равно и матери ребенка в течение ее беременности и шестимесячного срока после родов».

Женщина, не состоящая в браке, но являющаяся матерью (или готовящаяся ею стать), не называлась матерью-одиночкой, возможно, потому, что она была вправе заявить об отце ребенка и потребовать участия «в расходах, связанных с беременностью, родами, рождением и содержанием ребенка» (Там же). Деторождение являлось сферой ответственности женщины, которая могла обратиться в суд за установлением отцовства, но могла и не обращаться. У женщин в данном случае имелась презумпция правоты и возможность решать вопрос об отцовстве для ребенка: «Если заявление делается матерью, то она обязана указать имя и фамилию отца или же заявить о том, что не может или не хочет дать требуемых сведений». Государство в данном случае выступало посредником и третейским судьей в разрешении спорной ситуации между женщиной и мужчиной: оно могло привлечь к ответственности отца ребенка, однако никаких выплат от государства женщина в данном случае не получала. Что касается мужчин, то они имели право оспорить свое отцовство, но, в отличие от женщин, у них была «презумпция виновности»: они должны были доказывать, что не являются причастными к рождению ребенка. В случае, если отцовство признавалось самим мужчиной или устанавливалось в суде, мужчина был обязан обеспечивать мать и ребенка.

Для эпохи 1920-х гг. были характерны эксперименты в области брачно-семейных норм, в том числе и в законодательстве. Идеологи и юристы верили в то, что идеальной формой брака является союз свободной женщины и свободного мужчины, не обремененных бытовыми обязанностями. Семья как домохозяйство воспринималась в качестве «буржуазного пережитка», а воспитание детей, согласно представлениям 1920-х гг., должно было стать делом общественным, а не частным.

В 1930-е гг. произошел официальный пересмотр идей 1920-х гг., и семья стала инструментом государственного контроля над сексуальностью людей и средством для решения ряда экономических и социальных проблем. Пронаталистская политика советского государства 1930-х гг. была нацелена на укрепление репродуктивной функции семьи, поэтому на советскую женщину возлагалась двойная нагрузка: помимо трудовой обязанности, рождение и воспитание детей стало ее гражданским долгом.


Воронова Е.А.
Охотница за алиментами или жертва мужчин: мать-одиночка как категория советской повседневности в 1950‒1960-е годы

Основные социально-политические публикации по проблемам старения часто представляют людей старшего поколения как бесполых и нуждающихся в уходе, независимо от того, пожилой человек или старый. И это несмотря на обширные исследования ученых – приверженцев феминизма, которые оспаривают прежние взгляды на старшее поколение как гомогенное, а также констатируют различия, связанные с полом, классом, расой, национальностью и сексуальной жизнью.

В то же время, политики и аналитики в основном озабочены социальными проблемами, связанными со старением населения. Подавляющее большинство людей старшего возраста, которые «нуждаются в уходе» и, соответственно, рассматриваются как «бремя» для родственников или для государства, составляют женщины, в основном вдовы.

<...>

Почти во всех странах мира женщины живут дольше мужчин. Влияние пола на продолжительность жизни имеет разный диапазон: например, в России и некоторых странах Восточной Европы женщины живут в среднем на 12 лет дольше мужчин, в то время как в Индии, Бангладеш и Алжире эта разница составляет всего 1-2 года. Высокие или «привычные» гендерные различия в продолжительности жизни можно обнаружить в большинстве европейских и других развитых стран, где женщины живут в среднем на 4-7 лет дольше, чем мужчины.

Тем не менее, существуют весомые отличия, например, разница в средней продолжительности жизни мужчин и женщин во Франции и Японии составляет 6,8 лет, а в Великобритании — 4,2 года. Многие страны испытывают снижение феминизации старости из-за стойкого улучшения показателей мужской смертности, что происходит в Великобритании в последние 30 лет. Некоторые развивающиеся страны, например, Бразилия, показывают значительную гендерную разницу (7,6 лет) в средней продолжительности жизни, а многие развивающиеся страны имеют показатели гендерных различий, сопоставимые с показателями в западных странах, как, например, Чили или Сингапур (5,6 и 4,9 лет соответственно).

Гендерные различия в смертности варьируются между обществами по ряду причин, включая разницу между ролями мужчины и женщины в оплачиваемой занятости (например, опасности, профессиональные риски и стрессы, связанные с трудовой деятельностью), мужской и женский образы жизни и поведение, сопряженное с риском (мужчины ведут более «рискованный» образ жизни, вызванный курением, употреблением алкоголя, автомобильными происшествиями), а также культурные роли и ценности женщин в сравнении с мужчинами.

Равенство полов приводит к увеличению числа женщин, перенимающих на себя «мужские» роли на рабочих местах, имеющих аналогичные уровни «рискованного» поведения, что в будущем с высокой долей вероятности приведет к снижению разницы в средней продолжительности жизни между мужчинами и женщинами.

Страны, где показатели смертности (и ожидаемой продолжительности жизни) не имеют чёткой гендерной специфики, такие, как Индия и Бангладеш, вероятно, являются странами, в которых женщины обладают низким социальным статусом, испытывают недостаток в питании, ограничены в доступе к медицинскому обслуживанию, переживают частые роды, и имеют высокий уровень материнской смертности.

Гендерные различия в средней продолжительности жизни, вероятно, ниже в обществах, где больше ценятся мальчики и мужчины, нежели девочки и женщины. В таких обществах по мере уменьшения показа- телей материнской смертности, а также появления равной культурной значимости обоих полов, будут увеличиваться гендерные различия в ожидаемой продолжительности жизни.


Сара Арбер
Старение и гендер в глобальном контексте: роль семейного статуса

Заискивание — это одна из естественных, непроизвольных психологических реакций в опасной ситуации. Оно направлено на то, чтобы создать, восстановить или сохранить чувство спокойствия, нормальности и безопасности в опасных, токсичных, тиранических или взрывных отношениях.

Люди, практикующие заискивание, крайне осторожны, чтобы не сказать и не сделать ничего, что может расстроить или бросить вызов человеку, которого они пытаются утихомирить. Часто у них возникает ощущение, что они несут ответственность за чужое эмоциональное состояние, в первую очередь, за состояние человека (или группы людей), которого они боятся.

Угождение и забота о потребностях абьюзера в данном случае помогает избегать постоянных угроз эмоционального, социального, сексуализированного, финансового или иного насилия.

Люди, которые страдали от травли, расизма, сексизма и другого поведения, направленного на исключение, также могут полагаться на заискивание как на форму выживания перед лицом угрозы.

Люди, практикующие заискивание, зачастую принимают на себя вину за чужие ошибки. Они сразу же берут ответственность за чужие просчеты, и им очень сложно попросить или принять помощь других. Они тратят значительную часть своей энергии и мыслей на то, чтобы предугадывать желания или потребности других.

«Заискивание»: признаки и последствия малоизвестной травматической реакции

"Мой муж очень просил ребенка".

Мужчины постсоветского пространства в массе своей заводят детей так, как будто они снова в раннем детстве, и наконец уломали маму завести щенка.

Первое время многие из них даже пытаются честно выполнять свои обязательства, стараются вовремя гулять (после маминого пинка), покупают корм (по поручению мамы), к ветеринару тоже, увы, с мамой в основном, причем график положенных прививок почему-то не задерживается в их головах дольше, чем звучит из уст врача: мама и запомнит, и напомнит. Если что посложнее, какая-то операция, то пусть лучше мама с ним поедет, а то ему жалко и страшно. Ухаживать за швами тоже маме. Время от времени обкармливают любимого щенулю всякими вредными чипсами, шоколадом и прочим, а потом невинно хлопают глазам на мамино тревожное - Джек что-то приболел, опять надо к ветеринару.

Ну а потом почему-то все чаще появляются более важные вещи. Учеба. Друзья. Велосипед. Походы. Девочка. Потом мальчик вырастает и поступает учится а другой город, а щенок, ну что щенок, он давно уже не тот пушистый лапочка, как в своем очаровательном младенчестве, у него проблемы с почками и сердцем, артрит, а ещё он храпит во сне, и с ним по-прежнему гуляет мама - в старой куртке и резиновых сапогах, которые купила специально для этого, под дождем или снегом в шесть утра, потому что в семь маме на работу, и после работы тоже мама, и к ветеринару, и вообще везде. А мальчик только целует его мимоходом в нос, изредка приезжая на выходные. Он радуется, метёт пол хвостом, облизывает лицо, мальчик отстраняет его и бежит по своим взрослым важным делам, игнорируя поводок, который он принес, умильно заглядывая в глаза.

Или вообще не приезжает, а спрашивает изредка по телефону - ну как там старина Джек, скрипит ещё потихоньку? А некоторые даже и не спрашивают, абсолютно уверенные в том, что Джек - это чисто мамина собака, и всегда ею был.


Юлия Куфман

Феминистская исследовательница Фархана Султана анализировала, почему женщины во время наводнений в странах Южной Азии получают травмы и погибают значительно чаще мужчин. Среди накладывающихся друг на друга эффектов гендерного неравенства она выделяет юридически закрепленные специфические права наследования, исключающие женщин как потенциальных наследниц имущества; непропорционально более высокое участие женщин в заботе о доме и семье, снижающее их собственные шансы на спасение; культурные ограничения на присутствие женщины в публичном пространстве и контакты с незнакомыми мужчинами (в том числе спасателями); предпочтение в спасении мальчиков и мужчин в ситуациях, когда невозможно спасти всех; и даже неумение женщин плавать.

Другой пример маргинализации — проявления этнического неравенства, описанные Ханином Хутануватром с соавторами на материале восстановления прибрежной деревни в Таиланде после цунами 2004 года, самого смертоносного в мировой истории. Одна часть деревни исторически заселена ко-ренной полукочевой этнической группой мокен; в другой процветает туристический бизнес, принадлежащий этническим тайцам и ориентированный на иностранных туристов. Мокены ведут натуральное хозяйство, главным образом занимаются рыболовством. Многие годы они подвергаются дискриминации: среди прочего им отказывают в гражданстве и в официальном праве на землю. В ходе программ восстановления после цунами абсолютный приоритет отдавался тайцам, в том числе оказывалась поддержка в восстановлении и расширении курортов в ущерб восстановлению жилищ и рыбацкой инфраструктуры мокенов.

Описанный выше кейс ярко демонстрирует применение интерсекциональной оптики, подсвечивая пересечение этнического и экономического измерений: на динамику восстановления деревни повлияли как правовое неравенство двух этнических групп, так и приоритизация группы местных предпринимателей, прино-сящих заметную прибыль. Сегодня исследователи маргинализации часто предпочитают интерсекциональный анализ и рассматривают особые формы уязвимости, возникающие на пересечении класса, гендера, возраста, этничности, касты, образовательного бэкграунда, состояния здоровья и других социальных характеристик


Barmina, A., Veselov, F., Alieva, A., & Verkeev, A.
There Is No Such Thing as Natural Disasters: Key Approaches in Social Studies of Disasters

Ключевые принципы социальных исследований бедствий

1. Природных бедствий не существует.
Бедствия — это всегда продукт социальных отношений. Природные явления становятся бедствиями только в соприкосновении с общественной жизнью. Язык СМИ, пресс релизы государственных ведомств и корпораций, высказывания ученых и других акторов, обладающих символической властью, — часть процесса социального конструирования бедствия.

2. Бедствия — исторически произведенные явления. Бедствия — не сиюминутные события. Они уходят корнями в сформированные в прошлом социально-политико-экономические структуры и культурные паттерны, а их последствия могут разворачиваться на протяжении многих лет.

3. Бедствия — политические явления.
Уязвимость социальных групп к бедствиям неравномерна и отражает динамику политического, экономического и символического неравенства, а также распределение власти в масштабах планеты и на локальном уровне. Политические режимы, экономические порядки и международные отношения, а также такие факторы как доход, возраст, образование, гендер, раса, этничность определяют уязвимость целых стран и отдельных сообществ перед лицом бедствий.

4. Переживание бедствий культурно специфично.
Культурный и исторический контекст определяет укорененные в традициях и локальном практическом знании уникальные способы взаимодействия людей со средой. Понимание этого контекста помогает лучше работать с уязвимостью сообществ перед потенциально опасными природными явлениями.

5. Материя имеет значение.
Социальные процессы в ситуациях бедствий неизбежно включают в себя и искусственную среду, и других больше-чем-человеческих акторов, которые могут вести себя непредсказуемым образом. Бедствия могут быть вызваны разными природными триггерами, и каждый из них по-своему обнажает и усиливает существующие структурные неравенства.

6. Исследования бедствий междисциплинарны.
Бедствиями занимаются социологи, географы, антропологи, экономисты, экологи, политические экологи, физики, геологи, сейсмологи и многие другие ученые. Для комплексного понимания эффектов бедствий социальным ученым необходимо выстраивать диалог с коллегами в естественной науке.

Бедствия сопровождают человеческие сообщества на протяжении всей истории, а на фоне климатических изменений их число будет расти еще интенсивнее. Изучение землетрясений, наводнений и других бедствий не только значимо само по себе, но и помогает вскрыть прежде незаметные общественные проблемы. Социальные исследования бедствий — широкое междисциплинарное поле, развивающееся на стыке прикладной и академической науки, — помогают понять эти комплексные явления и снизить уязвимость людей.


Barmina, A., Veselov, F., Alieva, A., & Verkeev, A.
There Is No Such Thing as Natural Disasters: Key Approaches in Social Studies of Disasters

Проституция предопределяется существованием весьма специфично­го набора социальных отношений. В некоторых случаях эти отношения связаны с жестким выбором между унижающей бедностью и проституци­ей или между насилием (и даже смертью) и проституцией.

В других случаях «альтернативу» nроституции может nредставлить монотонный, низкооплачиваемый труд. Очевидно, что благополучная, сильная в личностном плане женщина обычно сама «не выберет» прости­туцию. Мы встречали в npecce информацию о министрах правительства, прокурорах, судьях, священниках, актерах, директорах, университетских профессорах, которые покупали проституток. Но мы никогда не слышали истории о том, чтобы они выбирали в качестве продолжения своей карьеры занятия проституцией.


Ходырева Н. В .
Современные дебаты о проституции . Гендерный подход

С 1978 года я участвовала в британском феминистском движении против порнографии.
Первые несколько лет все шло отлично, движение бурно развивалось, но затем, к своему удивлению, мы столкнулись с серьёзным противодействием с совершенно неожиданной стороны. Возможно, нам следовало это предвидеть, но мы не предвидели. На конференциях социалисток-феминисток, в частности на мероприятиях левого толка, некоторые женщины, называвшие себя феминистками, не нашли лучшего занятия, чем травля феминисток, выступающих против порнографии.

Этот неожиданный удар в спину от соратниц поразил нас, особенно потому, что нападки становились все ожесточеннее, а продолжать нашу борьбу становилось все труднее. В самых разных изданиях все чаще цитировали доводы наших оппоненток о том, как нелепа борьба с порнографией. На протяжении многих лет все мы, как примерные феминистки, соглашались, что очень важно избегать горизонтальной враждебности. Поэтому нам казалось, что не стоит тратить время и силы на противостояние кампании, развернутой против нас женщинами, выдающими себя за феминисток. Но в конце концов я решила принять их вызов.

Разумеется, атаковали нас не только женщины, называющиеся феминистками, но и секслибералы левых взглядов, особенно мужчины, и значительная часть гей-активистов. Именно они были источником реакционного движения, нашедшего поддержку и внутри феминистского движения.

<...>

Феминистки уже сталкивались с реакционным противодействием раньше, во время первой волны феминизма. Это произошло в 20-х годах ХХ века и получило название первой сексуальной революции XX века. Предполагается, что всего их было две, одна в 1920-х, и ещё одна в 1960-х. Я же думаю, что так называемая сексуальная революция была ответным ударом, направленным против феминисток, и ценности, порождённые этой революцией — это те же самые ценности, которые сегодняшние секс-либералы поднимают на флаги, атакуя феминизм


Шейла Джеффрис
Сексология и антифеминизм

В конце 1950-х гг. в рекламе появилась электрическая вафельница, прозванная детьми «вкусная печка», которую выпустил в продажу завод «Вольта» Министерства электропромышленности. «Блестящую, с черными ручками электровафельницу полюбили и хозяйки.»

В условиях советского дефицита, ценность представляли именно технические приспособления, а не сама женщина, быт которой эти приборы были призваны облегчить. Так о новой вафельнице писали, что именно она (а не хозяйка) за 10 - 15 минут выпекает разнообразные печенья. Чтобы испечь вафли, следовало включить вафельницу в электросеть, смазать формы, залить их тестом и закрыть. Через 3 - 4 минуты вафли готовы, и их можно было свернуть трубочкой и начинить кремом.

Несмотря на проанализированную выше риторику о снабжении советских семей продуктами питания и товарами первой необходимости, рубрики, связанные с советами в домашнем хозяйстве, обнажали проблемы дефицита и другие недостатки плановой экономики СССР, с которыми ежедневно сталкивались хозяйки. Например, рекомендовалось не выбрасывать яичную скорлупу, кофейную гущу, вишневые косточки (они помогали для чистки разной посуды), семечки айвы (для смягчения кожи рук), очистки от кислых фруктов (яблок, груш и других), картофельную шелуху, воду, в которой варился картофель, опитой чай (для растворов при уборке помещений) или луковую шелуху (для приготовления тканевой краски).

Кулинарные рецепты 1950-х гг. на страницах периодики были довольно разнообразны, символизировали изобилия одним своим описанием. В том числе встречались блюда из труднодоступных советской женщине продуктов. Например, в дни проведения Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве в 1957 г. хозяйкам рекомендовали приготовить интернациональные блюда: курица-фри ароматическая по-китайски, зразы по-польски, тушеное мясо с черносливом по-румынски, мясо с рисом по-сербски, гуляш по-венгерски. К праздничному столу в том же году в рубрике «Кулинария» советским женщинам предлагались рецепты: салат с мясом, заливной судак, осетрина паровая, поросенок жареный, лимонное желе.

Однако, по-прежнему в советской прессе подвергался критике факт увлечения женщины приготовлением пищи и другими бытовыми обязанностями, в ущерб времени, которая она могла бы уделить семье, отдыху, коллективу, городу и т.д. В этом примечателен рассказ о семье работницы завода химического машиностроения Елизаветы Реборак из поселка Уктусские Горы (Свердловск), окруженного зелеными лесными массивами. «.Не всегда есть время любоваться этой красотой. В жизнь врывается проза. Тесто подошло в тот самый момент, когда согрелась ванна. Вот-вот пережарится рыба и потеряет ту сочность и аромат, которые придают прелесть этому любимому в уральских семьях блюду».

В ритуале образцовых семейных ужинов 1950 - 1960-х гг. прослеживается также влияние социально-экономического контекста: небольшая кухня хрущевки (в среднем 6 кв. метров) не предполагала наличие здесь обеденного стола. Предполагалось, что хозяйка должна красиво накрыть на стол в главной комнате - зале или гостиной. «Сверкает белизной круглый стол. Ужин накрыт в самое просторной, «парадной» комнате»


Жидченко А. В.
Идеальная модель женской городской повседневности в СССР в 1950-е гг. (по материалам журнала «Советская женщина»)

Женское тело и грудь, облачённая в «соблазнительное» бельё, сейчас является фетишем. Просто обнажённой женщины уже недостаточно для мужского возбуждения, её тело надо украсить и улучшить, вот тогда уже можно будет употреблять. Причём фетишизация касается как «обычных женщин», так и женщин «с особенностями» (женщин с ампутациями, беременных и прочее).

Как-то попался мне в руки журнал, просвещённый материнству, и меня поразила визуальная реклама белья для беременных, явно эротизированного. Точёные отфотошопленные модели с аккуратными животиками сидели или лежали в соблазнительных позах. У меня возник сильный протест и негодование от того, женщинам пытаются продать эротику и здесь. Не важно, что тебя мутит постоянно, болит растущая грудь или не слишком здоровая спина, или просто хочется спать и чтобы никто не трогал, ты обязана быть сексуальной. Для себя, ага. А то муж разлюбит и уйдёт. Как будто сексапильный бюстгальтер помешает ему это сделать. Продадим вам веру в себя и иллюзию контроля над реальностью, недорого.

Отдельной главой коммерческого использования женщин стоит пластическая хирургия и вся остальная индустрия «красоты». Сейчас коснусь лишь пластики груди. Это огромная индустрия в миллиарды долларов, которые зарабатываются на желании женщин соответствовать мужскому взгляду, ведь иначе ты бракованная, раз не хочешь соответствовать. Правда при операции зачастую теряется чувствительность кожи и соска, но кого волнует то, что чувствует женщина. Кроме того, в дальнейшем затруднена диагностика опухолей молочной железы.

Представим на мгновение, что пластические хирурги стали бы рекламировать увеличение пениса и придание мошонке упругости и симметрии, правда при этом честно указывали бы на такие незначительные побочные эффекты, как онемение, снижение чувствительности и увеличение риска умереть от рака яичек. Пользовались бы такие операции популярностью? Что-то сомневаюсь. Как видно из этого обзора, женская грудь как в общественном сознании, так и в бессознательном многих женщин, всё ещё является объектом — сексуальным, коммерческим, стигматизирующим женщину как объект для обслуживания мужчин.

Возможность выявлять генетическую предрасположенность к раку груди подняло волну профилактического удаления её. Ежегодно миллионы женщин подвергаются пластическим операциям «для молодости и красоты», теряя при этом чувствительность прооперированной области, деньги, здоровье, иногда и жизнь (да-да, риск умереть есть при любой операции, в том числе и пластической). Матерей побуждают сдавать своё молоко (бесплатно) для исследований, но эти исследования призваны выявить многие из ещё неизвестных компонентов грудного молока и поставить их использование на коммерческие рельсы.

Что это — потребность противостоять волне экзистенциального страха перед своей смертностью или очередной виток контроля над женщинами и над женским? Ведь в эпоху развитых технологий потребность в контроле никуда не делась, патриархальная система стремится сохранить свои позиции. Как известно, наиболее эффективный локус контроля — внутренний. Главное убедить женщину, что это необходимо для общего блага и она этого достойна.


Лариса Суслова
Серия очерков «Мифы о женской сексуальности»

Когда женщины стали в массовом порядке выходить на рынок труда, по семьям ударило «ускорение» трудовой и семейной жизни. С тех пор как жены сидели дома, часов в сутках не прибавилось, но делать сегодня приходится вдвое больше. Принимать на себя это «ускорение» приходится в основном женщинам.

20 % мужчин в моем исследовании наравне с женщинами занимались работой по дому. 70 % выполняли изрядное ее количество (меньше половины, но больше трети), а 10 % выполняли меньше трети.

Даже когда пары более справедливо распределяют работу по дому, женщины выполняют две трети ежедневных дел, таких как готовка и уборка, то есть дел, которые встраивают их в жесткую рутину. Большинство женщин готовит ужин, а большинство мужчин меняет масло в семейном автомобиле. Но, как заметила одна мать, ужин надо готовить каждый вечер около шести, тогда как менять масло – раз в полгода, в любой день, в любое удобное время. Женщины больше, чем мужчины, ухаживают за детьми, а мужчины больше чинят бытовую технику. Ребенком надо заниматься каждый день, а ремонт бытовой техники часто можно отложить до той поры, когда «у меня будет время». У мужчин больше контроля за тем, когда они вносят свой вклад в домашнее хозяйство. У них может быть много обязанностей по дому, но, подобно начальнику, который может сказать секретарше «подержи звонок на линии», у мужчин больше контроля за временем. Обычно, как и в случае с секретаршей, это обязанность работающей матери – «принимать звонки».

Еще одна причина, по которой нагрузка на женщин больше, чем на мужчин, в том, что они чаще делают две вещи одновременно – например, выписывают чеки и отвечают на звонок, пылесосят и присматривают за трехлетним ребенком, складывают постиранные вещи и обдумывают список покупок. Мужчины чаще готовят ужин или ведут ребенка в парк. Женщины же чаще жонглируют тремя сферами – работой, детьми и домашними заботами, тогда как мужчины разбираются только с двумя – работой и детьми. Со временем, которое они проводят с детьми, у женщин конкурируют два, а не один вид деятельности.

Женщины не только больше делают работы по дому, но и уделяют этому больше времени, чем уходу за детьми. Мужья дома, напротив, в основном занимаются с детьми. Иными словами, работающие жены сравнительно больше времени проводят, «заботясь о доме», а их мужья – «заботясь о детях». Поскольку большинство родителей предпочитает проводить время с малышами, а не заниматься уборкой, мужчины чаще делают то, что им и так нравится. Мужчины чаще, чем женщины, водят детей «развлекаться» в парк, в зоопарк, в кино. Женщины больше времени занимаются собственно уходом за детьми, например, кормят и моют их, что само по себе, конечно, приятное занятие, но не такое веселое или запоминающееся, как поход в зоопарк. Мужчины также реже занимаются «грязной» работой: реже моют туалеты или драют ванную.

В результате женщины склонны чаще заводить разговор о том, как они вымотались, больны и «эмоционально истощены». Многих женщин я была не в состоянии оторвать от темы сна. Они рассуждали о том, сколько могут «протянуть на» шести с половиной, семи, семи с половиной часах сна… Говорили о том, сколько сна, больше или меньше, нужно их знакомым. Некоторые извинялись за то, что им нужно так много спать («Боюсь, мне нужно спать по восемь часов»), так, как будто восемь часов – это слишком много. Они говорили о том, какое воздействие на сон ребенка оказывает смена няни, рождение второго ребенка или командировка. О том, как можно не до конца просыпаться, когда ребенок зовет ночью, и как после этого снова заснуть. Эти женщины говорили о сне так, как голодный говорит о еде.

В любом случае, если в данный период американской истории семья с обоими работающими супругами страдает от ускорения рабочей и семейной жизни, работающие матери оказываются его первыми жертвами. Есть ирония в том, что именно женщинам часто выпадает роль «эксперта по времени и перемещениям» в семейной жизни. Проводя наблюдение в домах, я замечала, что часто именно мать подгоняет детей: «Быстрее! Пора идти», «Доедай свои мюсли!», «Потом сделаешь», «Пошли!». Когда на мытье отведено время с 7:45 до 8:00, часто именно мать бросает клич: «А ну-ка, кто быстрее искупается?». Часто младший ребенок будет спешить, чтобы первым оказаться в кровати, а более старший и опытный – тормозить, сопротивляться, иногда обижаться: «Мама всегда нас подгоняет». К сожалению, на женщинах чаще вымещается семейная агрессия, вызванная ускорением семейной и рабочей жизни. Они выступают как «отрицательные персонажи» в процессе, который делает их своими первыми жертвами. Именно это, даже больше чем долгие часы работы, недосыпание и метания между семьей и работой, – самая печальная цена, которую приходится платить женщинам за лишний месяц работы в течение года.



Арли Хокшилд, при участии Энн. Мачун
Вторая смена. Работающие семьи и революция в доме

Впервые хештег #MeToo появился в 2006 году в соцсетях активистки Т. Берк, которая начала компанию «empowerment through empathy», что можно перевести как «расширение прав через эмпатию». Это была реакция на переживания в отношении 13-летней девочки, подвергшейся насилию.

5 октября 2017 года американская актриса Э. Джадд использовала хэштег #MeToo, чтобы раскрыть домогательства продюсера Х. Вайнштейна в The New York Times. В этот день в газете The New York Times вышло расследование о знаменитом голливудском продюсере: по утверждению издания, его десятилетиями обвиняли в домогательствах актрисы и подчиненные (но он от них откупался). Спустя несколько дней аналогичное расследование вышло и в журнале The New Yorker; в нем уже говорилось о случаях сексуального насилия. После этого Вайнштейн был уволен.

15 октября движение #MeToo запустила актриса А. Милано, написав в Твиттере: «Если вы подверглись сексуальным домогательствам или нападению, напишите "я тоже" в ответ на этот твит». Более 500 тысяч человек ответили на твит в течение 24 часов. Признания с хэштегом #MeToo начались именно как онлайн-акция / флешмоб участников движения / потребителей контента сетевого сообщества Women's March.

Facebook сообщил, что в течение 24 часов после запуска 4,7 миллиона человек по всему миру приняли участие в #metoo с более чем 12 миллионами сообщений, комментариев и реакций. #MeToo быстро становится международным явлением, когда женщины разных стран переводят хэш-тег или создают свой собственный. Во Франции вирусным стал хештег #BalanceTonPorc.

13 ноября 2017 г. несколько сотен женщин в Голливуде, переживших домогательства и выступающих против харассмента, вышли на улицы на марш в поддержку жертв сексуальных домогательств #MeToo. 1 января 2018 г. более 300 женщин, работающих в сфере развлечений, кино, театра и телевидения, объявляют о создании организации Time's Up. Фонд защиты направлен на поддержку менее привилегированных жертв сексуального насилия и домогательств. 20 января 2018 г. от 1,6 до 2,5 миллиона людей приняли участие во втором Woman's March.

Зародившись как акция, движение выросло до федерального и даже международного масштаба. В результате появления и распространения движения была изменена гендерная политика в киноиндустрии, в трудовые контракты включены положения о защите женщин от домогательств на рабочих местах. Суд возбудил уголовное дело против Х. Вайнштейна. По итогам двухлетних разбирательств в феврале 2020 года жюри присяжных признало Х. Вайнштейна виновным. Его оправдали по самому серьезному обвинению в сексуальном насилии при отягчающих обстоятельствах, за что ему могло грозить пожизненное заключение. В итоге суд приговорил его к 23 годам тюремного заключения. Нужно отметить, что ранее подобные дела даже не доходили до суда.

В крупных корпорациях и ведомствах прошли отставки. Своих должностей лишились председатель совета директоров CBS Лесли Мунвес, глава анимационной студии Pixar Джон Лассетер и глава видеоподразделения Amazon Рой Прайс. Этот процесс получил название «эффект Вайнштейна».

Одной из системных проблем, выявленных освещением дела Харви Вайнштейна и других влиятельных людей, было использование соглашений о неразглашении. В сентябре 2018 г. Калифорния запретила эти соглашения в случаях, связанных с сексуальным насилием, домогательствами или дискриминацией по признаку пола. Нью-Йорк расширил свой закон о сексуальных домогательствах, чтобы охватить независимых подрядчиков в 2018 г., и улучшил защиту домашних работников в 2019 г.

Также движение набрало обороты и в других странах. В Индии скандал разразился в киноиндустрии и затем перерос в обсуждение харассмента как такового. В Южной Корее губернатор провинции Чхунчхон-Намдо и потенциальный кандидат в президенты на выборах 2022 г. Ан Хи Чон объявил о своей отставке вскоре после того, как его секретарь Ким Чжи Ын обвинила его в четырех случаях изнасилования. Прокурор Со Чжи Хен выступила против бывшего прокурора Министерства юстиции Южной Кореи Ан Тэ Гына, рассказав о неподобающем поведении с его стороны.