РОЛЬ ПОРНО В СЕКСУАЛЬНОМ НАСИЛИИ МЕЖДУ ДЕТЬМИ

Перевод статьи Хейди Олсон (Heidi Olson), педиатрической медсестры, которая проводит осмотры в случае сексуального насилия и координирует программу оказания помощи после сексуального насилия в Детской больнице Мерси в США.

❗️TW❗️Упоминания различного рода сексуального насилия над детьми.

Есть советы, которые медсестры слышат на протяжении всей карьеры. Наилучший и самый верный совет дают немолодые и опытные медсестры, которые чего только не видели, но каким-то образом они все еще выдерживают напряженную 13-часовую смену. Когда ты не можешь понять, что не так с пациентом, эти медсестры всегда так или иначе говорят: «Доверяй своей интуиции». Для новой медсестры этот совет кажется бессмысленным. Ты хочешь получить факты, графики, индикаторы и цифры. Но со временем ты понимаешь, что «доверять интуиции», значит заметить ключевые признаки и закономерности в ситуации, которые поначалу не бросались в глаза.

Моя должность — медсестра, проводящая осмотр после сексуального насилия. Я работаю в крупной детской больнице. Моя работа — собирать вещественные доказательства, искать травмы, оказывать эмоциональную поддержку и давать показания в суде о сексуальном насилии над детьми. Может быть, вы слышали, что после изнасилования нужно собрать биологический материал для анализа. Такие медсестры как я — это те, кто этим занимается.

Я отчетливо помню момент несколько лет назад, когда моя интуиция сказала мне, что здесь что-то не так. Я беседовала с родителями пятилетней девочки, которую изнасиловал ее 12-летний брат. Отец детей увидел момент изнасилования, так что не было никаких сомнений в том, что именно произошло. Убитые горем родители плакали и спрашивали: «Как мог наш сын это сделать?» Я задавалась тем же вопросом.

Важный факт: дети учатся такому агрессивному сексуальному поведению. У детей нет никакого инстинкта, побуждающего их подвергать других детей сексуальному насилию. У них не возникает просто так желания нарушать сексуальные границы сестер, братьев или других детей младше их. Это результат того, чему они научились. Конечно, очень часто, если ребенок причиняет сексуальный вред, это значит, что он сам был жертвой такого насилия. Но моя интуиция говорила мне, что во многих таких случаях есть какой-то неназванный фактор.

Во многих случаях ребенка может побудить то, что он наблюдал такое насилие со стороны. Дети смотрят на насильственные сексуальные акты, но при этом у них нет каких-то ориентиров и понимания того, что является нормальным и здоровым сексуальным поведением. С этой точки зрения, особую обеспокоенность вызывает тот факт, что порнография стала более доступной и агрессивной, чем когда-либо. Одновременно мы наблюдаем рост сексуального насилия между детьми.

Когда я думала об этом, мать детей внезапно сказала: «Мы нашли много порно в телефоне сына. Думаете, это может быть как-то связано?» В тот момент я четко осознала, как тесно переплетаются два этих явления.

Когда я стала педиатрической медсестрой, проводящей осмотр после сексуального насилия, я была уверена, что типичный преступник — это мерзкий старик лет шестидесяти, который заманивает детей в подвал конфетами. Я ошибалась.

Чаще всего насильники, с которыми я имею дело в больнице — это другие дети. На самом деле, большинство сексуальных преступлений, с которыми мы имеем дело в больнице, совершают дети в возрасте 11-15 лет. Просто попробуйте это осознать.

Эти дети не имеют права водить машину. И они совершают большинство изнасилований детей в нашем регионе. Для справки, наша больница принимает самое большое количество пострадавших от сексуального насилия в США. Наши пациенты — это очень большая выборка, так что большая доля детей-преступников не является случайностью.

Я часто наблюдаю насильников в возрасте 11, 12 и 13 лет. Я начала анализировать истории других наших пациенток, пострадавших от сексуального насилия, и я обнаружила сотни записей о сексуальном насилии, совершенном другим ребенком. Порнография часто играла в этих преступлениях ключевую роль, иногда она была единственным известным фактором, повлиявшим на ребенка, совершившего сексуальное преступление. По мере того, как я изучала данные и наблюдала новых пациентов и пациенток, я осознавала, что мы должны срочно разобраться в разрушительном влиянии порнографии на детей.

Дети, которых я вижу в больнице — это не изолированные случаи. О громких случаях сексуального насилия между детьми то и дело пишут СМИ по всему миру. Это тенденция, которая стремительно растет. Порнография стала настолько распространенной и легко доступной, что все больше детей регулярно смотрят ее, и все чаще дети воспроизводят увиденное на других уязвимых детях. Очень часто это другие дети из их семьи. И эти преступления совершают не только мальчики, мы также наблюдаем рост случаев, когда сексуальное насилие над детьми совершают девочки.

Для такой проблемы не существует быстрого и простого решения. Семьи, в которых один ребенок совершал сексуальные действия с другим ребенком, сталкиваются с огромнейшим стыдом. Большинство родителей не хотят об этом говорить или признавать, что в их семье произошла такая трагедия. Нет специализированных психотерапевтических групп для таких родителей, нет специальных программ реабилитации, в которые может направить суд, ресурсы для помощи пострадавшим детям очень ограничены.

Ситуация еще больше осложняется тем, что мы живем в культуре, в которой порнография полностью нормализована. Наше общество упорно отказывается признавать неприглядную реальность, в которой порно поддерживает мотивацию для сексуального насилия и сохраняет культуру, оправдывающую насилие.

В отделении неотложной помощи я имею дело с последствиями трагедии, когда семьи пытаются осознать, что произошло, и я слышу правду. Я наблюдаю непосредственную связь между порнографией и насилием. Я слышу признания о том, как порнография мотивировала на сексуальное насилие. Я слышу, как жертв снимали для порнографии, как порнографию показывали жертвам, или как ребенок действовал под влиянием порнографии.

Я видела то, о чем я не могу здесь писать. Насилие, которое невозможно осознать или объяснить, от одной мысли о котором у меня наворачиваются слезы, и я чувствую тошноту. И это то, что с замечательными, невинными детьми делали другие дети. Жесткое насилие, которое совершали мальчики-подростки, уверенные, что сексуальное насилие — это «нормально».

Я вижу детей в возрасте до полового созревания, которые считают анальный и оральный секс нормой. Я слышу истории о детях, которые не слушали, когда жертва снова и снова говорила им «нет». Почему? Потому что они тысячи раз наблюдали, как в порнографии женщин душат, бьют по щекам, оскорбляют, и они считают это «нормальным» сексуальным поведением. И они начинают копировать это поведение, разрушая не только жизни своих жертв, но и свои собственные.

Это чудовищная тема, но важно помнить, что это тот случай, когда преступники тоже являются жертвами. Я ни в коем случае не оправдываю их действия, я целиком и полностью на стороне пострадавших от сексуального насилия, но дети, совершающие такое насилие — это жертвы культуры, которая позволила им контактировать с сексуальным насилием, и при этом называла его «нормальным». Это культура, которая не предлагает помощь детям с навязчивой привычкой смотреть порнографию и детям, которые воспроизводят то, что они в ней увидели. Это культура, в которой целое поколение детей подвергались сексуализации с тех пор, как они начали смотреть на экран телефона.

Стыд становится разрушительным и для пострадавших детей, и для детей-агрессоров. Большинство пострадавших от насилия чувствуют, что это каким-то образом их вина, таким образом они часто пытаются осмыслить то, что произошло. Дети, которые смотрели порнографию, не заговаривают об этом с родителями. Страх, что, если рассказать правду, это приведет к унижению, отвержению и наказанию, заставляет детей молчать.

Родителям и другим близким детей важно создать обстановку, в которой дети чувствуют, что для них безопасно заговорить на «табуированные» темы. В противном случае есть риск, что ребенок начнет смотреть все больше и больше порнографии. А чем чаще ребенок смотрит такие материалы, тем выше вероятность, что он попробует воспроизвести увиденное на более уязвимых детях.

Важно, чтобы родители или другие близкие ребенка давали ему или ей понять, что они готовы оказать поддержку, о чем бы дети ни заговорили. Вот несколько необходимых шагов:

Если дети говорят, что их подвергали сексуальному насилию, верьте им! Исследования показывают, что дети (и взрослые, если уж на то пошло) не лгут о сексуальном насилии. Дети имеют полное право, чтобы им сказали: «Ты поступила очень смело, когда рассказала об этом. Спасибо тебе за доверие». Защищайте пострадавших детей, не давайте им сталкиваться с насильниками. Любые контакты с насильником небезопасны и заново травмируют.

Скажите то же самое ребенку, который признался, что смотрел порнографию. Стыд лишь приводит к изоляции и мешает ребенку обратиться за помощью. Без стыда ребенку будет проще справиться с этим поведением и откровенно говорить с вами в будущем.

Обратитесь за помощью. Мозг детей не сможет справиться с травмой сексуального насилия и ранней сексуализацией, им обязательно нужна поддержка, чтобы проработать этот опыт. Качественная психотерапия нужна не только пострадавшим от насилия детям, но и тем, кто совершал вредные сексуальные действия.

Поговорите с детьми про их тела. Объясните, что такое «интимные части тела», и что другие люди никогда не должны смотреть, фотографировать или прикасаться к ним. Поддерживайте детей в том, чтобы ценить собственные телесные границы.

Поговорите с детьми про порнографию. Дети часто случайно видят порнографические материалы, когда ищут в Интернете что-то совершенно другое. Поговорите с детьми до того, как это произойдет. Объясните, что, если они случайно увидят изображения с обнаженными людьми, им нужно поговорить с вами.

Регулярно проверяйте мобильные устройства и экраны детей. Чем чаще ребенок просматривает порно, тем выше риск, что он воспроизведет увиденное. Проверяйте, что смотрят дети онлайн.

Обсуждайте эту проблему с другими взрослыми. Говорите об онлайн-безопасности детей. Говорите о связи сексуального насилия и порнографии. Чем больше людей осознают эту проблему, тем больше шансов защитить наших детей. Доверяйте своей интуиции.


Перевод Фонда «Безопасный дом»

#однафеминисткасказала


Для каждого максимально паршивого законопроекта из закромов мужского правительства достают Мизулину, Яровую, Голикову и выставляют перед собой как щит, чтобы на них обрушилась лавина мизогинии, а мужчины, которые придумали и продавили закон, снова остались за кадром.

Почему важно не обсуждать женщин и помнить, что они всего лишь рупор и марионетка в правительстве, на 90% состоящем из мужчин?

А зачем примыкать ко всеобщему хору обвинений, если этот хор это и так составляет 99% общества?

Вот смотрите, не так давно появилось такое определение как «Карен», которое типа одним словом показывает клиентку, которая доёбывается до столба, всегда требует менеджера и придирки её необоснованные. И оно стало мировым очень быстро, молниеносно.

Есть ли такое же для мужчин? Нет. А если где-то якобы и есть, то оно не настолько популярное: про Карен знают почти все, а про такое же название для мужчин может быть кто-то специально поищет при обсуждениях, но нигде массово в статьях, в постах, в жизни использовать не будут.

А теперь вспомним, что мы феминистки, и подумаем, действительно ли женщины настолько чаще необоснованно придираются к обслуживающему персоналу, или таки мужики мудят куда чаще? И, возможно, многие из этих случаев — это случаи, когда к женщинам как к клиенткам относились хуже, и они начинают орать почти сразу, ведь иначе их продолжат игнорировать, газлайтить и насмехаться?

А ещё возможно, что из-за общей мизогинности общества любой случай с женщиной помнится лучше и воспринимается хуже, чем есть, в то время как такое же поведение для мужчин почти норма — ведь ожидания от мужчин и женщин разные.

И так во всём. До женщины докопаются все, даже когда это не её косяк (примеров уже тыщи, когда намудил мужик, женщина с ним рядом извинилась и на неё полилось всё говно и её кэнселят, а у мужика ничего не меняется). До мужиков же докапывается один процент феминисток, которых никто не слышит.

Так стоит ли вообще что-то писать о женщине и упоминать, когда и без нас её и так все осудили? Может, таки можно пройти мимо, и обсудить мужчин и продолжить делать видимым их мудизм, прекрасно зная, что нас женщину осудят и без нас?

Знать, что и женщины помогают патриархату, но выбрать не обсуждать это, чтобы не лить на мельницу осуждения женщин? Чтобы хоть на одну каплю этого было меньше в видимом пространстве и на одну каплю больше о мудаках?

Некоторые представители мужского пола опасаются женской конкуренции. На днях один студент заявил в еженедельнике «Эбдо-Латэн»: «Любая студентка, получившая диплом врача или адвоката, крадет у нас место»; свои права на этот мир он сомнению не подвергал. Дело не только в экономических интересах.

Угнетение еще и потому выгодно угнетателям, что самый ничтожный из них ощущает свое превосходство: «белый бедняк» с юга США утешается тем, что он не «грязный негр»; и более состоятельные белые люди ловко пользуются этой его спесью.

Точно так же самый заурядный мужчина по сравнению с женщиной чувствует себя полубогом. Г-ну де Монтерлану было куда легче считать себя героем в противостоянии с женщинами (к тому же специально подобранными), чем когда ему пришлось вытягивать роль мужчины среди мужчин – роль, с которой многие женщины справились лучше его. Именно поэтому г-н Клод Мориак, как известно, восхитительно оригинальный мыслитель, мог написать о женщинах в одной из своих статей в «Фигаро литерер» за сентябрь 1948 года: «Мы слушаем самую блестящую из них… с выражением (sic!) вежливого безразличия, прекрасно зная, что ее ум более или менее ярко отражает наши идеи».

Разумеется, собеседница г-на К. Мориака отражает не его личные идеи, поскольку за ним таковых не водится; что она отражает мужские идеи, вполне возможно: среди самих мужчин немало тех, кто считает чужие мнения своими; спрашивается, не лучше ли было бы для г-на К. Мориака побеседовать с хорошим отражением Декарта, Маркса, Жида, нежели с самим собой; но примечательно то, что благодаря двусмысленному «мы» он отождествляет себя с апостолом Павлом, Гегелем, Лениным, Ницше и с высоты их величия презрительно взирает на стадо женщин, дерзнувших говорить с ним на равных; честно говоря, я знаю немало женщин, у которых не хватило бы терпения слушать г-на Мориака с «вежливым безразличием».

Я остановилась на этом примере, потому что мужское простодушие проявляется здесь в обезоруживающей простоте. Есть много других, более тонких способов, которыми мужчины извлекают пользу из инаковости женщин. Для всех страдающих комплексом неполноценности это просто чудотворный бальзам: никто не относится к женщинам более надменно, агрессивно или презрительно, чем мужчина, не уверенный в своей мужественности. Те, кто не робеет себе подобных, куда охотнее признают женщину подобной себе; но даже им миф о Женщине как о Другом дорог по многим причинам; не стоит осуждать их за то, что они не жертвуют с легким сердцем всеми извлекаемыми из него благами: они знают, что теряют, отказываясь от женщины своих мечтаний, и не знают, что принесет им женщина такой, какой она станет завтра. Нужно немалое самоотречение, чтобы отказаться полагать себя в качестве единственного и абсолютного субъекта.

Впрочем, подавляющее большинство мужчин не формулируют открыто эти притязания. Они не полагают женщину как низшее существо – сейчас они слишком прониклись демократическими идеалами, чтобы не признавать всех людей равными. В лоне семьи женщина предстает мальчику, юноше столь же уважаемым членом общества, что и взрослые мужчины; позже он познает в желании и любви сопротивление, независимость желанной и любимой женщины; женившись, он уважает в жене супругу, мать, и в рамках конкретного опыта супружеской жизни она утверждает себя рядом с ним как свободного человека. Значит, он может убедить себя в том, что социальной иерархии полов больше нет и что в целом женщина, при всех различиях, равна ему. Поскольку он все же находит в ней некоторые слабости, главная из которых – отсутствие профессии, он относит их на счет природы. Пока он относится к женщине доброжелательно, как к партнеру, он мыслит в регистре абстрактного равенства; отмечая конкретное неравенство, он не полагает его. Но как только он вступает с ней в конфликт, ситуация становится обратной: он будет мыслить в регистре конкретного неравенства и на этом основании даже позволит себе отрицать абстрактное равенство. То есть многие мужчины почти чистосердечно утверждают, что женщины суть равные мужчине и требовать им нечего, и одновременно – что женщины никогда не будут равными мужчине и их требования напрасны.

Дело в том, что мужчине трудно оценить крайнюю важность социальных дискриминаций, которые извне кажутся пустяками, но моральные и интеллектуальные последствия которых укоренились в женщине столь глубоко, что могут показаться вытекающими из ее изначальной природы. Как бы мужчина ни симпатизировал женщине, он никогда до конца не понимает ее конкретной ситуации. Так что не стоит верить мужчинам, когда они пытаются отстаивать привилегии, даже не осознавая их масштаба. Мы не дадим себя запугать множеством ожесточенных нападок на женский пол; не клюнем на корыстные славословия в адрес «настоящей женщины»; не разделим восторгов мужчин по поводу ее удела, который они ни за что на свете не согласились бы разделить.


Симона де Бовуар
Второй пол

«Адекватных мужских ролевых моделей нет» эта фраза встречается повсюду. Особенно часто её стали употреблять после выхода сериала Adolescence («Подростковый возраст…») на Нетфликсе.

Автор на вебсайте, посвящённом «несправедливости, с которой сталкиваются мужчины и мальчики», раскритиковал сериал за то, что тот одновременно слишком идеологизирован и «показывает маскулинность как патологию» - и одновременно «недостаточно идеологизирован и не справляется с задачей дать зрителям-мужчинам «здоровые мужские ролевые модели». В онлайн-дебатах о том, почему инфлюэнсеры-мизогины так популярны среди мальчиков-подростков, постоянно встречаются заявления о том, что «проблема в том, что нет здоровых мужских ролевых моделей, которые обращались бы напрямую к мужскому опыту в современном обществе», и что поэтому «Эндрю Тейт заполняет этот вакуум».

Я не собираюсь здесь оценивать правдивость этих заявлений. Меня больше интересует сопутствующее им умалчивание другой мысли – мол, мы ничего не можем с этим поделать, сдаёмся. Не могу вспомнить ни одного раза, когда кто-то заявил «я не вижу здоровых мужских ролевых моделей» и продолжил намерением «но давайте всё же их найдём!» Но это именно то, что пришлось сделать женщинам. Если мужчины сегодня и правда так страдают от нехватки здоровых мужских ролевых моделей – пусть, вместо того, чтобы ожидать, пока кто-то другой (скорее всего, женщина) не принесёт им на блюдечке подходящих кандидатов на выбор – пусть они уже закатают рукава и научатся хоть чему-то у историкесс, активисток и прочих женщин, которые ВЛОЖИЛИ ОГРОМНОЕ КОЛИЧЕСТВО ТРУДА в то, чтобы найти вдохновляющие примеры женских ролевых моделей.

Рейчел Хьюитт
«Адекватных мужских ролевых моделей нет»

Переведено админкой канала "Осторожно, окрашено!"

#однафеминисткасказала

Патологическая мизандрия на патриархальном – на объективном это просто говорить, что делают мужчины, без умалчивания

Снова увидеть Федора Михайловича Достоевского мне привелось уже после праздников.

Войдя утром в контору, я застала его сидящим в углу, подле дверей, у стола, за которым обыкновенно работал корректор типографии, и бывший тут же Траншель, как настоящий "cavalier galant" {галантный кавалер (франц.).} (он был полуфранцуз-полунемец, из обруселых), представил меня Федору Михайловичу:

- Позвольте вас познакомить: это ваш корректор, В. В. Т<имофее>ва. Редактор "Гражданина" - Федор Михайлович Достоевский.

Федор Михайлович встал и, слегка поклонившись, молча подал мне руку. Рука у него была холодная, сухая и как бы безжизненная. Да и все в нем в тот день мне казалось безжизненным: вялые, точно через силу движения, беззвучный голос, потухшие глаза, устремленные на меня двумя неподвижными точками.

Он просидел тогда около часа за чтением корректуры и во все это время не проронил ни звука. Даже перо его бесшумно двигалось по бумаге. Быть может, благодаря этой мертвенной тишине, я вдруг почувствовала какую-то неестественно гнетущую меня робость. Я тоже работала, но присутствие его бессознательно смущало меня. Все время, пока он сидел, мне чувствовалось что-то строгое, властное, высшее, какой-то контроль или суд над всем моим существом. И я буквально не смела пошевельнуться, боялась оглянуться в его сторону и вздохнула свободно, только когда он ушел, сдав мне с рук на руки прочитанную им корректуру.

С тех пор я часто стала видать Достоевского в типографии, но свидания наши в первое время ограничивались только взаимными приветствиями при входе и выходе или краткими замечаниями его мне по поводу той или другой корректурной поправки. Я ссылалась тогда на грамматику, а он раздражительно восклицал:

- У каждого автора свой собственный слог, и потому своя собственная грамматика... Мне нет никакого дела до чужих правил! Я ставлю запятую перед что, где она мне нужна; а где я чувствую, что не надо перед что ставить запятую, там я не хочу, чтобы мне ее ставили!

- Значит, вашу орфографию можно только угадывать, ее знать нельзя, - возражала я, стараясь лучше понять, чего от меня требуют.

- Да! Угадывать. Непременно. Корректор и должен уметь угадывать! - тоном, не допускавшим никаких возражений, сердито сдвигая брови, решал он.

Я умолкала и старалась, насколько умела, угадывать, но внутренне испытывала что-то вроде разочарования. Ни повелительный тон, к которому я совершенно тогда была непривычна, ни брюзгливо-недовольные замечания и раздражительные тревоги по поводу какой-нибудь неправильно поставленной запятой никак не мирились с моим представлением об этом писателе-человеке, писателе-страдальце, писателе-сердцеведе.

Вначале же почти все раздражало его. То - зачем поставили в статье его твердый знак на конце слова однакожъ, когда у него стоит мягкий - однакожь. То - зачем вводное предложение может быть поставлено в запятых, вместо того чтобы - как у французов и в "Русском вестнике" - поставить с черточкой посредине. То, наконец, зачем к нему в "Гражданин" прислали статью о введении звуковой методы в сельские народные школы, когда он слышать равнодушно не может об этой методе... {5}

- Не хочу я, чтобы наших крестьянских детей обучали по этой методе! - с непонятным еще мне тогда ожесточением говорил он. - Это не человеческая метода, а попугайная. Пусть обучают они по этой методе обезьян или птиц. А для людей она совсем не годится. Бб! Вв! ее! тт!.. Разве свойственны людям такие дикие звуки? У людей должно быть человеческое название каждой букве. У нас есть свои исторические предания. То ли дело наша старинная азбука, по которой все мы учились! Аз, буки, веди, глаголь, живете, земля! - с наслаждением выговаривал он. - Сейчас чувствуешь что-то живое, осмысленное, как будто физиономия есть своя у каждой отдельной буквы. И неправда это, будто по звуковой они легче выучиваются. Задолбить, может быть, скорей задолбят. Но никакого просвещения от этого не прибавится. Все это одни выдумки! Никогда не поверю.

То же было и с частыми напоминаниями о непреложности его авторских и редакторских корректур. И наконец, он до того запугал меня этою "непреложностью", что я не решилась даже исправить однажды уже несомненную описку его, и полемическая статья Федора Михайловича так и вышла с ошибкой: "Кто виноват?" Чернышевского (вместо "Что делать?") {6}. И это вызвало потом упреки автору в незнании "даже заглавия" произведения, по поводу которого он полемизировал.

- Почему же вы не поправили, если знали? - укоризненно заметил мне Федор Михайлович, когда я выразила ему мое сожаление, что допустила эту ошибку.

- Я не смела исправить сама. Вы столько раз говорили мне, что "все должно оставаться так", как стоит у вас в корректуре. И я подумала, что вы могли и умышленно сделать эту описку...

Федор Михайлович подозрительно взглянул на меня и не промолвил ни слова. Может быть, он из этого понял, что и самый дух его "Дневника" остался мне чужд и антипатичен. И он отчасти был прав. У меня в то время была уже самостоятельная работа - я вела бытовую хронику в "Искре", - моим руководителем в этой работе был сотрудник "Отечественных записок" Н. А. Демерт и, когда я читала теперь в корректуре статьи Достоевского, мне зачастую вспоминались совсем другие взгляды, другие мысли и настроения. С "Гражданином" меня связывала только необходимость в заработке, - по духу же я и сама еще не знала, к какому принадлежу я "лагерю".

Мы искали тогда - ив книгах и в людях, вообще на чужбине, вне нас самих - самого лучшего "лагеря" - не призрачного, не фальшивого и не противного сердцу, такого, где правда была бы не на словах, а на деле, где справедливость царила бы всюду, всегда и для всех.

Но такого лагеря не существовало нигде. Или мы не знали его.


Тимофеева B. В. (Починковская О.)
Год работы с знаменитым писателем
Ф. М. Достоевский в воспоминаниях современников

#однафеминисткасказала


Феминизм аргументированно возражает почтенной и традиционной точке зрения "женщина - последний рубеж", "если не я - то кто?" и прочему. Феминизм стоит на том, что женщина ценна, как личность, а не как животворная среда и опора.

А традиционный, патриархальной дискурс априори, не рассуждая складывает все ожидания по репродуктивном труду на женщину, и в упор не видит в этой сфере мужчину. Знаменитый фокус с "исчезающим абьюзером": да что о нем говорить, дескать, с ним все понятно, а вот онааа! А давайте поговорим про неё!

Вот и хочется сломать это чёртово колесо. Последний рубеж. Сперва мать убивается и ложится землёй под ноги детям. Затем дети (дочери, будем точнее) присматривать и дохаживают стариков, больных и детей. И конца-краю не видать. Потому, что если не я - то кто.

Давайте хоть мы не будем множить этот почтенный обычай. Не будем транслировать его и передавать дальше. Ну сколько можно.

Это происходит ныне, и присно, и во веки веков. Женщина - последний рубеж, куда, как не к маме, родила - отвечай, и прочее. Это сейчас так, уже. Вот смотрите, как подгорает, чуть только этот стереотип зашевелился. Незыблем он должен быть! Именно так эта парадигма воспроизводит сама себя.

А всего-то надо - не осудить. Не бегать, зажмурясь, словно ядерный гриб завидели на горизонте. Не осудить. Говорить, фокусируясь не на женских долгах. А на виновнике ситуации. Это совсем не трудно.

В женских письмах реже, чем в мужских, содержатся упоминания о фактах общественно-политической значимости, принадлежащих событийной истории, а чаще – описания повседневных реалий и личных переживаний. Вместе с тем в источниковедении преобладал утилитарный подход к источникам личного происхождения, в том числе к частной переписке, исключительно с точки зрения извлечения конкретных исторических фактов. Именно поэтому письма женщин занимают маргинальную позицию в иерархии исторических источников, основанной на критерии узко понимаемой документальности и «мнимой объективности».

Одним из наглядных подтверждений служит невостребованность женских писем как источника как в центральных, так и в региональных архивах (например, в РГАДА, ЦИАМ, ГАТО). Акцент в мужских письмах почти всегда делается на описании очевидно-событийного, причем эта внешняя по отношению к мужчине как к субъекту событийность практически никогда не связана с внутренним миром его собственной эмоциональности. В мужском дискурсе запечатлеваются некие условно общезначимые с точки зрения этого дискурса факты и события, характеризующие мир вокруг мужского субъекта. Письма мужчин либо отражают уже существующую включенность их в иерархию, либо как раз выстраивают такую иерархию. В мужских письмах прочитывается субординированность по отношению к адресату вне зависимости от пола последнего.

Для женщин же характерно и, следовательно, более значимо установление горизонтальных связей, создание «сети отношений» (термин К. Гиллиган), вместо акцентирования властной вертикали. Искренняя привязанность предпочитается ими маркированию статусов. Для женщины написание писем – постоянно возобновляющееся переживание собственной субъективности, для мужчины, как правило, вынужденная необходимость передачи конкретной информации или поиска защиты, протекции, покровительства.


А.В. Белова
Концепт «женская повседневность» в контексте истории повседневности: гендерная чувствительность новой социальной истории

Объяснение феномена женской повседневности не исчерпывается простой применимостью вышеизложенного определения к субъектам-женщинам. Речь идет о качественной специфике именно женских опытов и переживаний, жизненных практик и восприятий, поведенческих стратегий и отношений. Под женской повседневностью я понимаю способы проживания и переживания всех разновидностей, форм, сфер и проявлений неинституционализированного женского опыта (как отрефлексированного, так и ментального, вербального и телесного, эмоционального, культурно-символического, хозяйственного, религиозного, сексуального и другого).
Важно подчеркнуть, что даже в рамках таких значимых в этнологическом и социологическом дискурсах институтов, как, например, родство, брак, семья
и другие, собственно женский опыт отличался разнообразием реакций, часто выходил за рамки предписываемых практик и «нормативных» поведенческих стратегий. «Неинституционализированный опыт» только и был специфически женским, ввиду того, что опыт женщин в рамках того или иного социального института, конституируемого мужчинами, в чистом виде таковым не являлся

Своеобразным дисплеем женской субъективности являются так называемые «субъективные источники» (subjektive Quellen) в немецкой истории повседневности, иначе называемые «частными источниками» во французской традиции, или «источниками личного происхождения» в российской. Это важнейшие источники по истории повседневности: письма, дневниковые записи, автобиографические тексты, мемуары, частные альбомы и журналы, книги домашних расходов. Существенно, что они не только служат источниками типичного для своего времени восприятия внешних событий, но прежде всего выражают грань внутрипсихического переживания, сокровенные мечты и страхи, сознательные и бессознательные стратегии действия и вытеснения. Следует заметить, что письменные источники личного происхождения могут содержать записи устной коммуникации, дающей представление о повседневном дискурсе, его содержании, функциях и свойствах.

Также к источникам по истории повседневности относятся предметы обихода, визуальные свидетельства, такие как частные семейные фотографии, которые могут оказаться своеобразным «резервуаром воспоминаний». Важное значение имеют и источники, на которых базируется устная история, а именно: интервью-воспоминания. Последние позволяют выявить плюральность культур и жизненных укладов, сделать акцент на различиях ценностных ориентаций и мотиваций человеческих действий, отказаться от монолитной картины мира, якобы присущей людям разного пола, находящимся на разных уровнях властных иерархий.

С учетом специфики источников по изучению женской повседневности еще более отчетливыми становятся отличия ее от мужской повседневности. Мужчины – авторы «воспоминаний» или «записок» – в большинстве своем преследовали цель вписать себя, какие-то вехи своих индивидуальных биографий в общественный, точнее государственный и, шире, исторический, контекст. Даже при ведении образа жизни частного лица позиционирование себя в «мужских» текстах коррелировало со сферой публичного. Это непосредственно отразилось на жанровом своеобразии этих текстов, относимых с источниковедческой точки зрения к мемуарам, в отличие от женских, которые, вне зависимости от формальных названий, писались как автобиографии.

Интересно, что в «мужских» автобиографиях, подчас представляющих собой расширенную версию послужного списка, можно вообще не встретить той самой «пережитой» истории, с которой и отождествляется повседневность. Нередко доминировавшие конструкты мужественности ориентировали мужчин на табуирование описаний собственных переживаний, внутренних эмоциональных опытов, избегание в текстах подробностей того, что происходило с ними изо дня в день в пределах частного пространства жизни и не добавляло им, в их же глазах, большей значимости с точки зрения публичной репрезентации.

почему легализация проституции не работает на примере швейцарии [исследование британской организации nordic model now]

проституция официально легализована в швейцарии с 1942 года. страна применяет подход, направленный на минимизацию негативных последствий проституции, в то же время стремясь оставить эту индустрию легальной. швейцарская модель демонстрирует фундаментальный парадокс: несмотря на внедрение надежных мер, все подходы на практике оказались неэффективными. почему? легализация приводит к резкому росту спроса. растущий спрос повышает торговлю людинями для его удовлетворения. экономическое давление устраняет любые меры безопасности. страх заставляет жертв торговли людинями замолчать. политическая воля исчезает, как только нормализуется эксплуатация. подход швейцарии к проституции, основанный на «снижении вреда», представляет собой системный провал, который позволяет эксплуатировать проституированных женщин

— несмотря на решение швейцарских судов о том, что «согласие» на проституцию невозможно в условиях экономических или социальных трудностей, 95% женщин в индустрии являются мигрантками, многие из которых сталкиваются с экономическим принуждением
— почти 50% борделей в стране уклоняются от обязательных медицинских осмотров
— успешные полицейские проверки борделей в среднем приводят к встрече только с одним или двумя мужчинами, которые их контролируют
— языковые барьеры приводят к тому, что о предоставлении «секс услуг» покупателям договариваются третьи лица
— в 2022 66% осужденных торговцев людьми в швейцарии были приговорены к условному сроку или заключению менее одного года
— полиция больше не проверяет бордели на наличие признаков торговли людинями, потому что жертвы, которые боятся мести со стороны сутенеров и торговцев людьми, редко сотрудничают

— в 2022 году 28% борделей в одном из районов женевы были закрыты из-за нарушения нормативных актов и «недобросовестной работы»
— вместо того, чтобы получить поддержку, после закрытия борделей многие проституированные женщины оказываются бездомными
— в своем информационном справочнике «руководство для секс работниц женевы» нпо, которая получает значительное финансирование от города, советует женщинам «не носить аксессуары, которые могут быть использованы для удушения», а также «надевать удобную одежду и обувь, чтобы вы могли убежать»
— организации в стране действуют в рамках «расширения прав и возможностей» и избегают прямого вмешательства в случаи секс торговли, если только жертва сама не попросит о помощи
— проституированные женщины сообщают, что изменения в законодательстве не улучшили ситуацию с охраной здоровья, поскольку покупатели секс-услуг постоянно требуют незащищенного секса и им самим приходится идти на это по причине финансовой необходимости
— полицейские допросы и проверки легко обойти, потому что сутенеры быстро разобрались, что говорить властям и дали проституированным женщинам соответствующие инструкции. некоторых нелегальных «секс-работниц» прячут коллеги, когда приезжает полиция
— в начале 2025 года пятеро мужчин, включая известного местного политика, были обвинены в сексуализированной эксплуатации несовершеннолетних в легальном борделе швейцарии

швейцарская модель демонстрирует, как практика «снижения вреда» может легко стать средством, способствующим повышению рисков. решение заключается не в улучшении регулирования, а в фундаментальной реформе. реальное снижение вреда требует сокращения масштабов самой эксплуатации, а не просто сокрытие её худших последствий. проблема не в недостаточной легализации проституции, а в динамике власти, присущей самой секс-торговле. никакие регулирование не может защитить женщин, когда основная проблема – эксплуатация, обусловленная спросом

В декларации Временного правительства от 3 марта 1917 г. заявлялось о подготовке к созыву Учредительного собрания «на началах всеобщего, равного, тайного и прямого голосования» и об «отмене всех сословных, вероисповедных и национальных ограничений в пользовании общественными правами». Однако об отмене ограничений по признаку пола не было сказано ничего.

19 марта на улицы Петрограда вышло около 40 тыс. женщин, принадлежавших к разным социальным группам, имевшим разное образование и профессию. Среди них были и интеллигентки (врачи, учительницы), и простые работницы. После митинга состоялось шествие к Таврическому дворцу, где находились штаб-квартиры Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов. Одна из участниц шествия отмечала не только блестящую организацию, но и символическое оформление акции.

«Впереди — женщины-амазонки на лошадях для поддержания порядка и большое знамя "Российская лига равноправия женщин" и 2 оркестра музыки. Посередине шествия окруженный слушательницами Бестужевских курсов двигался автомобиль, в котором была одна из крупнейших борцов за свободу России — Вера Николаевна Фигнер в сопровождении председательницы совета Российской лиги равноправия женщин П. Н. Шишкиной-Явейн». Процессия двигалась под звуки «Марсельезы». Среди баннеров и растяжек иногда мелькали красные флаги.

Очевидно, что лидеры «равноправок» понимали важность внешнего оформления мероприятия, визуального представления не только своих требований, но и их массовой поддержки всей женской половиной населения независимо от социальной принадлежности или политических взглядов. Соединение революционной символики («Марсельеза», красные флаги) с феминистскими лозунгами («Избирательные права женщинам!», «Женщины, объединяйтесь!») должно было еще раз продемонстрировать идеалы «сестринства», доказать, что феминизм — это «идея, равняющая всех».

Кульминация митинга наступила, когда женская делегация вошла в Таврический дворец для встречи с властями. По описаниям свидетелей, реакция представителей Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов на требование высказать свое отношение к избирательному праву женщин была нерешительной и разочаровывающей.

Председатель Совета меньшевик Н. С. Чхеидзе поначалу даже отказывался говорить, ссылаясь на потерю голоса. Однако «равноправки» не собирались сдаваться. Им удалось добиться устного заверения в поддержке от представителей обеих властей (в стране господствовало двоевластие). 21 марта 1917 г. новая делегация получила подтверждение согласия с требованиями от председателя Временного правительства князя Г. Е. Львова. 21 и 26 марта в газетах было опубликовано сообщение о том, что Учредительное собрание будет созвано на началах всеобщего, без различия пола, голосования.

Официальное положение о выборах было принято 20 июня 1917 г. и вступило в силу закона 11 сентября. Феминистки добились своей цели. При этом они настаивали на том, что само по себе получение избирательных прав не означает окончания борьбы. Скорее наоборот. «Отныне женщина в России свободная гражданка, — писали в «Женском вестнике». — Однако название свободной гражданки не решает еще всего. Наоборот. Это неожиданное право выдвигает перед нами целый ряд функций, с которыми наша обязанность справляться. <...> Со старыми предрассудками многих нам еще немало придется побороться, но в сознании того, что мы — свободные женщины».


Сусанна Крадецкая
«Свобода создана не только мужскими руками»: феминистское движение и начало революции в России

Этот коротенький диалог я уже пересказывала однажды, но он мне так нравится, что расскажу и здесь.

Некая женщина, устав от брака, в котором она для мужа всем была нехороша, однажды вечером сказала, что готова к разводу.

Муж, мягко говоря, изумился.

– Но послушай, милый, – сказала удивлённая женщина. – Разве не ты говорил третьего дня, что больше меня не любишь? Разве не объяснял, что ты альфа-самец и тебе нужна такая же альфа-самка, в крайнем случае лямбда, но уж никак не не фи, не хи, не пси и какие у нас там ещё ущербные буквы алфавита? Разве не ты рассказывал, что наш брак давно изжил себя, что мы чужие люди, что я не привлекаю тебя как женщина, а для собеседника недостаточно умна, и лучше бы ты не женился на мне вовсе?

– Как ловко ты оборачиваешь мои слова против меня! – вскричал разгневанный супруг.

«Мой не такой» как социально-психологический феномен адаптации в патриархате

В любом обсуждении какой-либо злободневной темы, будь то разнообразное насилие по отношению к женщинам, неравномерное распределение репродуктивного, то есть бесплатного, труда и даже под полными боли и страдания личными рассказами женщин всегда отыщется та, кто выступит со знаменем, на котором пылающими буквами горит: «Мой не такой». Иногда это заявление сопровождается советами женщинам, как правильно обращаться с мужчинами, чтобы те вели себя как-то иначе. Иногда защитницы начинают говорить об общечеловеческих интересах и что «не все мужчины такие», как описано в посте. А иногда просто звучит контрольный выстрел: «С настоящей женщиной так никогда не поступит настоящий мужчина!» И на этом, в целом, становится понятно, что любые логические доводы бессильны прорвать паутину когнитивных искажений и психологических защит.

Такая женщина живёт в своём мире, где стать настоящей, видимо сейчас она поддельная какая-то — главная задача женщины, что магическим образом решит все остальные и её, и общечеловеческие проблемы. А не выходит, так плохо старалась, значит, сама виновата. Ведь плохое случается лишь с ненастоящими женщинами, какими-то другими, заслужившим это. Любые доводы, что мужчины ведут себя так, как отражено в печальной статистике просто потому, что могут и хотят, не находят понимания. Нет, мой не такой. Он не может. Не может мочь и не может хотеть. Да, я уверена.

Когда я слышу, что «мой не такой», то испытываю сложные эмоции. И первый вопрос, на который очень хочу получить ответ, звучит так: «Зачем?» Зачем так хочется рассказать остальным, что тебе повезло больше, а они просто неправильно выбирали? Выбрали неправильную семью, в конце концов, для рождения, социальный слой, социальное окружение. Выбрали неправильного мужа, который, как только семья встречается с трудностями, так сразу «рекламная акция закончилась» и реальная жизнь началась. Выбрали неправильных родственников, коллег по работе, попутчиков в транспорте, соседей по подъезду.

И я сама себе отвечаю. Потому что очень хочется себя убедить в этом. У меня такого нет. Мне повезло. Я в безопасности. И ещё раз убедить себя в этом. И ещё. Потому что где-то очень глубоко грызёт червячок сомнений, а может это уже и не червячок вовсе, а настоящее драконище. И это драконище регулярно пожирает или просто уничтожает огнём что-то очень живое в собственной душе. Кому же приятно наблюдать пепелище или открытые раны своей души? Нет, пожалуй, стоит запереть эти пространства подальше, там, где никто их не увидит, даже сама женщина.

И бывает и совсем с другой стороны подвох, откуда не ждёшь. Когда основные конфликты внутри и снаружи уже разрешены, когда женщина вполне самостоятельна и самодостаточна, когда уже нет необходимости убеждать себя в том, что «был бы милый рядом», во весь рост может встать вопрос самоидентификации. Как я определяю себя? Какие категории являются частью меня?

И тут, сюрприз, зачастую оказывается, что одна из самоидентификаций женщины — наличие рядом не абы какого, а именно «не такого» мужчины. Женская гендерная социализация предписывает идентификацию себя посредством «качественного» (или уж какого повезёт) мужчины рядом. Эта неразрывность с мужским образом, пусть даже внутри собственной личности, играет злую шутку с женщинами, делая крайне сложным процесс построения, присвоения себе субъектности, ведь женщина продолжает смотреть на себя глазами мужчины.

В чём же подвох, спросите вы? Да в том, что смотреть на идеализированного персонажа своей сказки, конечно, приятно, но не всегда разумно, а иногда просто не безопасно. Реальные люди не всегда вызывают восторг, согласна. Видеть реальных людей, слегка или довольно сильно покалеченных гендерной социализацией, бывает не очень приятно, но что поделать, других пока не выросло.


Лариса Суслова

Если мы носим в себе стойкие идеологические убеждения, не осознавая их в полной мере и не давая им явных определений, то как мы выясним, что они такое? Во-первых, необходимо заметить, какие ассоциации и диссоциации связаны с нашим идеологическим лексиконом; во-вторых, проанализировать идеологические убеждения, лежащие в основе наших аргументов, путём исследования их глубокой структуры. Так сказать, нужно поднять капот и посмотреть на механизм внутри.

Наша вера зачастую является побочным продуктом действия языка: мы отождествляем себя с той или иной историей, или поддаёмся влиянию определённой метафоры, или незаметно для себя позволяем идеологии затуманить наш разум, хотя я не отрицаю, что мы придумываем аргументы. Придумываем. Аргументы. Но в их основе зачастую лежит не то, что мы думаем. Мы считаем, что приводим аргументы, отстаивая или отвергая конкретную инициативу или комплекс мер, а на самом деле мы защищаем или критикуем скрытую идеологию. Мы редко осознаём, что в основе наших аргументов лежит невидимая глазу идеология, которая определяет нашу точку зрения на самые серьёзные общественные вопросы.

<...>

Самое интересное в структуре повседневных рассуждений – это то, как они отражают скрытые идеологические предположения, которые мы не осознаём. Часто глобальная структура или система идеологии проявляет себя именно так в наших повседневных рассуждениях и мнениях. Мы можем изучить псевдологическую форму аргументов, которые люди приводят в каждодневных спорах, чтобы обнаружить скрытые идеологии. Изучение аргументов таким образом показывает, что часто наши разногласия по одной теме касаются совсем другой.

<...>

когда люди говорят об однополых браках: «Моя вера учит меня, что брак заключается между одним мужчиной и одной женщиной, поэтому я против однополых браков», – они подразумевают, что доказательства, даваемые их верой, являются легитимным обоснованием их утверждения о законодательстве в области однополых браков. Если рассмотреть ситуацию шире, они подразумевают, что их религиозные убеждения являются серьёзной основой для установления законов общества. Элизабет Уоррен так ответила на подобный аргумент: «Так женитесь на одной женщине. Я не против. При условии, что сможете её найти».

Да, она пошутила, и её ответ был основан на ином идеологическом предположении. Используя то же самое доказательство – «Ваша вера учит вас, что брак заключается между одним мужчиной и одной женщиной», – она поддержала утверждение другого рода: «Так женитесь на одной женщине». Уоррен обличила скрытую идеологию: на основе религиозных убеждений можно и нужно базировать законы общества. Она, напротив, показала, что религиозные убеждения являются правильной основой для собственных решений и личного жизненного выбора, но не для коллективных, светских законов общества.

На первый взгляд спор был об однополых браках. Однако под поверхностью скрывалось противостояние между двумя важнейшими принципами: религиозная вера должна диктовать законы общества и религиозная вера может диктовать только личный выбор человека. Более фундаментальный вопрос заключается в том, является религия частным или общественным явлением, должны законы общества основываться на религии или, наоборот, на «общественном договоре», общем благе и консенсусе, независимо от личных религиозных убеждений человека. Что определяет законы общества – религиозная система или общее благо? Как закон связан с религией? Должен ли закон защищать право людей исповедовать свою религию? Или он должен воплощать религиозные нормы? Должен ли закон защищать личную свободу отправлять религиозные обряды или же определённая религия должна быть навязана в качестве нормы всему обществу? Что произойдёт со свободой вероисповедания, если нормы одной религии будут навязаны в качестве норм, регулирующих все другие религии? Выявление скрытых идеологических убеждений, лежащих в основе спора, ведёт к неожиданным открытиям. Что произойдёт, если мы начнём обсуждать эти вопросы до того, как станем спорить из-за поверхностных проблем?

Глубинные идеологические предположения повсюду! Они скрываются везде, где люди используют доказательства, чтобы обосновать свои утверждения.


Робин Римз
Искусство обмана в современном мире. Риторика влияния

В обществе, где собственность является главной категорией, она определяет не только структуру языка, фокусируя его на актах обладания (начиная с буквального смысла, заканчивая переносными – например, в сексуальных контекстах или в ругательствах), но и вообще все сферы бытия человека, пронизывая их как вирус. Именно поэтому эстетическое сегодня также фундировано в рамках категории собственности.

Это выражается двояко. С одной стороны, в капиталистическом мышлении степень красоты прямо пропорциональна стоимости вещи. «Красиво то, что дорого» – распространённый взгляд на красоту. Яркий тому пример – типичная российская свадьба, влетающая в серьёзную копеечку всей семье, – в среднем около 200 тысяч рублей. На эти деньги можно было бы позволить себе многое. Но в жизни хотя бы один раз должно быть «красиво». И красивая невеста. Поэтому рациональное отступает на второй план, а на первый выходят платья за десятки тысяч, банты для скатертей ресторана и лимузина, а также прочие формы одиночества, не научившегося разглядеть красоту вне системы товаров и услуг. Девушки из глубинки рассказывали мне, как в провинциальных городках России часто подолгу копят деньги на то, чтобы поехать в город и купить на них две или три брендовых вещи, стоящие фантастически дорого (на эти деньги вполне можно было бы полноценно одеться и ещё осталось бы на жизнь). Вернувшись, покупатели продолжают влачить полунищенское существование, зато теперь – как обладатели красоты. При этом они, должно быть, знают, что даже купленный задорого «бренд» – скорее всего, подделка. Но он греет. От него в душе поселяется маленькое «красиво», которым ты можешь в своё удовольствие обладать.

<...>

Наоми Кляйн метко и исчерпывающе описала этот феномен в своём бестселлере «No Logo: Люди против брендов», где привела в качестве примера, среди прочего, нищих детей в чёрных кварталах Америки, которые живут в тотальной нищете, но готовы убить за брендовые кроссовки, и часто тратят на них все сбережения своих бедных семей.

<...>

Там, где бедность позиционируется в идеологическом и экономическом контексте как порок и свидетельство провала всего жизненного проекта, единственная возможность пережить объективную невозможность преодоления существующих социально-экономических условий своей жизни – опровергать их в подобных эстетических практиках. Как в случае с дороговизной, так и в случае с её имитацией мы вновь сталкиваемся с отчуждённой красотой, восприятие которой делается невозможным за счёт опосредованности категориальным рядом собственности-стоимости. В этой ситуации красота фактически не воспринимается, но эмоциональное удовлетворение от этого «кота в мешке» всё же наступает, если выполнены условия собственности-стоимости. Иными словами, информация о наличии красоты поступает непосредственно в сознание субъекта механически, на уровне причинно-следственных связей – без его экзистенциальной вовлечённости в самостоятельное распознавание красоты или её переживание. Нечто похожее происходит и в высших слоях общества, для которых, наоборот, единственным способом избежать осознания своего реального экзистенциального провала является имитация полноценного бытия через обладание вещами, которое в существующей идеологической и экономической системе рассматривается как свидетельство несомненной состоятельности твоего жизненного проекта. Где есть деньги, там есть красивые машины и красивые вещи, а значит, красивая жизнь. Об этом знают и бедные, и богатые – по разные стороны баррикад.

<...>