За дощатым забором был сельский двор,
был овраг, полный майской густой сирени,
поговаривал старый сосед Егор,
что всё скоро посносят к такой-то фене.
Будут строить большие дома вокруг
заасфальтят траву, уведут корову.
Написал кто-то слово из трёх там букв,
на стене чёрной глиной простое слово.
Приходила милиция: «Ну, бардак!»
Обещали чего-то, потом грозили,
но врагу не сдавался родной овраг,
как его экскаватором ни месили.
Вот он видится мне на родной земле
в дни, когда Украина стоит плотиной.
И горит враг в огне, и по всей стене
там посланье написано глиной, глиной.


Катя Капович

Христос воскрес и взвыл от жути,
И плача в мёртвой тишине,
Сказал: "Молитвы все забудьте.
Одну оставьте - "хуй войне".

В году двадцать первом
Второго тысячетравья:

Стань предо мной, шевеля
Лапками и хвостами,
Розовым носом уткнись
В зеленую душегрейку,
Воскресни, родная,
Яблонькой беззащитной.

Я не могу стоять, потому что больно.
Носика нет — и не могу уткнуться.
Как я воскресну, если еще не время.

Не могу, не могу — мурчанье не иссякает.
Миг — и стоим на ветру,
И не чуем лапок.
Мы ведь трава, трава, нам не надо время.


Елена Ванеян

Ирине Иванченко
Говорили «колодезь», теперь это снова «криниця», —
возвратился язык, поплутав, как слепой в околотке,
вещий колокол сник, по кадык перерезан, а птицы
на лету разлетаются — в пули, фрагменты, осколки.
Говорят, эта речка за пазухой леса, в заначке
у беспечного лешего, раньше была золотою,
а теперь — что лоханка корпящей за стиркою прачки,
и ржаная каёмка совсем поравнялась с водою.
А когда-то здесь медленно длились долины и дали,
в неразбитом корыте светился подлунный обмылок,
там, где раньше предательски звёзды и окна мигали,
блиц-пожар полыхает напутственным взмахом в затылок.
Слышишь хруст? Свят и пуст, храм костями стучит, — не дознаться,
сколько выстоит он под атакой пернатого грая,
а в театре, на фоне горящих огнём декораций,
по живому живые последнюю драму играют.
Не бери меня за руку, друже,
как будто с поличным
непроворного вора с его неприкаянной болью.
Это ров? Это двор, столь же крохотен, сколь безграничен,
там, где раньше был дол, — вот такого размаха бездолье.
Вот такая дыра — в потолке, у крыльца, у порога…
Будет поезд ползти — сквозь тоннель да на свет, не иначе.
Но какой бесконечной окажется эта дорога,
если дочка не спит, и не плачет, не плачет, не плачет...

Марина Гарбер
(март-апрель, 2022)

Мы так давно живём вместе с кошкой,
что будь мы людьми, о нас сказали бы —
они вместе съели пуд соли. Но кошки не едят соли.
Много лет я слежу за ее питанием,
возраст — это всегда хвори, ничего не поделать.
Она бы тоже следила за моим питанием,
если бы умела ходить в магазины и зарабатывать деньги.
Но в реальном мире приходится распределять обязанности.
Делом кошки все это время было учить меня милосердию,
терпению, вниманию, принятию изменений.
Кое-что мне до сих пор недоступно, например, бесконечное доверие.
Люди — сломанные существа, накапливают какие-то травмы;
с возрастом исчезают те, на кого возможно положиться,
они исчезают вообще или только в нас самих;
одиночество не становится от этого увлекательней.
Иногда кошка лежит с открытыми глазами,
не слыша и не видя меня, пока я не протяну к ней руку,
будто она думает о той стороне света.
И мы обе, лежащие в темноте с открытыми глазами и думающие об этом,
окутаны единым космосом, перетекающим от одного к другому,
как любовь, о которой мы никогда не говорим.


Лариса Йоонас

Подходят на перемене: привет, малыш.
Скажи-ка, какой рукой ты пишешь и ешь?
Он будет врать, они почувствуют ложь.
У одного из них за спиной калаш.
Один просто в штатском, и пара ещё святош.
Ну что же ты врешь, малыш,
что же ты нам врешь?
Не нужно бояться, просто завтра зайдешь,
получишь звезду, и ещё ты теперь сидишь
в отдельном классе, вам отдали гараж.

Я, например, амбидекстр, не наш, не ваш.
На глаз и не отличишь.
Левой держу карандаш,
правой бросаю нож.
Никто на меня не похож,
ни сын и ни внук – потому что я одинок.
Мне не страшно будет надеть
отличительный знак.


Дана Сидерос
2012

Раньше мы умели читать между строк.
Но то ли строк стало слишком много,
то ли язык неизвестен, то ли сбился шифр,
буквы изменили форму, глаза не видят так близко,
или так далеко, просто не видят, не смотрят, не хотят видеть,
но что же делать, когда из чашки кофе поутру встают призраки
прошлых времен, надевают старые латы,
говорят звенящие вещи. Призраки за столетия не изменились,
не изменились и мы, умирая от стыда за то, что не изменились.
Мы развиваемся по спирали, говорят оптимисты,
наверное, они позднее всех ощущают,
как туго затягивается на шее удавка ухмыляющихся времен.


Лариса Йоонас

VI. Не убий

Хрупкость нежности,
беззащитность страха
и отчаяние одиночества –
всё, что я могу противопоставить
жестокости этого мира,
истерии его лицемерия,
когда две тысячи лет
(плюс-минус одно столетие)
на каждом шагу
кричат:
«Не убий», –
и убивают,
убивают,
убивают,
стреляют в затылок,
бьют и пытают,
рожают – и бросают,
любят и изменяют,
уходят,
а ты остаёшься
со своей болью
тут или в ином пространстве
и не понимаешь, как дышать.
Через раз.

раз
два
три

Попробуй ещё.

раз
два
три

На четыре и пять
сил уже не хватает.

Чтобы стать родителями –
мало родить.
И когда убиваешь,
не становишься богом.
Выбираешь
жестокость и лицемерие,
и под их подошвами
умирает нежность,
как первые весенние жуки,
что осмелились
радоваться солнцу
на твёрдом
бесснежном асфальте.

Тут гуманизм
не работал
уже в начале –
когда одного распяли
ради спокойной совести
ненасытных многих.


Кристина Бандурина, "Заповеди"
11.03.2017

Шестьдесят второй день: азбука

Ніколи знову.
Ніколи знову.
Только дороги и лес сосновый,
Только под горку на самокате.
Никогда, хватит.
Никогда, хватит.

Никогда снова,
Никогда снова.
Девочка бросит монетку с мола,
Крошечный краб на камнях прибрежных,
Будет как прежде, лучше, чем прежде.

Только nie wieder, только nie wieder,
Сложно дышать, а конец не виден.
Белые щёки, глаза пустые.
Пальчики крошечные остыли.

Never again. Третий месяц танки
Крошат дома, лошадей, полянки,
Руки, коленки, дворы, коляски,
Мчат поезда в оголтелой тряске,

Дети притихли к девятой неделе,
Мамы и старшие поседели,
Губы разбитые шепчут слово:
Нiколи знову,
Ніколи знову.

Счастье укрылось за спину горя.
Город разрушен, осталось море,
Солнце купается на закате,
Никогда, хватит.
Никогда, хватит.

Будет, как прежде, нет, будет лучше.
В море монетку - на всякий случай.
Девочка утром на берег выйдет,
Never again. Ни за что. Nie wieder.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #CloseTheSky

[біженці. театр]

першу ніч у безпечному місті – так ми кажемо про захід країни –
ти проводиш на підлозі театру мов реквізит
до війни яку можна дивитись у вільному доступі
відразу в усіх очах переляканих на смерть тварин

[ви ще встигаєте купити квиток у перший ряд третьої світової –
писав напередодні великої повені відомий західний журналіст]

світло падає добре
і світ встигає побачити бруд у тебе під нігтями
і ще довге не стрижене з польщі волосся
яке потріскує єврейськими гілками родоводу
коли крейда добра креслить на ньому хрест

а манікюру в тебе немає – вісім років як його не було –
і коли ти читаєш «це за ту жінку з бучі»
(шкільні вчителі розкажуть про цю фотографію?)
під чиїмось садочком вишневим на пещених пальцях
то питаєш в червоної фарби: чи їй не соромно за це порівняння

але нам мов нарцисам у бабусь на зупинках
тепер ніколи не соромно бути й не бути
гіркими цибулинами дерев що ростуть на узбіччі історії

це за кілька днів ти йтимеш проспектом свободи (це не метафора)
щоби кинути всі віщі сни на підлогу чоловічої перукарні –
але це не рятує: мов божевільний з лезом туги під нігтями
пам'ять водить тебе запиленим полем з мертвими картоплинами –
таким довгим що ти і в дітей бачиш землю замість очей

а нині ти лежиш на підлозі театру мов реквізит
і здригаєшся від дзеленчання трамваїв –
цих цивільних півчих у хорі військової авіації
і не можеш вийняти віск з вух любителів сучасної музики

12.04.2022

Я не хочу свой яичник.
Имею я право его не хотеть?
Могу я родиться с таким правом?
Я просто хочу разбить его,
как два пасхальных яйца, спрашивая в сомненьи:
Он воскрес? Он воистину воскрес?
Наши матери сделали из нас социальных животных
на основе спаривания.
конечно, общество как таковое на определенном этапе
было продуктом фертильности социальных матерей-животных.
Определенно.
Я создала тебя, я могу тебя уничтожить, -
говорит мой яичник и яичник моей матери в то же время.
Как ты можешь иметь детей,
если у тебя есть мать, которая в тебе сомневается?
Это истинная самоизоляция.
Наши взаимодействия монетизируются в Кремниевой долине
и в Кремле,
и наша нехватка взаимодействий монетизируется
в Кремниевой долине,
и в Тель-Авиве или Иерусалиме,
белые мужчины получают удовольствие
белые мужчины богатеют
на нашей жажде прикосновений
на депривации объятий на нашем психозе они делают деньги
Я - воплощение отсутствия связи между матерью и плодом.
Я из поколения девочек с сознанием Барби,
которых привозили в Румынию в 90-х без Кена. Он появился позже, и он был дороже.
У тебя нет работы, ты не можешь себе позволить ребенка;
У тебя есть работа, у тебя нет времени на ребенка -
это гимн нашего поколения.
Я - памятник окружающим и их мнениям,
глина,
свиной почечный жир и целлюлит,
деформированный в руках незнакомцев. Мое надежное „я“.
Я чувствую, как они преследуют меня на улицах ночью.
Я чувствую их дыхание на своей шее и на бедрах.
Сделай это. Сделай это. Сделай это. Зачем ты это делаешь? Почему ты это не делаешь?
Будь осторожна! Не заводи детей.
Ну же, девочка, разорви цикл боли, переходящий
от одного поколения к другому!
Только тебе принадлежит контроль над твоим телом.
Только ты приказываешь ему остановиться. Ты идешь, куда хочешь. Если хочешь.
Нежелательная беременность - первый шаг
к ограничению
или даже утрате
идентичности.
“nada” на боснийском,
не на испанском -
это надежда
или ничто.
Что-то невидимое и неделимое, к чему нельзя прицепиться,
возможно, генномодифицированный организм, который не воспроизводится,
только воспроизводит все тошнотворные клише
поколения, у которого электричество и горячую воду
отключали каждую ночь,
чтобы сэкономить деньги,
которое стояло в очередях несколько десятилетий и думало,
что самое благородное занятие - слушать Европу,
слушать радио „Свободная Европа“ и обмениваться тупыми шутками
о безумном диктаторе,
мечтавшем поместить Румынию на карте мира рядом с Ираном,
когда его народ просто мечтал получить немного тепла в батареи
в его спичечных коробках
все они перемешались в нашей истории маленькие мечты большие мечты
мечты о мясе
с влажными геополитическими мечтами
вам нужно больше электроэнергии, чтобы увидеть реальность
они мечтали о мясе, шоколаде, бананах и апельсинах,
а теперь ты мечтаешь только об официально разрешенной вазектомии
чтобы хирурги уменьшили репродуктивный аппетит
минимально инвазивное удаление биологических часов мозга
ты - потомок колонии ведьм, которые
отрицали свою матку.
Добро пожаловать в мою жизнь, прокуроры эмпатии.
Мне нужно заново учить свое тело быть в безопасности.

***
Мы родились в обществе
преждевременно
из несовершеннолетних девушек,
нас учили пенсионеры и социальные работники.
Женщины в Гималайях пьют абрикосовое вино и могут родить даже в 65 лет.
Культура абьюза
рождает женщин, которые больше не хотят рожать,
которые больше не хотят участвовать в абьюзе.
Я ем вместо того, чтобы вскрыть себе вены.
Я чувствительна, испытываю отвращение к насилию и радикальным актам.
Предпочитаю что-то теплое, например, медленно похоронить себя
в нарциссизме и беспомощности.
просто нервная система менее устойчива к выгоранию
при определенных обстоятельствах, аборт - гражданский долг.
Я всегда разворачивада гнилую часть апельсина.
Только гнилую часть апельсина.
И от имени этой части я говорю „нет“.

Мируна Влада
Перевод Ольги Брагиной

***


существуют только три типа - рожающая впервые, многородящая, нерожавшая.
в их медицинских документах я - нерожавшая,
это значит, что я никогда не рожала.
мои лучшие друзья -
презерватив, внутриматочная спираль, инъекционные контрацептивы или хирургическая стерилизация.
наши бабушки были великими многороджавшими - больше пяти детей,
вау, что за флик-фляк всего лишь за одно поколение!
Мыч - первые женщины в Румынии,
которые заводят детей, когда хотят.
Мы знаем, что не обязаны быть копией
Мужчин из Румынской православной церкви нашей страны
Мужчин из Румынской академии
Мужчин, которые являются генеральными директорами
Мужчин из Национального банка
Мужчин из Союза писателей
Мужчины - косметические хирурги
считают,
что круто быть нерожавшей:
у тебя нет проблем и больше свободного времени,
но возрастает риск рака груди.
Это бартер.
Получаешь свободу вместе с раком шейки матки.


Мируна Влада
Перевод Ольги Брагиной

ВРЕМЯ ПОСЛЕДНЕЙ ЧЕСТНОСТИ

Ложь уже не пытается
прикинуться правдой
она даже не пробует
выглядеть правдоподобной
или хотя бы умеренно
вероятной
я – ложь
говорит она
она говорит громко
оглушительно громко
так что кроме нее
ничего не слышно
я – ваша ложь
кроме меня
у вас ничего нету
и никогда
ничего
не будет
а теперь выбирайте
я предлагаю вам выбор
если хотите
вы можете
звать меня правдой.


Гали-Дана Зингер
27.II.2022

як ти назвеш свою ляльку
гукала мама із кухні під
звуки ножів киплячого супу сварок
бабусі або сусідки знову ти
все намарнила

я промовчала чорне волосся барбі
опинилося скоро в землі жінки та
іграшки набували історій в моєму домі
по смерті

через 20 років я казатиму археологія
моя перша дитяча пристрасть близкість
землі хованки по неглибоких ямках
переселення історій в поламані речі
забування і пригадування
похованих


Вікторія Фещук

она зашла на сайт рашистской в/ч,
стоявшей в Буче.
она смотрела на лица солдат, ища в них
следы вырождения, что-нибудь от ящеров или
древних глубоководных,
с пустыми глазами тьмы,
она рассматривала лица убийц,
прочитала - у них в казарме
стояли двухярусные кровати
и тумбочки, где можно было
хранить носовой платок.

она зашла на форум рашистской в/ч,
стоявшей в Буче.
дедовщина, насилие, пещерный язык:
"надо всех вас отправит в войну, сегодня
кого обидели сзади они с автоматом",
"убить всех человеков!" она уже знала -
в Буче бесчинствовали нелюди.
"в армии бьют только тех,
кто в этой армии ЧМО,
который воспитывался у женщин",- так ответил
офицер какой-то матери в ответ на жалобу,
что в рашистской армии покалечили ее сына.


Людмила Херсонская

Двенадцать с довеском


Пенелопины женихи,
островные царьки-пастухи,
разорались, как петухи.

— Выбирай, — кричат, — выбирай!
Не Ормений, так Агелай!
А не то разорим весь край!

Целый день женихи пируют,
соревнуются, маршируют,
по ночам рабынь дрессируют.

У рабынь интересная жизнь:
то мети, то пляши-кружись,
то скомандуют вдруг: “Ложись!”...

А не ляжешь — побьют отчаянно:
обнаглевший гость — хуже Каина.
Двадцать лет, как дом без хозяина.

Но хозяин — уже вот-вот:
у Калипсо лет семь, у Цирцеи год
погостил — и домой плывет.

Входит — бомж бомжом. Присел у стола.
Тут Меланфо на страннике зло сорвала:
у нее, как на грех, задержка была.

Дальше ясно: резня. Женихам — аминь:
только головы лопались, вроде дынь.
Подметать позвали рабынь.

Заодно допросили: ты, тварь! с врагами валялась?
Не реветь! не давить на жалость!
Значит, плохо сопротивлялась!..

Нянька старая, Эвриклея,
указала, от радости млея,
на двенадцать развратниц — почище да покруглее.

А потом Телемах под присмотром бати
их повесил — всех — на одном корабельном канате
(любопытная вышла конструкция, кстати).

Как флажки, трепыхались они у крыльца.
Это ж первое дело для молодца —
заслужить одобренье отца.

Слава Марсу! Смерть голоногим девкам
и Меланфо, гордячке дерзкой
с ее двухнедельной задержкой,

о которой никто
никогда
не узнал


Марина Бородицкая

УКРАИНА, МАРТ
Женщина тащит рюкзак,
ужас в застывших глазах,
мальчик ведёт двух собак,
сумка и скрипка в руках.
Катит мужчина тележку
в старом пальто нараспашку.
В ней всё лежит вперемешку:
Библия, вещи, дворняжка.
Бабка и внучка Натаха
тянутся в поле пологом,
виснет шлагбаум, как плаха, –
с Богом, любимые, с Богом!
Мерзнет старик в одеяле,
хутор его разбомбили.
Что он бормочет в печали?
«Лучше б лежать мне в могиле!»
Это уже, извините,
что-то за гранью сознанья.
Снега бесцветные нити
видят они на прощанье.
Труп, у дороги сидящий,
тут в двадцать первом столетье,
лучше расскажет, чем ящик,
что происходит на свете.


Катя Капович

НОВА ПІСНЯ ТИШІ


Когда мы уезжали было темно
Было тихо и снежно и скользко
В это время русский корабль шёл на дно
И выли брошенные псы

Мы не были ни героями ни десантом,
Мы оставляли за спиной всю свою память
Мы видели разбитые магазины и улицы
Которые были нами

Мы были последними из нашего подвала
Кто решился на этот рывок
Мы ехали – кошки, собаки, мамы,
Удав, завёрнутый в покрывало,
Мы были последними, кто
Наконец-то смог

Перестать слушать свисты падающих бомб
Перестать падать на пол читая Отче наш
В те пару секунд, когда бомба уже сброшена, но ещё не попала в цель
И выдыхать после огромного взрыва
Что это, где это, где это на этот раз было

Перестать учиться отличать вылеты от прилетов
Грады от смерчей, ракеты от самолетов,
Звук вылетающих стёкол от чашки, неудачно поставленной мимо стола
И звук закипающего электрочайника от гула ночного железного крыла
И тишину отличать от ожидания чего-то большего

Мой рассказ сбился.
Мы были последними из нашего подвала,
Кто больше не мог оставаться слушать
Разрывы воздуха, справа и слева,
Ближе и дальше, где бы ни накрывало

Мы уехали туда, где тихо, вместив свою жизнь в небольшой рюкзак
В этом месте мы можем слышать
Движение собственных мыслей,
Течение крови по собственным жилам,
Течение крови по нашей земле,
По нашей памяти,
По тому, что мы называли всей нашей жизнью

Тик так
Тик так
Тик так

С каждым шагом времени
С каждой его каплей
Очищается наша земля
Очищается наша память
Очищается наша воля

І ми будуємо внутрішні огорожі
Від всього ворожого
Навіть від мови, якою розмовляли раніше,
Але яка зараз заляпана нашою кров‘ю

Наша ненавість глибша ніж недра землі
Ніж сама довга пам’ять
Вона така глибока
Що я назавжди рада забути ту мову
якою було написано всі мої вірші

Прощавай,
Ведмедик-мутанте, фашист із совковою мордою,
Із хребтом у формі букви Z.
Ти тепер сам на сам із собою
Ти жреш сам себе з боку свого ж хвоста

А ми женемо твоїх вороватих палачів
До твоєї берлоги
І коли ти сожреш останнього
Ми заспіваємо пісню
Нову пісню тиші
Яку ми пишемо зараз
Ціною яку неможливо промовити


Анастасія Афанасьєва

КОГДА-ТО НА ВОКЗАЛЕ

А что я делала на вокзале
когда поросёнка увозили из Сморгони
с воскресной ярмарки
в домотканом мешке?

Он его обмочил
пытался бежать
спотыкался и падал
громко плакал обижался

я его до сих пор как вспомню
так жалею
всех поросят жалею
всех нас живых в целом жалко

кого запихивают силой в разные обстоятельства
не спрашивая
честно говоря тошнит уже от этого всего
рвёт вообще.


Таня Скарынкина

Віддаю в добрі руки


Заберіть в мене чуттєвість,
Поміняйте її на віру у свої сили.
Позбавте здатності глибоко засмучуватись
І співпереживати. Мені то не є потрібним.

Забирайте мою гординю
Разом з комплексом неповноцінности,
Дайте змогу не розчаровуватись
на півшляху до цілісності.
А я вам здатність закохуватись по два рази в день віддам

Виміняю гіпертрофовану емпатію
Зі схильністю до вживання алкоголю
На теплі кросівки і віру, що я кудись дойду ними
Окрім кладовища на околиці Нового Роздолу


Ліда Рибіна

что я делаю во время войны
перевожу английский роман девятнадцатого века
максимально эскапистское занятие
но я и во время мира делала примерно то же
говорят если то что ты делал утратило смысл значит в нем его не было никогда
что я делаю во время войны
сижу в аккуратном домике в аккуратной немецкой деревне
рядом с городом в котором родился философ Эрнст Блох здесь много говорят о культуре
говорят что мало кто знает о мероприятиях нужно больше освещения в прессе
цветет сирень люди ходят по улицам сидят в кафе я вздрагиваю когда слышу шум самолета
рядом с домиком Рейн виноградники жизнь


Ольга Брагина