Социальные последствия пренебрежительного юмора: теория предвзятой нормы»

Исследование, проведенное Томасом Фордом и Марком Фергюсоном в 2004 году, основано на аналитическом обзоре литературы и эмпирических данных о влиянии уничижительного юмора на стереотипы и предубеждения. Работа сосредоточена на представлении теории предвзятой нормы, определяющей социально-психологические процессы, посредством которых уничижительный юмор влияет на терпимость к дискриминации в отношении тех социальных групп, на которые он направлен.

Теорию предвзятой нормы авторы раскрывают с помощью нескольких положений:
1) шуточная форма создает более расслабленное и легкомысленное отношение к содержимому сексистских шуток, что приводит к игнорированию самого посыла такого высказывания (за исключением ситуаций, в которых комедийный артист транслирует откровенную предвзятость и негативное отношение к определенной группе людей);
2) сексистский юмор создает нормативный стандарт, согласно которому нет необходимости критиковать сексистские высказывания, из-за чего, столкнувшись с такой ситуацией в реальности, мужчина будет склонен не осуждать подобное поведение.

Также авторы провели собственный анализ. За основу были взяты ответы респондентов, полученные Фордом и Фергюсоном в ходе предварительной разработки этой темы в 2001 году. Тогда они разделили мужчин на две группы (с низким уровнем враждебного сексизма и с высоким) исходя из их ответов. Затем участникам предлагали прочесть сексистские и нейтральные шутки, а также сексистские высказывания (не шуточные). После этого респондентов просили прочесть сценарии, в которых мужчина-руководитель является сексистом, и оценить, насколько другие люди были бы терпимы к такому поведению руководителя.

Анализ показал, что у мужчин с высоким уровнем враждебного сексизма прослеживается прямое влияние сексистских шуток на их терпимость к сексистским высказываниям и иным проявлениям дискриминации женщин (не шуточным). У мужчин с низким уровнем враждебного сексизма не возникает такой терпимости. Это говорит о том, что сек-систский юмор в первую очередь затрагивает мужчин с высоким уровнем предубеждений по отношению к членам дискриминируемой группы.

Авторы также считают, что мужчины, склонные к предрассудкам, не только с большой вероятностью будут восприимчивы к сексистскому юмору и терпимы к уничижению женщин, но и будут использовать услышанные дискриминирующие тезисы в дальнейших жизненных ситуациях. Помимо этого, сексистский юмор будет воспринят мужчинами по-разному в зависимости от намерений комедийного артиста. Если слушатели замечают, что шутки звучат откровенно пренебрежительно и вызывают неприятные чувства у окружающих, скорее всего, они воспримут такой юмор как социально неприемлемый и отнесутся к нему негативно.

Так сексистский юмор расширяет границы надлежащего поведения, создавая пространство, в котором терпимость к дискриминации является абсолютной нормой.


София Агаева
Влияние сексистского юмора на повышение склонности мужчин к насилию над женщинами (по материалам эмпирических исследований)

Иногда легче встроиться, чем сопротивляться.
Иногда — проще заключить сделку, чем нарушить порядок.

Патриархат пронизан насилием.
Но воспроизводится через соглашения.

Одни навязывают.
Другие выбирают.
Третьи усваивают так глубоко,
что уже не различают.

И почти всегда это выглядит как лучшее решение.
Как способ выжить.
Как разумный компромисс с собой и другими.

Патриархальная сделка —
это когда встроенные нормы перестают быть незаметными,
и становится ясно, что порядок основан не на силе, а
на соглашениях.

Иногда — навязанных.
Иногда — добровольных.
Иногда — усвоенных слишком глубоко.

И почти всегда — выданных за собственный выбор.

Цикл: Цена согласия.
О сделках, которые выдают за выбор.
О стратегии подчинения через принятие.

#цена_согласия

Эвакуация музейных коллекций из Пушкина и мероприятия по обеспечению сохранности зданий осуществлялись в обстановке хаоса; никто не понимал, как развиваются события на фронтах. Первые (секретные) приготовления начались уже 23 июня. По словам Веры Владимировны Лемус, одной из руководящих сотрудниц музея, общее количество предметов, предназначенных к эвакуации, составило 72 554, из них, согласно инвентарным книгам, 42 172 находились в Екатерининском дворце, а 30 382 – в меньшем Александровском. По данным Лемус, удалось эвакуировать 17 599 предметов. Директор музейного комплекса Владимир Иванович Ладухин назначил ответственными за эвакуацию главных смотрителей Галину Дмитриевну Нетунахину (Екатерининский дворец) и Анатолия Михайловича Кучумова (Александровский дворец).

<...>

Оставшиеся в пригородах Ленинграда сотрудницы продолжали упаковывать то, что было предназначено к вывозу в тыл, и закапывали в землю парковые скульптуры. Галина Дмитриевна Нетунахина и Зинаида Михайловна Скобликова 6 и 13 июля сопровождали в Горький вторую (46 ящиков с 1943 предметами) и третью (47 ящиков с 8304 предметами) партии эвакуируемых ценностей280. Сотрудницы музея, имевшие детей, воспользовались тогда возможностью уехать из Пушкина. Из научного персонала остались только три молодые женщины: Вера Владимировна Лемус, Тамара Феодосьевна Попова и Евгения Леонидовна Турова. Они работали во все более трудных условиях: из‐за отсутствия упаковочного материала им иногда приходилось использовать плохо высушенное сено. Всех остальных сотрудников мобилизовали на строительство оборонительных сооружений.

С середины августа воздушные налеты участились. Сначала немецкие самолеты бомбили военные объекты, но вскоре бомбы стали рваться и в парках. Уже почти не осталось машин, которые можно было бы загрузить музейными экспонатами и отправить на станцию. В. В. Лемус описывает, как она иногда часами ждала у ворот, чтобы поймать грузовик. Если водитель кричал: «Несите вещи», она бежала в музей и вместе с помощницами выносила неупакованную мебель, которую они как придется загружали в кузов.

20 и 22 августа были отправлены четвертая и пятая партии. Поезд без остановок шел в Сарапул – городок на крайнем востоке европейской части России. В числе прочих эвакуируемых экспонатов в нем ехали бронзовые бюсты из Камероновой галереи, другие бронзовые и стальные предметы, ценные ковры из Александровского дворца и предметы из Китайского театра. Особенно важной для последующей реконструкции оказалась эвакуация планов дворцов и садов, фотографий интерьеров, инвентарных книг и разнообразной документации. Всего с четвертой партией удалось отправить 95 ящиков с 4343 предметами, с пятой – 66 ящиков и сундуков с 725 предметами, а также 92 неупакованных экспоната.

В конце августа железнодорожное сообщение прервалось. После короткого перерыва сотрудники музея продолжили эвакуацию на грузовиках. С 1 по 10 сентября (уже были слышны бои за Гатчину, в 20 километрах от Пушкина) они сумели перевезти в Исаакиевский собор в Ленинграде еще 2508 больших предметов (скульптуры и мебель) в 177 ящиках и 57 неупакованных предметов


Коринна Кур-Королев, Ульрике Шмигельт-Ритиг, Елена Зубкова
Грабеж и спасение. Российские музеи в годы Второй мировой войны

В обстоятельствах войны и эвакуации детям и подросткам пришлось очень быстро взрoслеть. Во многих семьях отсутствовали отцы, мужья и братья, и из-за этого изменились семейные взаимоотношения и обязанности. Дети активно помогали взрослым в быту — ходили за водой и топливом, стояли часами в очередях за хлебом, и даже подрабатывали, как могли. Во многих воспоминаниях эвакуированных в Среднюю Азию, они рассказывают, как ходили в поисках кизяка. Это были дети, большинство из которых приехали из городов и до войны даже не знали, что такое кизяк. В колхозах и совхозах дети часто выходили в поля на работу.

В детских учреждениях детям было еще труднее, им приходилось справляться со многими задачами самим. Рассказывая про военные годы, прошедшая через эвакуацию Вера Бельская, говорила:«в день, когда началасьвойна, кончилось мое детство». В 1941 г. ей было 12 лет, она эвакуировалась с семьей из Киева на Кавказ, а потом в Киргизскую ССР. Мать ее была больна, и Бельская, несмотря на свой возраст, стала главой семьи, когда отца взяли в армию.

Она занималась домашним хозяйством, училась в школе, а после школы работала в красильном цехе. Вот ее слова: «ведь кто-то должен был нести ответственность за семью — и я считаю, что те годы сделали из меня борца. Я, девчонка лет двенадцати -тринадцати, должна была приспособиться».

Бельская назвала свой рассказ «Военные годы сделали из меня борца»‒так, по ее мнению, период эвакуации отразился на ее жизни, менталитете и характере. Много лет история войны концентрировалась на истории фронта, армии, солдат, партизан, оккупации и т. д. История эвакуации стояла в стороне, считалось, что эвакуированные были далеко от военных действий, они жили в тылу, их-то спасли. Как видим, несмотря на то, что эвакуированные находились в тылу, они сталкивались со многими трудностями военного времени. Эвакуированные дети часто находились в очень тяжелой обстановке. Хотя они не были на линии фронта, они и те, кто им помогал, тоже вложили свой вклад в победу. Война и эвакуация оставили большой след в их жизни.


Наталия Бельская
Эвакуированные дети: трудности выживания в тылу

С первых дней Великой Отечественной войны весь советский народ встал на защиту нашей Родины. Женщины в массовом порядке встали к станкам на замену ушедших на фронт мужчин. В Москве в дни войны на производство пришло 374 тысяч женщин-домохозяек, из них около 100 тысяч - на промышленные предприятия. В Ленинграде на Кировском заводе в августе 1941 года в механическом цехе женщины составляли 90 % всех работающих. Во втором полугодии 1941 года на производство страны пришло свыше 500 тысяч домохозяек. К октябрю 1941 года женщины составили 45 % всех рабочих страны.

7 марта 1942 года вышло Постановление ЦК ВКП(б) «О Международном женском дне 8 Марта», где говорилось:

Партийные организации должны широко разъяснять трудящимся женщинам, что теперь, когда их отцы, мужья и братья на фронтах Великой Отечественной войны защищают честь и свободу Родины, священным долгом каждой советской патриотки является самоотверженный труд на помощь фронту. Ни одной женщины ни в городе, ни в деревне не должно быть вне общественно полезного труда... От работы миллионов советских женщин во многом зависят наши успехи.

Однако их и не надо было убеждать, это был гигантский патриотический порыв, стремление как можно скорее приблизить нашу победу, отстоять социалистическую Родину.

13 февраля 1942 года был принят Указ Президиума Верховного Совета СССР «О мобилизации на период военного времени трудоспособного городского населения для работы на производстве и строительстве», сыгравший огромную роль в решении проблемы обеспечения промышленности рабочей силой. Мобилизации подлежали мужчины в возрасте от 16 до 55 лет и женщины от 16 до 45 лет из числа неработающих в государственных учреждениях и на предприятиях. Всего за войну было мобилизовано около 12 млн человек.

Таким образом, удельный вес женщин среди рабочих и служащих в народном хозяйстве СССР увеличился с 38 % в 1938 году до 53 % в 1942 году, в том числе в промышленности с 41 до 52 %, на железнодорожном транспорте - с 25 % в 1940 году до 36 % в 1942 году. Также вырос удельный вес женщин среди квалифицированных рабочих в промышленности. Среди машинистов паровых машин с 6 % в начале 1941 года до 33 % в конце 1942 года, среди токарей по металлу - с 16 до 33 %, среди шоферов автомобилей - с 3,5 до 19 % и среди грузчиков - с 17 до 40 % . К концу 1942 года в важнейших отраслях оборонной промышленности женщины составляли от 1/3 до 60 % рабочих. К 1945 году доля женского труда среди рабочих и служащих увеличилась до 56 %.

Женский труд стал применяться и в тех отраслях и профессиях, где до войны он использовался очень ограниченно: в металлургии, машиностроении, угольной и нефтяной промышленности. Так, женщины составляли 34,1 % всех работавших на Уральском машиностроительном заводе в Свердловске, изготавливавшем тяжелое вооружение. К концу войны женщины составляли 40 % всех работавших в угольной промышленности Кузбасса, 48,3 % в нефтяной промышленности.

Еще выше была доля женского труда в сельском хозяйстве, где в 1944 году женщины составляли 80 % всех трудоспособных колхозников. Удельный вес женщин в составе трактористов МТС вырос с 4 % в начале 1940 года до 45 % в 1942 году, среди комбайнеров МТС с 6 до 43 %, среди шоферов МТС - с 5 до 36 %, среди бригадиров тракторных бригад МТС с 1 до 10 %.

Важным условием, обеспечивающим активное участие женщин в общественно полезном труде в СССР, было широкое развитие сети детских дошкольных учреждений. Детские ясли и сады не прекращали свою работу и годы Великой Отечественной войны. На территории, не подвергшейся оккупации, количество детей в детских садах увеличилось с 683 тысяч в 1941 году до 1 210 тысяч в 1944, а количество детей в яслях увеличилось за то же время с 509 тысяч до 645 тысяч.

Условия труда женщин, как и всех советских людей, были очень тяжелыми: недоедали, недосыпали, поднимали тяжести, а кроме того, воспитывали детей, выполняли домашнюю работу. В Музее энергетики Урала собраны воспоминания работников энергетической отрасли в годы войны.

Ветеран завода «Челябэнерго» Н. П. Долинин рассказывал:

...возводили линию электропередачи... А морозы были страшные, 40 градусов. Работали девушки, набранные из близлежащих деревень. Жгли костры, оттаивали землю, копали, чтобы опору поставить. Трудно это было очень... Кирпича не было, из реки гальку вытаскивали, на реке были построены эстакады, труд адский...

Работница Богословской ТЭЦ Н. С. Никитина вспоминает:

...Детство закончилось рано... В 1943-м попала на ТЭЦ, из девочек была создана детская бригада по шлифованию электрических шин. Позднее долбили дыры в бетонированной стене для крепления проводов. Три раза по зубилу ударишь, а раз - по руке, или наоборот.

Из воспоминаний ветерана «Пермэнерго» Н. М. Черновой:

Сколько трудностей ни было, все преодолевали. У нас и настрой такой был -даже в самое тяжелое время мы нисколько не сомневались в том, что победим. Все выдержали. А ведь в сорок втором выдавали нам на день 800 граммов хлеба да в столовой чашку затирухи - и все. Мы могли работать сутками: знали, что иначе нельзя. Мы не жаловались, а делали дело

До сих пор помню в войну худые, изможденные лица девчонок и мальчиков от четырнадцати до шестнадцати лет. Голодные, холодные, мы жили в цехах, спали на рабочих местах на полу. Ходили полураздетые... Детям выдавали резиновые чуни, которые примерзали к ногам. От голода ели крапиву, жмых, лебеду. Работали и в ночную смену, выполняя по четыре сменных задания,

рассказывала работница Новосибирского самолетостроительного завода имени Чкалова Анна Лутовская.


Марина Балахнина
ЗНАЧЕНИЕ МАССОВОГО УЧАСТИЯ СОВЕТСКИХ ЖЕНЩИН В СОЗДАНИИ ОБОРОННОГО ПОТЕНЦИАЛА СССР В ГОДЫ ВЕЛИКОЙ ОТЕЧЕСТВЕННОЙ ВОЙНЫ

«Книга о Граде женском» написана, чтобы защитить женщин прошлого и настоящего от всех форм женоненавистнической клеветы. В этом ее отличие от книги Боккаччо как в латинском оригинале, так и во французском переводе. Поэтому ей потребовалось не просто переписать историю, но и настроить на нужный лад язык, найти новые стилистические приемы. Одним из лингвистических приемов тогда, как и сегодня, служил поиск феминитивов. Отчасти они навязывались самой ситуацией авторства, когда любой разговор от первого лица, в случае Кристины, переводился в женский род. Но феминитивы не невинны, а наполнены смыслом, они становились и становятся предметом пререканий и даже запретов. Представим себе слово clergesse, т.е. формально «клирик» в женском роде, по аналогии с «аббатиссой», появившейся в XII веке. В историческом же аспекте это — обоснование права женщины на участие в культурной жизни, что-то вроде нашего разговорного слова «интеллектуалка», но без снижающих коннотаций. Неслучайно, слово clericus связывали тогда с глаголом legere, «читать», «преподавать».

Анонимный переводчик Боккаччо пишет о cleres femmes, «славных женщинах», Кристина — о «дамах». Она вложила благородство в семантику слова, не нуждающегося в дополнениях, и указывает тем самым, что все ее героини благородны самим фактом своей принадлежности к женскому полу, не по происхождению, но по добродетели. Разницу прекрасно чувствовал читатель XV века. Боккаччо и переводчик часто использовали просторечное «женщина» не только для уравнивания всех своих героинь, даже цариц, но и для высмеивания «изнеженных» (ср. итал. effeminato, франц. efféminé) мужчин, когда те, по их мнению, уступают в отваге какой-нибудь Пентесилее. Кристина не могла не чувствовать негативность таких оценок на уровне лексики.

Парадоксальным образом феминитивов больше в «Славных женщинах», чем у Кристины. Зато она оригинальна в применении гендерно нейтральных слов там, где ее современник либо ждал форму женского рода, либо слово применял исключительно к мужчине: poete, prophete, philosophe. Даже слово homme, уже в Средние века наполненное амбивалентностью мужчина/человек, Кристина повернула в свою пользу, например, рассуждая о грехах мужчин. Зато, когда ей нужно указать на оба пола, она говорит о «людях», «созданиях» и «личностях»: gens, creature, personne. Этот прием отличает ее от «Славных женщин»: например, creature во французском Боккаччо встречается дважды, у Кристины — восемнадцать раз. Речь, повторю, не о неологизмах и не об игре словами. Это лексические предпочтения, за которыми стоят идеологические и литературные задачи. Как ни странным нам может показаться сегодня, в 1400 году иного читателя еще нужно было убедить, что женщина в той же мере человек, что и мужчина. В символическом мышлении позднего Средневековья легко укладывалась, например, такая мысль Фомы Аквинского: женщина не может повелевать мужчиной, ведь она рождена не из головы Адама, но не должна и подчиняться ему, поскольку рождена не из стопы. А Кристина продолжает ту же мысль в нужном ей ключе: женщина должна стоять рядом с мужчиной, «как подруга, а не как рабыня у его ног»


Олег Воскобойников,
предисловие к изданию «Книга о Граде женском»

В 2007–2017 годах я много выступала в медиа как действующая феминистка. Тогда это слово было довольно скандальным, как и тема гендера — ни в российской науке, ни в современном искусстве, ни в обществе в целом ничего, кроме раздражения, она не вызывала. Можно назвать это колодцем застоя или безвременья: постсоветский феминизм 1990-х стремительно иссякал и был забыт, государственное женское движение рухнуло вслед за другими партийными структурами. Была одна-единственная легальная феминистка, Мария Арбатова, с которой сравнивали каждый новый голос, конечно, не в нашу пользу.

Кристина Пизанская решилась действовать и стала писательницей, потому что осталась без поддержки мужчин. Один за другим умерли ее отец и муж, не стало и покровителя — Карла V, чьей библиотекой она в свое время пользовалась. Феминистки моего поколения и чуть старше, те, кому в 2007-м было 25–35 лет, выступили потому, что в нулевых увидели, что лишены социальной защиты и профессиональных перспектив, то есть поддержки государства, которая была столь прочной для наших матерей и бабушек. Для нас советская власть умерла, но для них ее правила и гарантии по-прежнему оставались единственной знакомой и реальной системой координат. Во многом поэтому старшее поколение не хотело нас слушать и понимать, не замечало проблем, с которыми мы очень зримо столкнулись. Так мы стали неделю за неделей собираться на наших квартирах небольшим кругом женщин разных профессий, с разным опытом, немного разного возраста — 25–35 лет — и обсуждать, кто мы такие, что такое женский опыт и повседневность нулевых, как нас видят работодатели, мужья, родители, власть; как мы видим себя и свое тело, и почему.

Тогда я поняла, что быть мыслящей женщиной и работать над чем-то новым обязательно требует самым твердым образом признать свою невидимость. Рассматривая всякий раз нашу плохую зимнюю обувь в коридоре, я думала, что эти встречи выглядят для соседей скучно и безопасно, как дни рождения тетушек-коллег по работе из какой-нибудь бухгалтерии: дневная встреча, никакой выпивки, музыки и мужчин, каждая приносит сок или печенье. На политический кружок это тем более было не похоже: никакой символики, никаких игр в конспирологию. В субкультуре молодых мужчин-анархистов тех лет было принято вынимать батарейку из телефона во время разговора. Разумеется, нам не требовалось этого делать. Наши беседы ни для кого не представляли интереса, никто бы и не подумал увидеть в обсуждениях алиментов, бездетности, инвалидности, возраста, родов или поликлиник что-то политическое.

Мне дороги эти воспоминания. Работа в группе, (мы назывались «Московская феминистская группа»), год за годом позволила понять, как устроено общество в самом низу, позволила понять, что все мельчайшее и бытовое служит точным зеркалом государственного, и что при любых сомнениях следует проявить пристальное внимание к незначительному. Так мы без спешки проектировали свое будущее, фантазируя, как могли бы обсуждаться и решаться вопросы гендерного насилия и гендерного равенства, идентичности и контроля, заботы и здравоохранения и так далее.

Тогда-то я и узнала о Кристине Пизанской — из небольшой брошюры с предисловием Валентины Успенской, напечатанной в Твери в 2003-м: «Теоретическая реабилитация женщин в произведениях Кристины Пизанской. Пособие к курсу по истории феминизма». Издательство называлось «Феминист Пресс» и, по-моему, выпускало труды Центра женской истории при Тверском государственном университете — еще один остаток феминистских инициатив 90-х. Сейчас память цепляется за английское название, написанное русскими буквами, и саму тему переводной феминистской литературы. Все, что мы тогда читали, было переводным. Или переводили сами, или перепечатывали и сканировали что-то, незаметно увеличивая в сети объем литературы о женской истории и феминизме.

Одной из тем, которые мы часто обсуждали, была тема права на высказывание и его зависимость от гендера в разные периоды. Тогда, в нулевых, опубликовать что-то оригинальное и действительно творческое для женщины моего поколения было крайне трудно. Мы ходили по кругу из 3–4 вариантов: коммерческие издательства (нужно иметь имя и быть в тренде), академические сборники (огромная очередь и фильтр из нормативных требований) или СМИ (тут иногда интересовались, но старались исказить или высмеять наши мнения: в сети сохранился странный телеэфир «Школы Злословия», где я участвую, как гостья-антигероиня). От нас требовали очень высокой квалификации, умения отвечать на все вопросы, но тут же обвиняли в узости интересов, в стремлении к власти, часто — в ненависти к мужчинам. Потому чаще всего жизнь моих коллег-феминисток расщеплялась на две или три части. На работе они были редакторами, менеджерами, преподавательницами, а дома — писательницами и свободными философами, что порой перекрывалось материнскими обязанностями. Сама я работала в НИИ на должности научного сотрудника, но с начала нулевых писала картины, которые за все годы почти никому не показывала: беспредметные вихри или сгустки и иногда — приснившиеся сюжеты. Помню одну из них, которую потом разрезала. Две старые женщины, глядя друг на друга, стоят в пустой коробке с откинутой крышкой на фоне грозового неба, рассеченного молниями: в эту коробку, указывая пальцами, заглядывает любопытная толпа. Другую я написала на большом куске фанеры, найденном на улице. Дряхлая мать, крестьянка времен коллективизации, и ее дочь, испуганная и модная горожанка шестидесятых годов, по ту сторону реальности. Женщина 30-х — мертвая, но наполнена памятью, любовью, страданием; другая живая, но опустошена.


Надежда Плунгян
предисловие к изданию «Книга о Граде женском»

Все же уверяю тебя, что у того мужчины, которому доставляет удовольствие говорить о женщинах гадости, на самом деле подлое сердце, ведь поступает он вопреки Разуму и Природе: вопреки Разуму, поскольку он неблагодарен и не признает благ, которые приносят ему женщины, — благ столь великих и многочисленных, что он не сможет за них расплатиться и постоянно чувствует в них потребность.


Кристина Пизанская
Книга о Граде женском

В 1930-х гг. Сунанда Бай, одна из небольшой группы женщин-ученых, работавших в Индийском научном институте, провела серию экспериментов по определению структуры различных химических соединений. Используя метод Рамана, Бай смогла описать молекулярную структуру и химические свойства тетралина и нитробензола. Оба этих химических вещества имели важнейшее значение для промышленного развития Индии в тот период: тетралин использовался для переработки угля в жидкое топливо, которое служило альтернативой импортируемой нефти, а нитробензол применялся в производстве красителей индиго – важной статьи индийского экспорта. Уточнив представление о структуре этих химических веществ, Бай внесла весомый вклад в развитие как индийской науки, так и индийской промышленности.

Несмотря на то, что индийские женщины проводили такие важные исследования, им было непросто прокладывать себе путь в мире науки. Большинство мужчин, участвовавших в индийском националистическом движении, считали, что женщины должны сидеть дома и содействовать делу борьбы за независимость в качестве жен и матерей. Да и сам Раман не приветствовал женщин в лаборатории, а однажды прямо заявил одной из соискательниц: «Никаких девушек в моем институте не будет». И все же Бай была не одинока. В 1930-х гг. индийские женщины все чаще отвергали традиционные гендерные роли, требуя открыть им доступ в традиционно мужские сферы, включая мир физики.

В Бангалоре вместе с Бай работали и другие первые индийские женщины-ученые. Среди них была Анна Мани, опубликовавшая ряд важных работ по молекулярной структуре драгоценных камней. Мани родилась в 1918 г. в состоятельной семье в Керале на юге Индии. Ее отец владел плантацией кардамона и ожидал, что его дочь выйдет замуж и станет добропорядочной женой, однако у нее были другие планы. Когда Мани было всего семь лет, она услышала выступление Махатмы Ганди на митинге в Керале и с того момента решила посвятить себя борьбе с колониализмом. Вскоре она решила, что лучший способ поддержать дело независимости Индии – стать ученым. На следующий день рождения Мани отказалась от традиционного подарка – бриллиантовых сережек, а вместо этого попросила «Британскую энциклопедию». Благодаря усердной учебе она сумела поступить на физический факультет Президентского колледжа Мадрасского университета, а затем около 10 лет работала вместе с Бай и Раманом в Бангалоре. Ирония судьбы: в Индийском научном институте Мани особенно долго и плодотворно изучала молекулярную структуру алмазов и других драгоценных камней, от которых отказалась в детстве ради науки{554}.

Еще одной коллегой Бай и Мани в Бангалоре была Камала Сохони. Она родилась в 1911 г. в семье научных работников: ее отец и дядя были учеными-химиками и поддержали ее решение пойти по их стопам. В 1933 г. она получила степень бакалавра по физике и химии в Бомбейском университете, а затем попыталась устроиться на работу в Индийский научный институт. Ей отказал не кто иной, как Чандрасекхара Венката Раман. «Хоть Раман и был великим ученым, его взгляды отличались консерватизмом. Я никогда не забуду, как он поступил со мной лишь потому, что я была женщиной», – позже писала Сохони. Впрочем, она не пожелала мириться с подобной дискриминацией. Набравшись смелости, Сохони явилась в кабинет Рамана и потребовала ее принять. В конце концов Раман отступил и принял Сохони в свой институт как аспирантку. Впоследствии она стала первой индийской женщиной с ученой степенью, а в 1939 г. окончила Кембриджский университет и по возвращении в Индию получила профессорскую должность. Нравилось это Раману или нет, «девушки» завоевали себе место в научных лабораториях


Джеймс Поскетт
Незападная история науки: Открытия, о которых мы не знали

Социальные исследователи разрабатывают множество комплексных аналитических концепций, позволяющих описывать доминирующие типы гендерных отношений: гендерный порядок, гендерные режимы и т. д. Одной из самых плодотворных идей, способствующих пониманию тех основных осей и направлений, по которым производятся субъекты, формируются гендерные идентичности и роли, легитимные типы гендерных взаимодействий и субординации, является концепция гендерного контракта.

Категория гендерный контракт стала феминистской реакцией на существующее в политической философии понятие общественный договор, позволившее в Новое время переопределить патриархальные властные отношения и выстроить новые формы политического взаимодействия и государственного управления. Однако, как указывает философ-теоретик Карол Пейтман, общественный договор — это сексуально-социальный пакт, хотя сексуальная сторона договора всегда замалчивалась. Общественный договор, ставший воплощением идеи мужского равенства и братства, обеспечивал установление соответствующего мужского порядка за счет исключения и подавления женщин, отчасти с добровольного согласия последних. Таким образом, была произведена субординация в социальном и сексуальном контекстах. Соответственно, для современных гендерных и феминистских исследователей стала необходимой дальнейшая разработка категории контракта как гендерного, а именно описание доминантных типов отношения между полами и их динамики. Особенно активно в рамках данного подхода исследования проводились скандинавскими учеными в 90-х гг., а чуть позже аналитический потенциал идеи гендерного контракта был подхвачен и российскими исследователями.

В социологических исследованиях гендерный контракт «описывается как правила взаимодействия, права и обязанности, определяющие разделение труда по признаку пола в сферах производства и воспроизводства, и взаимно ответственные отношения между женщинами и мужчинами». Более того, по мнению Анны Темкиной и Анны Роткирх, гендерный контракт является не взаимодействием равноправных партнеров, а компромиссом соглашений между агентами с разными властными позициями в публичной и приватной сферах.

Несмотря на то, что исследователи указывают, что «гендерный контракт включает институциональное обеспечение, практики и символические репрезентации гендерных отношений, ролей и идентичностей в конкретных культурно-исторических контекстах, в него также включаются социальная регуляция и репрезентация сексуальности»; они акцентируют свое внимание преимущественно на разделении труда, прав и обязанностей в публичной и приватной сферах [там же]. Актуализация разделения труда и социальных ролей проблематизирует «социальную» сторону гендерного контракта, оставляя за скобками «сексуальную» — как существующий договор о существовании индивидов как женщин и мужчин.

Мы считаем, что гендерный контракт, представляет собой сложную форму «договора», включающую сексуальный и социальный контракты. Первая часть предполагает существование «гендерированных» индивидов, вторая — социальную субординацию между нами. Нарушение какого-либо пункта вызовет целый ряд социальных санкций и востребует тот или иной тип нормализации «проблематичных» контрактов.


Нартова Н. А.
Гендерный контракт современного российского общества и неконвенциональные гендерные идентичности

Ничего не просила.
Сама все сделала, подстроилась, уладила.
И даже не возмутилась.
Просто ещё раз переделала — чтобы точно было удобно.
А потом тебе сказали:
«Ну вот, умеешь же. Значит, не так уж и сложно».

Так обычно и бывает.

#накопилось

Встреча только для женщин — это фундаментальный вызов структуре власти. Это безусловная привилегия хозяина — войти в лачугу рабыни, когда ему этого захочется. Если рабыня решила не пустить хозяина в лачугу, то это равнозначно отказу быть рабыней. Исключение мужчин на встречах не только лишает их определенных благ (они могут выжить и без них) — это контроль за доступом, а значит, и за распределением власти.

Когда феминистские действия или практики включают элемент сепарации, то мы обретаем власть, контролируя доступ, и одновременно определяем себя. Рабыня, которая изгоняет хозяина из своей лачуги, тем самым определяет, что она не рабыня. Способность определять реальность – это еще одна сторона власти.

Тот, кто стоит у власти, обычно определяет, что говорится, и о чем можно говорить. Когда тот, кто стоит о власти, называет что-то или клеймит, то эта вещь становится тем, чем ее назвали. Когда министр обороны называет что-то мирными переговорами, например, то что бы это ни было на самом деле, это становится переговорами о мире. На самом деле там может говориться о торговле ядерными боеголовками или дележе территории, либо о действиях, которые приведут к росту числа беженцев, но это все равно мирные переговоры. Люди это одобрят, а переговорщики получат Нобелевскую премию мира. С другой стороны, если я называю определенный вид коммуникации изнасилованием, то мое «называние» ничего не изменит. В лучшем случае, мне придется очень долго объяснять и оправдываться, чтобы донести, что в этой коммуникации связано с насилием, что делает ее похожей на изнасилование или на образ изнасилования. Моя речь не будет признана простым актом самозащиты. И если я называю что-то отвержением паразитизма, то они называют это потерей «женственности», «женских достоинств» и «заботливости». В целом, когда женщина-еретичка называет что-то одним образом, а защитники патриархата называют то же самое по-другому, то побеждают защитники патриархата.

Женщины в целом – это не те люди, которые создают определения. Мы не можем, находясь в нашей изоляции и беспомощности, просто говорить по-другому и ждать, что эти определения приживутся. Но мы становимся способны создать новые определения себя, когда мы изменяем доступ. Начиная контролировать доступ, мы устанавливаем новые границы, новые роли и новые отношения. Таким образом, хотя это и создает напряжение, смятение и враждебность, во власти индивидов и небольших групп оказывается возможность новых вербальных определений.


Мэрилин Фрай
Некоторые мысли о сепаратизме и власти

Вряд ли стоит отрицать, что технологии играют существенную роль в развитии общества. Очевидно, что технологии важны: каждое новое изобретение открывает социальные возможности, которых раньше не существовало. В то же время значение новых технологий в определении общего направления социальных изменений легко переоценить. Возьмем очевидный пример: тот факт, что жители Теотиуакана или Тласкальтека использовали каменные орудия для строительства и обслуживания своих городов, а жители Мохенджо-Даро или Кносса — металлические, на удивление мало повлиял на внутреннюю организацию или даже размер этих городов. Наши данные также не подтверждают мнение о том, что крупные инновации всегда происходят в виде резких революционных всплесков, которые преобразуют всё на своем пути. (Это, как вы помните, был один из основных выводов, вытекающих из двух глав, которые мы посвятили происхождению земледелия.)

Никто, конечно, не утверждает, что зарождение сельского хозяйства было похоже, скажем, на изобретение ткацкого станка, парового двигателя или электрической лампочки. Совершенно точно можно сказать, что в неолите не было ученых, подобных Эдмунду Картрайту или Томасу Эдисону, совершивших концептуальный прорыв, благодаря которому всё пришло в движение. Тем не менее современным писателям часто трудно удержаться от мысли о том, что должен был произойти столь же драматичный разрыв с прошлым. На самом деле, как мы уже видели, ничего подобного не было. Инновации в неолитических обществах привносили не гениальные мужчины, реализовывавшие свое изобретательское видение; они основывались на коллективном своде знаний, накапливаемых на протяжении веков, в основном женщинами, в бесконечной череде кажущихся скромными, но на самом деле чрезвычайно важных открытий. Многие из этих неолитических открытий имели кумулятивный эффект, изменив повседневную жизнь столь же серьезно, как автоматический ткацкий станок или лампочка.

Каждый раз, когда мы садимся завтракать, мы, скорее всего, пользуемся десятком подобных доисторических изобретений. Мы понятия не имеем, кто первым догадался добавлять в тесто для хлеба микроорганизмы, которые мы называем дрожжами, чтобы оно поднялось. Но мы можем быть уверены, что это была женщина, которую, скорее всего, вряд ли сочли «белой», попытайся она иммигрировать в одну из европейских стран сегодня; и мы точно знаем, что ее открытие продолжает обогащать жизни миллиардов людей. Мы также знаем, что подобные открытия основывались на многовековых знаниях и экспериментах, — вспомним, что основные принципы земледелия были известны задолго до того, как кто-то начал их систематически применять, — и что результаты таких экспериментов часто сохранялись и передавались через ритуалы, игры и театрализованные постановки (а еще чаще в такой форме, в которой ритуал, игра и спектакль сливались друг с другом).


Дэвид Гребер Дэвид Уэнгроу
Заря всего. Новая история человечества

Если попытаться сформулировать более интересные вопросы для истории, то одним из них может стать следующий: существует ли позитивная корреляция между тем, что обычно называют «гендерным равенством» (которое лучше было бы назвать просто «свободой женщин»), и степенью инноваций в конкретном обществе?

Описание истории как серии резких технологических революций, за каждой из которых следовали длительные периоды, когда мы были пленниками наших собственных творений, имеет последствия. В конечном счете это приводит к тому, что мы представляем наш вид гораздо менее проницательным, менее творческим, менее свободным, чем на самом деле. И не описываем историю как непрерывную серию новых идей и инноваций, технических или иных, в ходе которой различные сообщества принимали коллективные решения о том, какие технологии они считают нужным применять в повседневных целях, а какие — оставить в области экспериментов или ритуальных игр. То, что верно для технологического творчества, еще более верно для творчества социального. Одна из самых поразительных закономерностей, которую мы обнаружили в ходе работы над этой книгой — она кажется нам настоящим прорывом, — заключалась в том, что в истории человечества сфера ритуальных игр то и дело выступала в качестве площадки для социальных экспериментов и даже, в некотором смысле, как энциклопедия социальных возможностей.

Мы не первые, кто это предложил. В середине XX века британский антрополог А. М. Хокарт высказал идею, что монархия и правительственные институты изначально возникли из ритуалов, призванных направлять жизненные силы из космоса в человеческое общество. Он даже предположил, что «первые короли должны были быть мертвыми королями» и что люди, удостоенные такой чести, становились священными правителями только после своих похорон. Его коллеги-антропологи считали Хокарта чудаком, и ему так и не удалось получить постоянную должность в крупном университете. Многие обвиняли его в ненаучности и в том, что он занимается пустыми спекуляциями. По иронии судьбы, как мы убедились, именно данные современной археологической науки обязывают нас начать воспринимать его гипотезы всерьез. К удивлению многих, но, в соответствии с предсказаниями Хокарта, находки эпохи верхнего палеолита действительно предоставили свидетельства тщательно организованных грандиозных захоронений людей, которые, похоже, и в самом деле накопили впечатляющие богатства и почести в основном после смерти.

Этот принцип применим не только к монархии или аристократии, но и к другим институтам. Мы показывали, что концепция частной собственности впервые возникает в сакральном контексте. То же касается и полицейских должностей, и командных полномочий, а также целого ряда формальных демократических процедур, таких как выборы и жребий, которые стали использовать для того, чтобы ограничить эти полномочия.

Вот здесь всё становится сложнее. Сказать, что на протяжении большей части человеческой истории ритуальный год служил своего рода компендиумом социальных возможностей (как это было, например, в европейском Средневековье, когда иерархические состязания чередовались с буйными карнавалами), — не совсем справедливо. Это связано с тем, что фестивали уже воспринимаются как нечто экстраординарное, нереальное или, по крайней мере, как отклонение от повседневного порядка вещей. В то время как на самом деле свидетельства, которыми мы располагаем, начиная с эпохи палеолита говорят о том, что многие люди не просто воображали различные социальные порядки в разное время года и играли в них, а действительно жили так в течение длительных периодов времени. Контраст с сегодняшним днем разительный. Сегодня большинству из нас всё труднее представить себе альтернативный экономический или социальный порядок. Наши далекие предки, напротив, регулярно переходили от одного порядка к другому.

Если в истории человечества что-то действительно пошло не так — а учитывая нынешнее положение дел в мире, это трудно отрицать, — то, возможно, это произошло именно тогда, когда люди начали терять свободу воображать и воплощать другие формы социальной жизни, причем до такой степени, что некоторые считают, будто этот особый вид свободы вообще не существовал или почти не использовался на протяжении большей части человеческой истории. Даже немногие антропологи, такие как Пьер Кластр и позднее Кристофер Боэм, утверждающие, что люди всегда были способны воображать альтернативные социальные возможности, приходят к (довольно странному) выводу, что на протяжении примерно девяноста пяти процентов истории нашего вида те же самые люди сторонились всех возможных социальных миров, кроме единственного: небольших эгалитарных групп. Получается, все наши мечты обернулись ночными кошмарами: единственное, на что способно наше воображение, — это ужасные образы иерархии, доминирования и государственной власти. На самом деле, как мы уже видели, это явно не так.


Дэвид Гребер Дэвид Уэнгроу
Заря всего. Новая история человечества

Обнаружена связь между нарциссизмом и склонностью к проблемным играм. Многие игроки склонны лелеять фантазии о богатстве, власти и восхвалении, сводя к минимуму свои неудачи и проигрыши. Завышенная самооценка, ощущение превосходства, склонность к грандиозным фантазиям, может способствовать поддержанию определенных когнитивных искажений, таких как убеждение об «избранности» («Любимец Фортуны»), или «результативности» («Профессиональный игрок»), сохраняющих неоправданный оптимизм в отношении азартных игр. В таких играх как покер (и, в меньшей степени, в игре в блэкджек), игрок легко приходит к ошибочному выводу, что его навыки оказывают чрезвычайно сильное влияние на результат игры и могут «переломить» случайность. Проблемные игроки склонны к оптимизму в оценках риска, придают преимущественное значение положительным результатам игр и затрачивают умственные ресурсы для рационализации своих проигрышей, дабы таким образом защитить свою самоидентификацию как «хорошего» и/или «везучего» игрока.

Нельзя сбрасывать со счетов и «Эффект Розенкранца и Гильденстерна», когда необходимость «оправдать» предыдущие затраты (время и деньги) закручивает спираль нарастающей приверженности, где каждое новое решение используется для компенсации ущерба, полученного в результате предыдущего ошибочного решения. Отказ от продолжения игры, в представлении игрока, означает, что он рискует упустить более крупный выигрыш.

Многие игроки придерживаются магического мышления, уделяют мало внимания оценке риска, действуют по наитию, разделяют различные суеверия относительно игр и практикуют ритуалы, согласно логике которых их личные определенные действия необъяснимым (сверхъестественным) образом могут изменить исход игры в их пользу. Игроки склонны игнорировать роль случайности и обнаруживают иллюзорные (ложные) связи между двумя независимыми событиям или воспринимают корреляции как причинно-следственные связи. Исследователи выделяют суеверные убеждения, в которых игроки связывают свои определенные поведенческие и мыслительные процессы с выигрышем, как например, ношение талисманов, которые приносят удачу, или избавляют от проигрыша. Случайное совпадение суеверных убеждений или поведения с выигрышем может восприниматься игроком как «доказательство истинности» его заблуждения. Данный опыт в дальнейшем будет часто вспоминаться индивидом, тем самым укрепляя предвзятость, основанную на эвристике доступности.

Часть игроков разделяют «гипотезу справедливого мира» – верование в существование некой всемогущей силы, восстанавливающей равновесие (Lerner, 1980). В этой логике, азартные игры или даже сам «случай» это «справедливый процесс» и «люди обязательно получают то, что они заслужили». Для некоторых индивидов участие в играх может выполнять функцию «восстановления справедливости», поскольку они полагают, что азартные игры могут дать им тот уровень финансового благополучия, независимости или известности, который они «заслуживают», но не могут получить с помощью обычных средств (найти работу, трудится не покладая рук, освоить новую специальность и т.д.).

Таким образом, значительное влияние на выбор в пользу азартных игр оказывают личностные особенности, смещение внимания к стимулам, связанным с азартными играми, иррациональные верования и комплекс различных когнитивных искажений (включая дисфункциональные суждения относительно рисков, вероятности, контроля, удачи, воли или судьбы), предвзятость внимания или памяти и неадаптивные метакогнитивные представления (такие как убеждения о неконтролируемости игрового поведения


Автономов Д.А., Дегтярева Т.П.
Когнитивные искажения и диссоциативные состояния у пациентов, страдающих от игрового расстройства

В 1950-х и 60-х годах большие профсоюзы, корпорации и сильное государственное регулирование способствовали эпохе беспрецедентного роста и экономической стабильности. Из-за стагфляции 1970-х годов и незначительных кризисов 1980-х, вызванных и усугубленных глобальными рынками и конкуренцией, людей отчаянно желали перемен, любых, лишь бы вернуть компании к послевоенному процветанию, «Великому сжатию», расширению среднего класса. По всей стране люди поверили в логику «свободного рынка»: идею о том, что экономика, свободная от вмешательства государства, будет естественным образом саморегулироваться, и, отрегулированная, будет сильнее, чем когда-либо.

Привлекательность очевидна: послевоенный период укрепил веру в то, что тяжелый труд всегда будет вознагражден, не беря во внимание то, что именно осознанное, иногда «хирургическое» вмешательство государства в экономику в сочетании с широкомасштабной защитой профсоюзов обеспечило ей процветание. В этом и суть американского государственного вмешательства: его эффективность окутывают рассказы об «американских изобретательности и трудолюбии»; неэффективность же доказывает совершенно аморальную природу государственной помощи.

Нас убедили, что свободный рынок все исправит, и в течение 80-х и 90-х годов политики на всех уровнях начали сворачивать профсоюзную защиту и резко сокращать государственное регулирование, особенно в отношении финансовых рынков. Руководители государственных корпораций, отчаянно нуждаясь в повышении стоимости акций на все более нестабильном рынке (при этом обязанные инвесторам, которые потенциально могли сместить их в любой момент), начали избавляться от всех несущественных компонентов своего бизнеса, от уборщиков до целых подразделений, чтобы сделать компанию как можно более бережливой и «гибкой». Возможно, вам знакома эта стратегия под более распространенным, но расплывчатым названием «оптимизация».

Риторика оптимизации предполагает, что сокращаемое всегда было излишеством: вы оптимизируетесь из раскинувшегося пригородного особнячка в средненький дом; перестаете жадничать, богатеть и расточительствовать. Эта логика пришла и на работу. Конечно, во время Великого сжатия больше американцев наслаждались экономическим процветанием и стабильностью. Но компании «распухают», по крайней мере с точки зрения одержимости рентабельностью на Уолл-стрит. Однако это «распухание» часто было связано с условиями оплаты труда и структурами, которые улучшали работу людей. С ними жизнь была лучше, но их по-прежнему считали расходным материалом.

Но зачем компаниям быть такими «бережливыми»? Потому что тогда бы выросла стоимость их акций. А кто сажал их на голодную диету? Консультанты. Наемные убийцы, приглашенные для холодной оценки компаний после периода наблюдения. В книге «Временные: почему американская работа, бизнес и американская мечта стали непостоянными» (Temp: How American Work, American Business, and the American Dream Became Temporary) Луис Хайман прослеживает развитие консалтинга и бухгалтерского учета как средств наведения порядка в разросшихся корпорациях, которые развивались в течение послевоенного бума. И если основной задачей бухгалтеров было ведение бухгалтерского учета, то задача консультантов была скорее теоретической: проанализировать, как работает компания, а затем объяснить ей, как работать лучше.

Однако «лучше» – это субъективное понятие. Работает ли компания лучше, когда ее сотрудники счастливы и могут обеспечить свои семьи? Когда рентабельность выше? Поскольку консультанты не вкладывались в сами компании, их советы соответствовали целям неограниченного капитализма: как компаниям в короткие сроки заработать больше всего денег с наибольшей рентабельностью? «Корпорации под руководством консультантов стали недолговечным предприятием, – пишет Хайман. – Они превратились в кратковременные сборища, для которых текущий курс акций стал важнее грядущего развития»


Энн Хелен Петерсон
Хватит выгорать. Как миллениалы стали самым уставшим поколением

Текст Ирины Хакамады содержит несколько уровней контролируемого рассказчицей потока жизненной истории, сфокусированной на политическом становлении. Эта тема ведущая, несмотря на наличие вставок – промежуточных когнитивных фигур – о старте политической карьеры, последнем романе, переросшем в брак, или переживания по поводу преследований в частной жизни, по политикоконкурентным мотивам. Важно с самого начала перечислить, обозначить и квалифицировать не просто редкие частные моменты, вошедшие в рассказ. Для конструкта социально-политической идентичности И. Х. аналитически важна мера гендерной коннотации, допускаемой автором.

Так, начало ее политической карьеры в Партии Экономической Свободы представлено в модусе женской карьеры в политике: на вторых ролях, при исполнительских полномочиях, но надежно, обеспечивая тылы фронтменам. Т.е., если в начале интервью мы встречаем выражения:

«С Боровым получились взаимоотношения чисто женско-мужские, как бы, я была все время тенью, всегда заметала и чистила все углы, закрывала все прорехи. То есть я была такой стенкой, на которую можно опереться, которая может сделать всю черную работу. И я готова была работать дальше, но не совпали идеи»

то в конце интервью опять «выныривает» женщина-политик:

«Я выполняю функцию политического брокера, потому что я женщина, потому что у меня нет таких амбиций, потому что я полуяпонка, потому что я Хакамада, нечего мечтать, я не смогу стать президентом и так далее. То есть мои интересы не конфликтуют с другими интересами. И плюс, как женщина, я стремлюсь выстроить дом уютный и я понимаю, что в одиночку его не построишь, нужна команда».

Между этими моментами, за исключением прямых вопросов интервьюера, И. Х. рассказывает о своем пути в политике как о профессионале, лишенном гендерной идентичности. Т.е., гендерная тема фреймирует рассказ, напоминая о полнокровности облика женщины-политика и демонстрируя реализованную риторическую задачу. Но для интерпретации меры частного раскрытия здесь важны standpoints: событие рождения ребенка тому подтверждение, оно описано как факт, который сбивает с ритма карьеру и отношение к нему выражает не сама рассказчица, а значимые политики.

«Я почему-то считала, что в правительстве, наконец, можно будет дело сделать, и домечталась даже до того, что уже будучи беременной на восьмом месяце, это был последний брак, мне предложили работать в Правительстве, но потом испугались, что на таком месте нельзя, это уже не прилично. То есть сначала идея у Немцова была: «Тебе только добраться до Черномырдина. Сможешь дойти?» А у меня там восемь месяцев беременности, огромный живот. «А потом, – говорит, – ты родишь, и никто ничего не заметит».

А потом Черномырдин сказал: «Я за Хакамаду. Но ты пойми, нас всех убьют просто за то, что мы министром труда и социальной политики поставим беременную женщину, значит, мы не уважаем этот департамент». И решили отложить».

Перспектива рождения ребенка для рассказчицы не явилась поводом для репрезентации в рассказе материнской идентичности, эта тема оказалась подчиненной проекту профессионального становления, который забуксовал не по причине отказа из-за некомпетенции или нелояльности. Та же секвенция обнаруживает мужскую оптику, связывающую статусную позицию и беременность через неуважение.

Тем не менее, это обстоятельство не вызвало дискурсивнотекстуальной реакции И. Х., которая предпочла описательность, освобождающую от оценок. Отсутствие реакции как согласие с ситуацией обнаруживает структуры грамматики «нормальности», участие в правилах игры сокрытия женского при условии карьерного продвижения. Нам кажется здесь возможным выдвижение гипотезы об инструментальном, прагматичном отношении к находящимся в распоряжении И. Х. ресурсам (как и этничности в семейном наследии). Только в начале пути она использует этот ресурс сознательно (готова была работать и дальше), а в актуальный момент интервьюирования она вынуждена сожалеть об этом (потому что я женщина…. и нечего мечтать). Симметрично выглядит и суждение по поводу «полуяпонскости» в конце интервью, вспомним фрагмент автобиографии с персонального сайта И. Х.

Вернемся к ведущим текстуальностям. Уровни рассказа о политическом становлении, которые И. Х. удерживает под фреймом, разведены на

• не-нарративный рассказ о стадиях карьерного продвижения, звучат имена и обстоятельства конкретных ситуаций, им соответствует особый глагольный ряд активного освоения политического пространства,

• объяснительно-оправдательные конструкции, которыми сопровождаются или перемежаются упоминания о конкретных ситуациях и именах.

Эти два манифестирующих уровня отмечены различной текстуальностью, порожденной различными задачами: достоверного и хронологического описания происходящего, а также оправдания и придания личностного смысла происходящему. Противоречие этих задач (описание и смысл) заставляет рассказчицу пользоваться различным словарем, который уводит ее к различным же дискурсивным образованиям. В итоге мы получаем два конфликтующих образа: практикующего политика, причем женщину, а также политика, конструирующего свой имидж в публичности и отсылающего к известным ценностям


Елена Рождественская
Хакамада, или опыт деконструкции политической биографии