То же было и с частыми напоминаниями о непреложности его авторских и редакторских корректур. И наконец, он до того запугал меня этою "непреложностью", что я не решилась даже исправить однажды уже несомненную описку его, и полемическая статья Федора Михайловича так и вышла с ошибкой: "Кто виноват?" Чернышевского (вместо "Что делать?") {6}. И это вызвало потом упреки автору в незнании "даже заглавия" произведения, по поводу которого он полемизировал.

- Почему же вы не поправили, если знали? - укоризненно заметил мне Федор Михайлович, когда я выразила ему мое сожаление, что допустила эту ошибку.

- Я не смела исправить сама. Вы столько раз говорили мне, что "все должно оставаться так", как стоит у вас в корректуре. И я подумала, что вы могли и умышленно сделать эту описку...

Федор Михайлович подозрительно взглянул на меня и не промолвил ни слова. Может быть, он из этого понял, что и самый дух его "Дневника" остался мне чужд и антипатичен. И он отчасти был прав. У меня в то время была уже самостоятельная работа - я вела бытовую хронику в "Искре", - моим руководителем в этой работе был сотрудник "Отечественных записок" Н. А. Демерт и, когда я читала теперь в корректуре статьи Достоевского, мне зачастую вспоминались совсем другие взгляды, другие мысли и настроения. С "Гражданином" меня связывала только необходимость в заработке, - по духу же я и сама еще не знала, к какому принадлежу я "лагерю".

Мы искали тогда - ив книгах и в людях, вообще на чужбине, вне нас самих - самого лучшего "лагеря" - не призрачного, не фальшивого и не противного сердцу, такого, где правда была бы не на словах, а на деле, где справедливость царила бы всюду, всегда и для всех.

Но такого лагеря не существовало нигде. Или мы не знали его.


Тимофеева B. В. (Починковская О.)
Год работы с знаменитым писателем
Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников

#однафеминисткасказала


Феминизм аргументированно возражает почтенной и традиционной точке зрения "женщина - последний рубеж", "если не я - то кто?" и прочему. Феминизм стоит на том, что женщина ценна, как личность, а не как животворная среда и опора.

А традиционный, патриархальной дискурс априори, не рассуждая складывает все ожидания по репродуктивном труду на женщину, и в упор не видит в этой сфере мужчину. Знаменитый фокус с "исчезающим абьюзером": да что о нем говорить, дескать, с ним все понятно, а вот онааа! А давайте поговорим про неё!

Вот и хочется сломать это чёртово колесо. Последний рубеж. Сперва мать убивается и ложится землёй под ноги детям. Затем дети (дочери, будем точнее) присматривать и дохаживают стариков, больных и детей. И конца-краю не видать. Потому, что если не я - то кто.

Давайте хоть мы не будем множить этот почтенный обычай. Не будем транслировать его и передавать дальше. Ну сколько можно.

Это происходит ныне, и присно, и во веки веков. Женщина - последний рубеж, куда, как не к маме, родила - отвечай, и прочее. Это сейчас так, уже. Вот смотрите, как подгорает, чуть только этот стереотип зашевелился. Незыблем он должен быть! Именно так эта парадигма воспроизводит сама себя.

А всего-то надо - не осудить. Не бегать, зажмурясь, словно ядерный гриб завидели на горизонте. Не осудить. Говорить, фокусируясь не на женских долгах. А на виновнике ситуации. Это совсем не трудно.

В женских письмах реже, чем в мужских, содержатся упоминания о фактах общественно-политической значимости, принадлежащих событийной истории, а чаще – описания повседневных реалий и личных переживаний. Вместе с тем в источниковедении преобладал утилитарный подход к источникам личного происхождения, в том числе к частной переписке, исключительно с точки зрения извлечения конкретных исторических фактов. Именно поэтому письма женщин занимают маргинальную позицию в иерархии исторических источников, основанной на критерии узко понимаемой документальности и «мнимой объективности».

Одним из наглядных подтверждений служит невостребованность женских писем как источника как в центральных, так и в региональных архивах (например, в РГАДА, ЦИАМ, ГАТО). Акцент в мужских письмах почти всегда делается на описании очевидно-событийного, причем эта внешняя по отношению к мужчине как к субъекту событийность практически никогда не связана с внутренним миром его собственной эмоциональности. В мужском дискурсе запечатлеваются некие условно общезначимые с точки зрения этого дискурса факты и события, характеризующие мир вокруг мужского субъекта. Письма мужчин либо отражают уже существующую включенность их в иерархию, либо как раз выстраивают такую иерархию. В мужских письмах прочитывается субординированность по отношению к адресату вне зависимости от пола последнего.

Для женщин же характерно и, следовательно, более значимо установление горизонтальных связей, создание «сети отношений» (термин К. Гиллиган), вместо акцентирования властной вертикали. Искренняя привязанность предпочитается ими маркированию статусов. Для женщины написание писем – постоянно возобновляющееся переживание собственной субъективности, для мужчины, как правило, вынужденная необходимость передачи конкретной информации или поиска защиты, протекции, покровительства.


А.В. Белова
Концепт «женская повседневность» в контексте истории повседневности: гендерная чувствительность новой социальной истории

Объяснение феномена женской повседневности не исчерпывается простой применимостью вышеизложенного определения к субъектам-женщинам. Речь идет о качественной специфике именно женских опытов и переживаний, жизненных практик и восприятий, поведенческих стратегий и отношений. Под женской повседневностью я понимаю способы проживания и переживания всех разновидностей, форм, сфер и проявлений неинституционализированного женского опыта (как отрефлексированного, так и ментального, вербального и телесного, эмоционального, культурно-символического, хозяйственного, религиозного, сексуального и другого).
Важно подчеркнуть, что даже в рамках таких значимых в этнологическом и социологическом дискурсах институтов, как, например, родство, брак, семья
и другие, собственно женский опыт отличался разнообразием реакций, часто выходил за рамки предписываемых практик и «нормативных» поведенческих стратегий. «Неинституционализированный опыт» только и был специфически женским, ввиду того, что опыт женщин в рамках того или иного социального института, конституируемого мужчинами, в чистом виде таковым не являлся

Своеобразным дисплеем женской субъективности являются так называемые «субъективные источники» (subjektive Quellen) в немецкой истории повседневности, иначе называемые «частными источниками» во французской традиции, или «источниками личного происхождения» в российской. Это важнейшие источники по истории повседневности: письма, дневниковые записи, автобиографические тексты, мемуары, частные альбомы и журналы, книги домашних расходов. Существенно, что они не только служат источниками типичного для своего времени восприятия внешних событий, но прежде всего выражают грань внутрипсихического переживания, сокровенные мечты и страхи, сознательные и бессознательные стратегии действия и вытеснения. Следует заметить, что письменные источники личного происхождения могут содержать записи устной коммуникации, дающей представление о повседневном дискурсе, его содержании, функциях и свойствах.

Также к источникам по истории повседневности относятся предметы обихода, визуальные свидетельства, такие как частные семейные фотографии, которые могут оказаться своеобразным «резервуаром воспоминаний». Важное значение имеют и источники, на которых базируется устная история, а именно: интервью-воспоминания. Последние позволяют выявить плюральность культур и жизненных укладов, сделать акцент на различиях ценностных ориентаций и мотиваций человеческих действий, отказаться от монолитной картины мира, якобы присущей людям разного пола, находящимся на разных уровнях властных иерархий.

С учетом специфики источников по изучению женской повседневности еще более отчетливыми становятся отличия ее от мужской повседневности. Мужчины – авторы «воспоминаний» или «записок» – в большинстве своем преследовали цель вписать себя, какие-то вехи своих индивидуальных биографий в общественный, точнее государственный и, шире, исторический, контекст. Даже при ведении образа жизни частного лица позиционирование себя в «мужских» текстах коррелировало со сферой публичного. Это непосредственно отразилось на жанровом своеобразии этих текстов, относимых с источниковедческой точки зрения к мемуарам, в отличие от женских, которые, вне зависимости от формальных названий, писались как автобиографии.

Интересно, что в «мужских» автобиографиях, подчас представляющих собой расширенную версию послужного списка, можно вообще не встретить той самой «пережитой» истории, с которой и отождествляется повседневность. Нередко доминировавшие конструкты мужественности ориентировали мужчин на табуирование описаний собственных переживаний, внутренних эмоциональных опытов, избегание в текстах подробностей того, что происходило с ними изо дня в день в пределах частного пространства жизни и не добавляло им, в их же глазах, большей значимости с точки зрения публичной репрезентации.

почему легализация проституции не работает на примере швейцарии [исследование британской организации nordic model now]

проституция официально легализована в швейцарии с 1942 года. страна применяет подход, направленный на минимизацию негативных последствий проституции, в то же время стремясь оставить эту индустрию легальной. швейцарская модель демонстрирует фундаментальный парадокс: несмотря на внедрение надежных мер, все подходы на практике оказались неэффективными. почему? легализация приводит к резкому росту спроса. растущий спрос повышает торговлю людинями для его удовлетворения. экономическое давление устраняет любые меры безопасности. страх заставляет жертв торговли людинями замолчать. политическая воля исчезает, как только нормализуется эксплуатация. подход швейцарии к проституции, основанный на «снижении вреда», представляет собой системный провал, который позволяет эксплуатировать проституированных женщин

— несмотря на решение швейцарских судов о том, что «согласие» на проституцию невозможно в условиях экономических или социальных трудностей, 95% женщин в индустрии являются мигрантками, многие из которых сталкиваются с экономическим принуждением
— почти 50% борделей в стране уклоняются от обязательных медицинских осмотров
— успешные полицейские проверки борделей в среднем приводят к встрече только с одним или двумя мужчинами, которые их контролируют
— языковые барьеры приводят к тому, что о предоставлении «секс услуг» покупателям договариваются третьи лица
— в 2022 66% осужденных торговцев людьми в швейцарии были приговорены к условному сроку или заключению менее одного года
— полиция больше не проверяет бордели на наличие признаков торговли людинями, потому что жертвы, которые боятся мести со стороны сутенеров и торговцев людьми, редко сотрудничают

— в 2022 году 28% борделей в одном из районов женевы были закрыты из-за нарушения нормативных актов и «недобросовестной работы»
— вместо того, чтобы получить поддержку, после закрытия борделей многие проституированные женщины оказываются бездомными
— в своем информационном справочнике «руководство для секс работниц женевы» нпо, которая получает значительное финансирование от города, советует женщинам «не носить аксессуары, которые могут быть использованы для удушения», а также «надевать удобную одежду и обувь, чтобы вы могли убежать»
— организации в стране действуют в рамках «расширения прав и возможностей» и избегают прямого вмешательства в случаи секс торговли, если только жертва сама не попросит о помощи
— проституированные женщины сообщают, что изменения в законодательстве не улучшили ситуацию с охраной здоровья, поскольку покупатели секс-услуг постоянно требуют незащищенного секса и им самим приходится идти на это по причине финансовой необходимости
— полицейские допросы и проверки легко обойти, потому что сутенеры быстро разобрались, что говорить властям и дали проституированным женщинам соответствующие инструкции. некоторых нелегальных «секс-работниц» прячут коллеги, когда приезжает полиция
— в начале 2025 года пятеро мужчин, включая известного местного политика, были обвинены в сексуализированной эксплуатации несовершеннолетних в легальном борделе швейцарии

швейцарская модель демонстрирует, как практика «снижения вреда» может легко стать средством, способствующим повышению рисков. решение заключается не в улучшении регулирования, а в фундаментальной реформе. реальное снижение вреда требует сокращения масштабов самой эксплуатации, а не просто сокрытие её худших последствий. проблема не в недостаточной легализации проституции, а в динамике власти, присущей самой секс-торговле. никакие регулирование не может защитить женщин, когда основная проблема – эксплуатация, обусловленная спросом

В декларации Временного правительства от 3 марта 1917 г. заявлялось о подготовке к созыву Учредительного собрания «на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования» и об «отмене всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений в пользовании общественными правами». Однако об отмене ограничений по признаку пола не было сказано ничего.

19 марта на улицы Петрограда вышло около 40 тыс. женщин, принадлежавших к разным социальным группам, имевшим разное образование и профессию. Среди них были и интеллигентки (врачи, учительницы), и простые работницы. После митинга состоялось шествие к Таврическому дворцу, где находились штаб-квартиры Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов. Одна из участниц шествия отмечала не только блестящую организацию, но и символическое оформление акции.

«Впереди — женщины-амазонки на лошадях для поддержания порядка и большое знамя "Российская лига равноправия женщин" и 2 оркестра музыки. Посередине шествия окруженный слушательницами Бестужевских курсов двигался автомобиль, в котором была одна из крупнейших борцов за свободу России — Вера Николаевна Фигнер в сопровождении председательницы совета Российской лиги равноправия женщин П. Н. Шишкиной-Явейн». Процессия двигалась под звуки «Марсельезы». Среди баннеров и растяжек иногда мелькали красные флаги.

Очевидно, что лидеры «равноправок» понимали важность внешнего оформления мероприятия, визуального представления не только своих требований, но и их массовой поддержки всей женской половиной населения независимо от социальной принадлежности или политических взглядов. Соединение революционной символики («Марсельеза», красные флаги) с феминистскими лозунгами («Избирательные права женщинам!», «Женщины, объединяйтесь!») должно было еще раз продемонстрировать идеалы «сестринства», доказать, что феминизм — это «идея, равняющая всех».

Кульминация митинга наступила, когда женская делегация вошла в Таврический дворец для встречи с властями. По описаниям свидетелей, реакция представителей Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов на требование высказать свое отношение к избирательному праву женщин была нерешительной и разочаровывающей.

Председатель Совета меньшевик Н. С. Чхеидзе поначалу даже отказывался говорить, ссылаясь на потерю голоса. Однако «равноправки» не собирались сдаваться. Им удалось добиться устного заверения в поддержке от представителей обеих властей (в стране господствовало двоевластие). 21 марта 1917 г. новая делегация получила подтверждение согласия с требованиями от председателя Временного правительства князя Г. Е. Львова. 21 и 26 марта в газетах было опубликовано сообщение о том, что Учредительное собрание будет созвано на началах всеобщего, без различия пола, голосования.

Официальное положение о выборах было принято 20 июня 1917 г. и вступило в силу закона 11 сентября. Феминистки добились своей цели. При этом они настаивали на том, что само по себе получение избирательных прав не означает окончания борьбы. Скорее наоборот. «Отныне женщина в России свободная гражданка, — писали в «Женском вестнике». — Однако название свободной гражданки не решает еще всего. Наоборот. Это неожиданное право выдвигает перед нами целый ряд функций, с которыми наша обязанность справляться. <...> Со старыми предрассудками многих нам еще немало придется побороться, но в сознании того, что мы — свободные женщины».


Сусанна Крадецкая
«Свобода создана не только мужскими руками»: феминистское движение и начало революции в России

Этот коротенький диалог я уже пересказывала однажды, но он мне так нравится, что расскажу и здесь.

Некая женщина, устав от брака, в котором она для мужа всем была нехороша, однажды вечером сказала, что готова к разводу.

Муж, мягко говоря, изумился.

– Но послушай, милый, – сказала удивлённая женщина. – Разве не ты говорил третьего дня, что больше меня не любишь? Разве не объяснял, что ты альфа-самец и тебе нужна такая же альфа-самка, в крайнем случае лямбда, но уж никак не не фи, не хи, не пси и какие у нас там ещё ущербные буквы алфавита? Разве не ты рассказывал, что наш брак давно изжил себя, что мы чужие люди, что я не привлекаю тебя как женщина, а для собеседника недостаточно умна, и лучше бы ты не женился на мне вовсе?

– Как ловко ты оборачиваешь мои слова против меня! – вскричал разгневанный супруг.

«Мой не такой» как социально-психологический феномен адаптации в патриархате

В любом обсуждении какой-либо злободневной темы, будь то разнообразное насилие по отношению к женщинам, неравномерное распределение репродуктивного, то есть бесплатного, труда и даже под полными боли и страдания личными рассказами женщин всегда отыщется та, кто выступит со знаменем, на котором пылающими буквами горит: «Мой не такой». Иногда это заявление сопровождается советами женщинам, как правильно обращаться с мужчинами, чтобы те вели себя как-то иначе. Иногда защитницы начинают говорить об общечеловеческих интересах и что «не все мужчины такие», как описано в посте. А иногда просто звучит контрольный выстрел: «С настоящей женщиной так никогда не поступит настоящий мужчина!» И на этом, в целом, становится понятно, что любые логические доводы бессильны прорвать паутину когнитивных искажений и психологических защит.

Такая женщина живёт в своём мире, где стать настоящей, видимо сейчас она поддельная какая-то — главная задача женщины, что магическим образом решит все остальные и её, и общечеловеческие проблемы. А не выходит, так плохо старалась, значит, сама виновата. Ведь плохое случается лишь с ненастоящими женщинами, какими-то другими, заслужившим это. Любые доводы, что мужчины ведут себя так, как отражено в печальной статистике просто потому, что могут и хотят, не находят понимания. Нет, мой не такой. Он не может. Не может мочь и не может хотеть. Да, я уверена.

Когда я слышу, что «мой не такой», то испытываю сложные эмоции. И первый вопрос, на который очень хочу получить ответ, звучит так: «Зачем?» Зачем так хочется рассказать остальным, что тебе повезло больше, а они просто неправильно выбирали? Выбрали неправильную семью, в конце концов, для рождения, социальный слой, социальное окружение. Выбрали неправильного мужа, который, как только семья встречается с трудностями, так сразу «рекламная акция закончилась» и реальная жизнь началась. Выбрали неправильных родственников, коллег по работе, попутчиков в транспорте, соседей по подъезду.

И я сама себе отвечаю. Потому что очень хочется себя убедить в этом. У меня такого нет. Мне повезло. Я в безопасности. И ещё раз убедить себя в этом. И ещё. Потому что где-то очень глубоко грызёт червячок сомнений, а может это уже и не червячок вовсе, а настоящее драконище. И это драконище регулярно пожирает или просто уничтожает огнём что-то очень живое в собственной душе. Кому же приятно наблюдать пепелище или открытые раны своей души? Нет, пожалуй, стоит запереть эти пространства подальше, там, где никто их не увидит, даже сама женщина.

И бывает и совсем с другой стороны подвох, откуда не ждёшь. Когда основные конфликты внутри и снаружи уже разрешены, когда женщина вполне самостоятельна и самодостаточна, когда уже нет необходимости убеждать себя в том, что «был бы милый рядом», во весь рост может встать вопрос самоидентификации. Как я определяю себя? Какие категории являются частью меня?

И тут, сюрприз, зачастую оказывается, что одна из самоидентификаций женщины — наличие рядом не абы какого, а именно «не такого» мужчины. Женская гендерная социализация предписывает идентификацию себя посредством «качественного» (или уж какого повезёт) мужчины рядом. Эта неразрывность с мужским образом, пусть даже внутри собственной личности, играет злую шутку с женщинами, делая крайне сложным процесс построения, присвоения себе субъектности, ведь женщина продолжает смотреть на себя глазами мужчины.

В чём же подвох, спросите вы? Да в том, что смотреть на идеализированного персонажа своей сказки, конечно, приятно, но не всегда разумно, а иногда просто не безопасно. Реальные люди не всегда вызывают восторг, согласна. Видеть реальных людей, слегка или довольно сильно покалеченных гендерной социализацией, бывает не очень приятно, но что поделать, других пока не выросло.


Лариса Суслова

Если мы носим в себе стойкие идеологические убеждения, не осознавая их в полной мере и не давая им явных определений, то как мы выясним, что они такое? Во-первых, необходимо заметить, какие ассоциации и диссоциации связаны с нашим идеологическим лексиконом; во-вторых, проанализировать идеологические убеждения, лежащие в основе наших аргументов, путём исследования их глубокой структуры. Так сказать, нужно поднять капот и посмотреть на механизм внутри.

Наша вера зачастую является побочным продуктом действия языка: мы отождествляем себя с той или иной историей, или поддаёмся влиянию определённой метафоры, или незаметно для себя позволяем идеологии затуманить наш разум, хотя я не отрицаю, что мы придумываем аргументы. Придумываем. Аргументы. Но в их основе зачастую лежит не то, что мы думаем. Мы считаем, что приводим аргументы, отстаивая или отвергая конкретную инициативу или комплекс мер, а на самом деле мы защищаем или критикуем скрытую идеологию. Мы редко осознаём, что в основе наших аргументов лежит невидимая глазу идеология, которая определяет нашу точку зрения на самые серьёзные общественные вопросы.

<...>

Самое интересное в структуре повседневных рассуждений – это то, как они отражают скрытые идеологические предположения, которые мы не осознаём. Часто глобальная структура или система идеологии проявляет себя именно так в наших повседневных рассуждениях и мнениях. Мы можем изучить псевдологическую форму аргументов, которые люди приводят в каждодневных спорах, чтобы обнаружить скрытые идеологии. Изучение аргументов таким образом показывает, что часто наши разногласия по одной теме касаются совсем другой.

<...>

когда люди говорят об однополых браках: «Моя вера учит меня, что брак заключается между одним мужчиной и одной женщиной, поэтому я против однополых браков», – они подразумевают, что доказательства, даваемые их верой, являются легитимным обоснованием их утверждения о законодательстве в области однополых браков. Если рассмотреть ситуацию шире, они подразумевают, что их религиозные убеждения являются серьёзной основой для установления законов общества. Элизабет Уоррен так ответила на подобный аргумент: «Так женитесь на одной женщине. Я не против. При условии, что сможете её найти».

Да, она пошутила, и её ответ был основан на ином идеологическом предположении. Используя то же самое доказательство – «Ваша вера учит вас, что брак заключается между одним мужчиной и одной женщиной», – она поддержала утверждение другого рода: «Так женитесь на одной женщине». Уоррен обличила скрытую идеологию: на основе религиозных убеждений можно и нужно базировать законы общества. Она, напротив, показала, что религиозные убеждения являются правильной основой для собственных решений и личного жизненного выбора, но не для коллективных, светских законов общества.

На первый взгляд спор был об однополых браках. Однако под поверхностью скрывалось противостояние между двумя важнейшими принципами: религиозная вера должна диктовать законы общества и религиозная вера может диктовать только личный выбор человека. Более фундаментальный вопрос заключается в том, является религия частным или общественным явлением, должны законы общества основываться на религии или, наоборот, на «общественном договоре», общем благе и консенсусе, независимо от личных религиозных убеждений человека. Что определяет законы общества – религиозная система или общее благо? Как закон связан с религией? Должен ли закон защищать право людей исповедовать свою религию? Или он должен воплощать религиозные нормы? Должен ли закон защищать личную свободу отправлять религиозные обряды или же определённая религия должна быть навязана в качестве нормы всему обществу? Что произойдёт со свободой вероисповедания, если нормы одной религии будут навязаны в качестве норм, регулирующих все другие религии? Выявление скрытых идеологических убеждений, лежащих в основе спора, ведёт к неожиданным открытиям. Что произойдёт, если мы начнём обсуждать эти вопросы до того, как станем спорить из-за поверхностных проблем?

Глубинные идеологические предположения повсюду! Они скрываются везде, где люди используют доказательства, чтобы обосновать свои утверждения.


Робин Римз
Искусство обмана в современном мире. Риторика влияния

В обществе, где собственность является главной категорией, она определяет не только структуру языка, фокусируя его на актах обладания (начиная с буквального смысла, заканчивая переносными – например, в сексуальных контекстах или в ругательствах), но и вообще все сферы бытия человека, пронизывая их как вирус. Именно поэтому эстетическое сегодня также фундировано в рамках категории собственности.

Это выражается двояко. С одной стороны, в капиталистическом мышлении степень красоты прямо пропорциональна стоимости вещи. «Красиво то, что дорого» – распространённый взгляд на красоту. Яркий тому пример – типичная российская свадьба, влетающая в серьёзную копеечку всей семье, – в среднем около 200 тысяч рублей. На эти деньги можно было бы позволить себе многое. Но в жизни хотя бы один раз должно быть «красиво». И красивая невеста. Поэтому рациональное отступает на второй план, а на первый выходят платья за десятки тысяч, банты для скатертей ресторана и лимузина, а также прочие формы одиночества, не научившегося разглядеть красоту вне системы товаров и услуг. Девушки из глубинки рассказывали мне, как в провинциальных городках России часто подолгу копят деньги на то, чтобы поехать в город и купить на них две или три брендовых вещи, стоящие фантастически дорого (на эти деньги вполне можно было бы полноценно одеться и ещё осталось бы на жизнь). Вернувшись, покупатели продолжают влачить полунищенское существование, зато теперь – как обладатели красоты. При этом они, должно быть, знают, что даже купленный задорого «бренд» – скорее всего, подделка. Но он греет. От него в душе поселяется маленькое «красиво», которым ты можешь в своё удовольствие обладать.

<...>

Наоми Кляйн метко и исчерпывающе описала этот феномен в своём бестселлере «No Logo: Люди против брендов», где привела в качестве примера, среди прочего, нищих детей в чёрных кварталах Америки, которые живут в тотальной нищете, но готовы убить за брендовые кроссовки, и часто тратят на них все сбережения своих бедных семей.

<...>

Там, где бедность позиционируется в идеологическом и экономическом контексте как порок и свидетельство провала всего жизненного проекта, единственная возможность пережить объективную невозможность преодоления существующих социально-экономических условий своей жизни – опровергать их в подобных эстетических практиках. Как в случае с дороговизной, так и в случае с её имитацией мы вновь сталкиваемся с отчуждённой красотой, восприятие которой делается невозможным за счёт опосредованности категориальным рядом собственности-стоимости. В этой ситуации красота фактически не воспринимается, но эмоциональное удовлетворение от этого «кота в мешке» всё же наступает, если выполнены условия собственности-стоимости. Иными словами, информация о наличии красоты поступает непосредственно в сознание субъекта механически, на уровне причинно-следственных связей – без его экзистенциальной вовлечённости в самостоятельное распознавание красоты или её переживание. Нечто похожее происходит и в высших слоях общества, для которых, наоборот, единственным способом избежать осознания своего реального экзистенциального провала является имитация полноценного бытия через обладание вещами, которое в существующей идеологической и экономической системе рассматривается как свидетельство несомненной состоятельности твоего жизненного проекта. Где есть деньги, там есть красивые машины и красивые вещи, а значит, красивая жизнь. Об этом знают и бедные, и богатые – по разные стороны баррикад.

<...>

В условиях капитализма тело отчуждено от самого человека и неизбежно воспринимается как ресурс, позволяющий претендовать на власть, уважение, безбедное существование и так далее. На практике это выражается, например, в формировании в обществе так называемого «мифа о красоте», который подробно описала Наоми Вульф. Суть его состоит в том, что транснациональные корпорации формируют заведомо недостижимый идеал тела (с помощью фотомоделей, фотошопа и т. д.) – для того, чтобы люди вкладывали как можно больше средств в его достижение, и испытывали муки совести в случае полного ему несоответствия. А также ранжировали бы друг друга по «качеству соответствия», что весьма усложняет коммуникацию, в том числе, гендерную, и формирует тоталитарную эстетическую нормативность, несоответствие которой пугает всех, грозя как социальным, так и сексуальным остракизмом. В итоге люди – подобно вещам – оцениваются не только и не столько как красивые и некрасивые, но, скорее, как качественные и некачественные. А здесь мы снова оказываемся в точке, где красота воспринимается только в корреляции с «престижем».


Мария Рахманинова
Любовь и власть в левом гендерном дискурсе

Если среди населения значительная доля безработных исчезает из учета, будто их вообще не существует, то оставшаяся доля занятых будет выглядеть пропорционально больше. В таких условиях не существует армии безработных, о которой следовало бы беспокоиться, и конец труда не кажется неминуемым. Напротив, полная занятость выглядит как вполне достижимая цель государственной политики — и тем самым поддерживается миф о труде и заработной плате как краеугольном камне хорошей жизни.

В Соединенных Штатах, например, официальное число безработных держится ниже 4%, создавая иллюзию почти полностью занятого населения. Однако этот показатель учитывает только тех, кто имеет возможность искать работу и фактически этим занимается. Или, по крайней мере, заявляет об этом. Он полностью игнорирует коэффициент занятости среди всего трудоспособного населения, который включает всех, кто достиг трудоспособного возраста. Согласно данным Международной организации труда и Всемирного банка, этот коэффициент в настоящее время составляет 59%, что означает, что около 41% взрослых американцев, чьи социологические характеристики весьма предсказуемы, не имеют оплачиваемой работы. Общемировой показатель, также весьма высокий и составляющий 58,32%, мало чем отличается от американского, а в Европейском союзе он еще хуже — всего 54%.

Та же ситуация наблюдается и в Великобритании, где уровень безработицы значительно выше официальных данных; текущий коэффициент занятости населения там составляет 60%. Экономист Дэвид Бланшфлауэр отмечает: «Экономические показатели не учитывают» огромное число людей, которые радикально «недозаняты или полностью отказались от попыток найти работу». Удивительно, но 55% всех рабочих мест, созданных с 2008 года, предполагают лишь частичную занятость. Так называемые «нестандартные» работники — те, кто трудится в режиме почасовой оплаты, частичной занятости или с нулевыми контрактами, — составляют 39% всей рабочей силы Европейского союза; в Соединенных Штатах доля людей, занятых в сфере «альтернативной работы», также резко возросла между 2005 и 2015 годами, достигнув 94% от всех новых рабочих мест, созданных за этот период.

При этом стандартные показатели в Европе и Америке учитывают всех этих людей как трудоустроенных. Они включают в себя любого человека, который выполнял оплачиваемую работу хотя бы в течение одного часа в неделю, что значительно завышает статистику занятости. Более того, добавляет Бланшфлауэр, в последние годы заработные платы «падали сильнее, чем было когда-либо зафиксировано в письменной истории», подчеркивая значительный разрыв между наличием работы и возможностью достойного существования.

Согласно данным Investopedia, средний работник в Лондоне нуждается в 1,6 рабочих мест, чтобы минимально выживать. В Нью-Йорке это число еще выше; бастующие учителя в Канзасе недавно заявили, что им необходимо три работы, чтобы свести концы с концами. Самозанятые, чьи показатели поддерживают миф о «благоприятной ситуации с занятостью», зарабатывают еще меньше, чем те, кто работает по найму.

Это еще один пример сокрытия реального положения современного труда, его структурной демографии за оккультной игрой цифр, заставляющих явления появляться по мере их исчезновения. Подобные истории можно рассказать о многих других государствах. В этом смысле реальные показатели из стран Глобального Севера, какими бы они ни были, все больше приближаются к показателям Юга.


Комарофф Дж., Комарофф Дж. (2025)
После труда

#однафеминисткасказала


Как достаточно сепарированная от мужчин женщина могу сказать, что замужние женщины и матери очень нужны нам в радфеме, чтоб не отрываться от реальности. Считаю, что когда какую-то группу женщин исключают не по взглядам, а по признаку сепарации/наличия детей/здоровью/ресурсу итд - на эту группу женщин затем закономерно направляется неотрефлексированная мизогиния. Радикальный феминизм - это социально-политическое движение, объединяющее женщин с определенными взглядами.

Матери-одиночки - нормативно зафиксированная Указом от 8 июля 1944 г. категория женщин - была неотъемлемой частью советской повседневности. В советском законодательстве 1950-1960 гг. фиксировалось неравноправие женского и мужского родительства, когда женщина признавалась матерью по факту рождения ребенка, а мужчина становился отцом лишь после формально зарегистрированного брака.

Согласно нормативным актам, действовавшим до 1969 г., матерью-одиночкой являлась незамужняя женщина с ребенком, которая имела право на социальную и материальную поддержку со стороны государства. Однако бытовавшие в обществе варианты употребления в речи этого понятия разительно отличались друг от друга по значению. Матерями-одиночками называли несколько категорий женщин с детьми, с совершенно непохожей судьбой и с разным опытом семейных отношений.

<...>

В советском законодательстве до 1944 г. понятие «алименты» не связывалось с отцами, а матери-одиночки не фиксировались как отдельная правовая категория. Так, в 1924 г. в статье 165а Уголовного кодекса наказание родителей за оставление детей без поддержки не было ген-дерно дифференцированным: «Неплатеж алиментов (средств на содержание детей) и вообще оставление родителями несовершеннолетних детей без надлежащей поддержки карается принудительными работами или лишением свободы до шести месяцев или штрафом до пятисот рублей». Согласно законодательству 1920-х гг., родители в равной степени несли ответственность за ребенка, алименты понимались как «деньги на содержание детей», которые в зависимости от ситуации выплачивались или матерью, или отцом. Однако, с точки зрения правоприменения, всем было очевидно, что дети будут оставаться с матерью, а мужчина будет осуществлять экономическую поддержку

Следующим шагом советского законодательства стало право незамужних женщин устанавливать отцовство в суде и привлекать к ответственности мужчину, являющегося отцом ребенка. В Семейном кодексе 1926 г. был прописан следующий порядок: «Если суд признает, что отцом ребенка является лицо, указанное в заявлении., он выносит об этом постановление и налагает на отца обязанность участвовать в расходах, связанных с беременностью, родами, рождением и содержанием ребенка, а равно и матери ребенка в течение ее беременности и шестимесячного срока после родов».

Женщина, не состоящая в браке, но являющаяся матерью (или готовящаяся ею стать), не называлась матерью-одиночкой, возможно, потому, что она была вправе заявить об отце ребенка и потребовать участия «в расходах, связанных с беременностью, родами, рождением и содержанием ребенка» (Там же). Деторождение являлось сферой ответственности женщины, которая могла обратиться в суд за установлением отцовства, но могла и не обращаться. У женщин в данном случае имелась презумпция правоты и возможность решать вопрос об отцовстве для ребенка: «Если заявление делается матерью, то она обязана указать имя и фамилию отца или же заявить о том, что не может или не хочет дать требуемых сведений». Государство в данном случае выступало посредником и третейским судьей в разрешении спорной ситуации между женщиной и мужчиной: оно могло привлечь к ответственности отца ребенка, однако никаких выплат от государства женщина в данном случае не получала. Что касается мужчин, то они имели право оспорить свое отцовство, но, в отличие от женщин, у них была «презумпция виновности»: они должны были доказывать, что не являются причастными к рождению ребенка. В случае, если отцовство признавалось самим мужчиной или устанавливалось в суде, мужчина был обязан обеспечивать мать и ребенка.

Для эпохи 1920-х гг. были характерны эксперименты в области брачно-семейных норм, в том числе и в законодательстве. Идеологи и юристы верили в то, что идеальной формой брака является союз свободной женщины и свободного мужчины, не обремененных бытовыми обязанностями. Семья как домохозяйство воспринималась в качестве «буржуазного пережитка», а воспитание детей, согласно представлениям 1920-х гг., должно было стать делом общественным, а не частным.

В 1930-е гг. произошел официальный пересмотр идей 1920-х гг., и семья стала инструментом государственного контроля над сексуальностью людей и средством для решения ряда экономических и социальных проблем. Пронаталистская политика советского государства 1930-х гг. была нацелена на укрепление репродуктивной функции семьи, поэтому на советскую женщину возлагалась двойная нагрузка: помимо трудовой обязанности, рождение и воспитание детей стало ее гражданским долгом.


Воронова Е.А.
Охотница за алиментами или жертва мужчин: мать-одиночка как категория советской повседневности в 1950‒1960-е годы

Основные социально-политические публикации по проблемам старения часто представляют людей старшего поколения как бесполых и нуждающихся в уходе, независимо от того, пожилой человек или старый. И это несмотря на обширные исследования ученых – приверженцев феминизма, которые оспаривают прежние взгляды на старшее поколение как гомогенное, а также констатируют различия, связанные с полом, классом, расой, национальностью и сексуальной жизнью.

В то же время, политики и аналитики в основном озабочены социальными проблемами, связанными со старением населения. Подавляющее большинство людей старшего возраста, которые «нуждаются в уходе» и, соответственно, рассматриваются как «бремя» для родственников или для государства, составляют женщины, в основном вдовы.

<...>

Почти во всех странах мира женщины живут дольше мужчин. Влияние пола на продолжительность жизни имеет разный диапазон: например, в России и некоторых странах Восточной Европы женщины живут в среднем на 12 лет дольше мужчин, в то время как в Индии, Бангладеш и Алжире эта разница составляет всего 1-2 года. Высокие или «привычные» гендерные различия в продолжительности жизни можно обнаружить в большинстве европейских и других развитых стран, где женщины живут в среднем на 4-7 лет дольше, чем мужчины.

Тем не менее, существуют весомые отличия, например, разница в средней продолжительности жизни мужчин и женщин во Франции и Японии составляет 6,8 лет, а в Великобритании — 4,2 года. Многие страны испытывают снижение феминизации старости из-за стойкого улучшения показателей мужской смертности, что происходит в Великобритании в последние 30 лет. Некоторые развивающиеся страны, например, Бразилия, показывают значительную гендерную разницу (7,6 лет) в средней продолжительности жизни, а многие развивающиеся страны имеют показатели гендерных различий, сопоставимые с показателями в западных странах, как, например, Чили или Сингапур (5,6 и 4,9 лет соответственно).

Гендерные различия в смертности варьируются между обществами по ряду причин, включая разницу между ролями мужчины и женщины в оплачиваемой занятости (например, опасности, профессиональные риски и стрессы, связанные с трудовой деятельностью), мужской и женский образы жизни и поведение, сопряженное с риском (мужчины ведут более «рискованный» образ жизни, вызванный курением, употреблением алкоголя, автомобильными происшествиями), а также культурные роли и ценности женщин в сравнении с мужчинами.

Равенство полов приводит к увеличению числа женщин, перенимающих на себя «мужские» роли на рабочих местах, имеющих аналогичные уровни «рискованного» поведения, что в будущем с высокой долей вероятности приведет к снижению разницы в средней продолжительности жизни между мужчинами и женщинами.

Страны, где показатели смертности (и ожидаемой продолжительности жизни) не имеют чёткой гендерной специфики, такие, как Индия и Бангладеш, вероятно, являются странами, в которых женщины обладают низким социальным статусом, испытывают недостаток в питании, ограничены в доступе к медицинскому обслуживанию, переживают частые роды, и имеют высокий уровень материнской смертности.

Гендерные различия в средней продолжительности жизни, вероятно, ниже в обществах, где больше ценятся мальчики и мужчины, нежели девочки и женщины. В таких обществах по мере уменьшения показа- телей материнской смертности, а также появления равной культурной значимости обоих полов, будут увеличиваться гендерные различия в ожидаемой продолжительности жизни.


Сара Арбер
Старение и гендер в глобальном контексте: роль семейного статуса

Заискивание — это одна из естественных, непроизвольных психологических реакций в опасной ситуации. Оно направлено на то, чтобы создать, восстановить или сохранить чувство спокойствия, нормальности и безопасности в опасных, токсичных, тиранических или взрывных отношениях.

Люди, практикующие заискивание, крайне осторожны, чтобы не сказать и не сделать ничего, что может расстроить или бросить вызов человеку, которого они пытаются утихомирить. Часто у них возникает ощущение, что они несут ответственность за чужое эмоциональное состояние, в первую очередь, за состояние человека (или группы людей), которого они боятся.

Угождение и забота о потребностях абьюзера в данном случае помогает избегать постоянных угроз эмоционального, социального, сексуализированного, финансового или иного насилия.

Люди, которые страдали от травли, расизма, сексизма и другого поведения, направленного на исключение, также могут полагаться на заискивание как на форму выживания перед лицом угрозы.

Люди, практикующие заискивание, зачастую принимают на себя вину за чужие ошибки. Они сразу же берут ответственность за чужие просчеты, и им очень сложно попросить или принять помощь других. Они тратят значительную часть своей энергии и мыслей на то, чтобы предугадывать желания или потребности других.

«Заискивание»: признаки и последствия малоизвестной травматической реакции

"Мой муж очень просил ребенка".

Мужчины постсоветского пространства в массе своей заводят детей так, как будто они снова в раннем детстве, и наконец уломали маму завести щенка.

Первое время многие из них даже пытаются честно выполнять свои обязательства, стараются вовремя гулять (после маминого пинка), покупают корм (по поручению мамы), к ветеринару тоже, увы, с мамой в основном, причем график положенных прививок почему-то не задерживается в их головах дольше, чем звучит из уст врача: мама и запомнит, и напомнит. Если что посложнее, какая-то операция, то пусть лучше мама с ним поедет, а то ему жалко и страшно. Ухаживать за швами тоже маме. Время от времени обкармливают любимого щенулю всякими вредными чипсами, шоколадом и прочим, а потом невинно хлопают глазам на мамино тревожное - Джек что-то приболел, опять надо к ветеринару.

Ну а потом почему-то все чаще появляются более важные вещи. Учеба. Друзья. Велосипед. Походы. Девочка. Потом мальчик вырастает и поступает учится а другой город, а щенок, ну что щенок, он давно уже не тот пушистый лапочка, как в своем очаровательном младенчестве, у него проблемы с почками и сердцем, артрит, а ещё он храпит во сне, и с ним по-прежнему гуляет мама - в старой куртке и резиновых сапогах, которые купила специально для этого, под дождем или снегом в шесть утра, потому что в семь маме на работу, и после работы тоже мама, и к ветеринару, и вообще везде. А мальчик только целует его мимоходом в нос, изредка приезжая на выходные. Он радуется, метёт пол хвостом, облизывает лицо, мальчик отстраняет его и бежит по своим взрослым важным делам, игнорируя поводок, который он принес, умильно заглядывая в глаза.

Или вообще не приезжает, а спрашивает изредка по телефону - ну как там старина Джек, скрипит ещё потихоньку? А некоторые даже и не спрашивают, абсолютно уверенные в том, что Джек - это чисто мамина собака, и всегда ею был.


Юлия Куфман

Феминистская исследовательница Фархана Султана анализировала, почему женщины во время наводнений в странах Южной Азии получают травмы и погибают значительно чаще мужчин. Среди накладывающихся друг на друга эффектов гендерного неравенства она выделяет юридически закрепленные специфические права наследования, исключающие женщин как потенциальных наследниц имущества; непропорционально более высокое участие женщин в заботе о доме и семье, снижающее их собственные шансы на спасение; культурные ограничения на присутствие женщины в публичном пространстве и контакты с незнакомыми мужчинами (в том числе спасателями); предпочтение в спасении мальчиков и мужчин в ситуациях, когда невозможно спасти всех; и даже неумение женщин плавать.

Другой пример маргинализации — проявления этнического неравенства, описанные Ханином Хутануватром с соавторами на материале восстановления прибрежной деревни в Таиланде после цунами 2004 года, самого смертоносного в мировой истории. Одна часть деревни исторически заселена ко-ренной полукочевой этнической группой мокен; в другой процветает туристический бизнес, принадлежащий этническим тайцам и ориентированный на иностранных туристов. Мокены ведут натуральное хозяйство, главным образом занимаются рыболовством. Многие годы они подвергаются дискриминации: среди прочего им отказывают в гражданстве и в официальном праве на землю. В ходе программ восстановления после цунами абсолютный приоритет отдавался тайцам, в том числе оказывалась поддержка в восстановлении и расширении курортов в ущерб восстановлению жилищ и рыбацкой инфраструктуры мокенов.

Описанный выше кейс ярко демонстрирует применение интерсекциональной оптики, подсвечивая пересечение этнического и экономического измерений: на динамику восстановления деревни повлияли как правовое неравенство двух этнических групп, так и приоритизация группы местных предпринимателей, прино-сящих заметную прибыль. Сегодня исследователи маргинализации часто предпочитают интерсекциональный анализ и рассматривают особые формы уязвимости, возникающие на пересечении класса, гендера, возраста, этничности, касты, образовательного бэкграунда, состояния здоровья и других социальных характеристик


Barmina, A., Veselov, F., Alieva, A., & Verkeev, A.
There Is No Such Thing as Natural Disasters: Key Approaches in Social Studies of Disasters