Пятьдесят седьмой день

Это что за человечьи голоса?
Тихо стонут, а прислушаться - звенят.
Попроси себя простить, моя краса,
Но они тебя навряд ли извинят.

Вот котёнок потерявшийся бежит,
Вот ребёнок потерявшийся лежит.
Расскажи мне, как ты будешь дальше жить
С тем, что многие не будут дальше жить?

Что ты видишь, если смотришь в небеса?
Что в тебя оттуда, милая, глядит?
Это что за человечьи голоса?
Это дерево засохшее гудит,

Это дерево засохшее поёт
День и ночь оно страдает напролёт,
Где мой дом, в котором девочка живёт,
Почему же не придёт и не польёт?

Это время не обучено прощать
Тех, кто только и умеет завывать,
Попроси себя сейчас пообещать
Никогда и ни о чём не забывать.

Ты опустишь пересохшие глаза
Изумрудной дымкой теплятся леса.
И услышишь человечьи голоса
И звериные, и птичьи голоса.

Что-то сердце неспокойное сбоит -
Словно ношу сняли - скачет налегке.
В жёлтом платье рядом девочка стоит
С синей лейкой в перепачканной руке.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй

май со своими праздниками ревет
в мае ужасно любят включать парад
небо вечерним маем почти горит
что же ты чем не рад
что ли своей страны нерадивый сын
если тебя не бодрит музыкальный фон
не по тебе карнавальный фан
не для тебя салют

что же ты не прицепишь свой на берлин
на из европы пригнанный драндулет
не умиляет тебя журавлиный клин
слышишь сквозь толщу лет
в стылой кровавой каше кишок дерьма
как запрещали себе захотеть домой
кто-то дичал кто-то тихо сходил с ума
кто-то писал письмо
но ни сказал ни слова на глубину
столько не выпить столько не укурить
дети которым пришлось поиграть в войну
и совершенно точно не повторить
и постараться забыть ее целиком
думаете легко

странно никто не хочет опять афган
или опять чечню
если я выйду на площадь паду к ногам
вряд ли что изменю
все чего ни касается царь мидас
перестает ощущаться моей страной
господи время соткано из стыда
выкрашено войной
господи нынче рта хоть не раскрывай
щедрая в небе высокая синева
там где стоит трава говорит трава
там где была деревня молчит трава

(2019)

Всё, что я говорила, не будет прежним
Мир становится незалежным
История предупреждала:
Не рыдай мене Мати да Ты и раньше не особо сопровождала
Мы уж тут как-то сами
С нашим ОМОНом и шеями пережаты
С синими жопами после дубинок
Бережёного бог бережёт, а мы бомжеваты
С коллективным избитым телом
Мыслящих тростинок
В городе для парадов

Давно забытом
Сыном Твоим, заполненным стекловатой.
Губы и лёгкие трескаются, глотая
Новую весть, и сегодня не из Китая

В городе Солнца, построенном проходимцем
Мы наблюдаем: король умирает, и место
Новым принцессам, принцам,
Жёсткой работе силовиков.

Кем бы я там была, медсестрой и дурой
Помня, как парни с окраин двигают арматурой
Помню отчётливо этих хорьков
В Харькове на границе
Майдана и Антимайдана
(Не рыдай мене Мати, да Ты и ранее нерыданна)

Бегала б по больницам
Тупо ждала, как история движется
К окончательной фазе распада
Той страны, какую любила я поневоле
Но вскорости разлюбила
В семье и школе
И мне ничего не надо

Жду боевых Твоих мертвецов парада
Воскрешения частного человека
Страха не будет в нём и упрёка


Елена Фанайлова

Одна из сильных
В заколоченном на зиму
Санатории межвоенья
Пишет письма
В далекий Лориэн
Где каждый ясень
Благополучен и снабжен соответствующей табличкой
Здесь, говорит, в общем и в целом можно
Жить но Эру какой же хаос
Все меняется так что не успеваешь
Заметить как и когда оно изменилось
Я с утра пораньше заглянула в ближайшую лавку
Где варенье из розовых лепестков лучше чем в трех соседних
Сыр бесподобен
Смотрю а продавщица уже старуха
А вчера вечером еще была свежей как эти ее розы
Они все уходят их собаки и кошки
Уходят еще быстрее
Вчера над головой кружились деревянные аэропланы
А сегодня эти как их реактивные самолеты
Режут воздух и исчезают за горизонтом
Но парк регулярен и за деревьями видно море
Я смотрела в этот их палантир их уважаемый лидер
Сказал что международная обстановка благоприятна
что все у них под контролем а перемены
К лучшему – кстати у них для этого есть специальное слово
Тем не менее у меня накопились кое какие вопросы
Почему на садовых дорожках желтые листья
Почему так колени по утрам ноют
Куда делись иволги и улитки
Куда мы все делись


Мария Галина

* * *
нет никакого завтра
нет никакого завтра
вслед кричат
ты куда девочка
а у меня вся голова седая
мама стоит у окна
там темно
на лице натянулась кожа
а мне это надо
снова и снова и снова
рожают
не рожают
он мечтал о разрыве аорты
умирал без воздуха
долго
ей было не больно
время тянулось
обманывало
пока плачешь на одной могиле
роют другую
тем временем
временем
нетникакогозавтра

2010

До настоящего времени везде, где есть милитаризм, есть и проституция. В оккупированном Западном Папуа сообщается о секс-траффикинге около шахт. Например, у Фрипорта, крупнейшей в мире шахте по добыче золота, которую сторожит индонезийская армия. Проституцию поддерживают и так называемые «миротворческие силы»: недавние отчеты из Рохиньи показывают, что миротворцы были активно вовлечены в секс-индустрию. Отчеты до 2009 года показывают, что миротворцы участвовали в торговле женщинами и детьми с целью проституции на Балканах, Мозамбике, Либерии, Гвинее, Сьерра-Леоне, Конго и Гаити. В начале 2000-х тайских женщин продавали в бордели, которые посещали миротворцы в Восточном Тиморе, миротворцы сформировали индустрию проституции в Руанде в 1995 году, а в Камбодже прибытие миротворческих сил привело к росту числа проституированных женщин и девочек с 1 500 до 20 000 в 1990 году.

В то время как США создают зону катастрофы на Ближнем Востоке, история снова повторяется. Египетская феминистка Наваал Эль-Саадави пишет в «Скрытом лице Евы», что: «Лишь за один год крестоносцы оплатили еду и ночлег для 13 000 проституток». Сегодня на Ближнем Востоке наблюдается самая быстро растущая индустрия секс-траффикинга, которая обслуживает потребности миротворцев, продавая для них сирийских женщин.


Завоевание: связь милитаризма и проституции

Все, что случилось,
Уже потом.
Гул, обвал, тишина.
Дом, погруженный во тьму,
Вспыхнул огнем.
Это был явный знак, —
тем, кто снаружи.
Мы живы. Мы есть.
Шорох, треск патефонной иглы,
всплеск весла по воде.
Так начинался день.
В стаи сбиваясь, мы шли на восток.
Каждый нес то, что мог унести, — книгу, огрызок свечи.
Женщины древний лик, письмена морщин.
Будто роспись храма.
Обними, заклинает она, примеряя саван.
Чья-то жена, дочь.
У нее на груди имя отца или сына.
Что-то ещё…

Помню, нас было много,
мы шли, покидая тех, кто уже не мог.
Или они покидали нас, не суть.
Погруженный во тьму, дом молчал.
Он все помнил, каждым проёмом, окном, всех, кто в нем жил, и тех, кто, ушел,
и тех, кто наперекор всему,
шел(оставаясь на месте),
и, точно жук скарабей, тащил этот груз,
на плечах, на спине…

Но что было потом,
Хоть убей, я не помню.
Ночь. Вокзал. Циферблат.
Вагон качало. Поезд шел на восток.
Каждый, в ладони зажав,
Нес связку ключей.
И это был знак.


Каринэ Арутюнова

«Хочу, чтобы папа бросил пить водку» —
фломастером выведено на гладком камне,
здесь их куча — под могилой Волошина.
Надписи стираются.

Я сижу над обрывом.
Рядом стрекочет кузнечик
на каком-нибудь: «Всем добра!».
А потом перепрыгнет на
«Совместного ребёнка»,
«Мир во всем мире»
«Чтобы никто не умирал».

Сиреневый сожжённый венок,
бледные цветы, ветер понёс
высохший и отвалившийся
куст репейника.

1877 — 1932

И какой-то ребёнок верит,
как поэзия всесильна.


Наталия Михайлова

ВОРОНА, КОЛЁСА

когда го́рода уже не было
начался бой за кладбище
а тут наступала Пасха
и деревянные кресты на свежих могилах
выпустили бумажные цветы —
красные, голубые, неоновые
салатовые, оранжевые, малиновые

весёлые родичи наливали себе горилки
а покойникам — прямо в могилы
и те оттуда просили ещё и ещё, и ещё, и ещё
а родичи опять наливали

карнавал бушевал, бушевал карнавал
пока зять не наткнулся на растяжку
у могилы тёщи
а старый дед загляделся в небо
да остался без неба
дородный муж вдарил чаркою
и разбил ограду своей жены
осколки упали ему под ноги
словно град из грозовой тучи

настала Пасха
и на могиле Вороновой Анны Андреевны
стоит ворона — не памятник
на участке Колесников
где покоятся Марья Викторовна, Пилип Васильевич
да Мыкола Пилипович
стоят от БТРа колёса

кто они мне, те колёса и та ворона?
кто они? уже и не вспомню


Любовь Якимчук
Перевод с украинского Дмитрий Кузьмин

Пятьдесят девятый день: за Киру

Как вы там говорите - скорей бы мира?
Коляска через ступеньку летит по лестнице.
Девочку из Одессы назвали Кира.
Кире было три месяца.

В три месяца начинают держать игрушку,
Учатся переворачиваться на спинку.
В три месяца человек похож на зверушку -
Белочку или свинку.

Улыбается маме, уставшей от вечных стирок,
Начинает другие лица вокруг учить.
Кирина мама погибла в Одессе с Кирой,
Теперь никто не сумеет их разлучить.

У мамы на запястье старая фенечка,
Сказали, что защитит. Видно, обманули.
У Киры в приданом - купальник размера "феечка",
Должна была примерить его в июле.

Как они там "а давай напишем им "с пасхой вас",
Сейчас докурю и ракетку им в тыл закину".

Жители ада выйдут, боясь испачкаться,
На дверях напишут:
"За Киру".
#русскийвоенныйкорабльидинахуй #смертьворогам #CloseTheSky

КОСТЁР НА БЕРЕГУ МОРЯ
каждую ночь кто-то жжёт костёр на берегу моря
проваливаясь в пустоты тишины
обретая в них зрение
смешивая краски в палитре речи

в тех красках
солнце никогда не поднимается выше горизонта
гречишный мёд неба капает в воду
растекаясь сладкими кругами
и атомы воздуха замирают

в дневном свете
похожие на голодных дворняжек мальчики
ходят с шокерами и дубинками
спасая мир от пандемии
охотно делая детей:
специально-случайно-от лени-по пьяни

дети
как ворованные ложечки
позвякивают на антресолях будущего
среди несметных ценностей

и только нездешние
вновь и вновь
жгут костёр на берегу моря

Ирина Котова

За дощатым забором был сельский двор,
был овраг, полный майской густой сирени,
поговаривал старый сосед Егор,
что всё скоро посносят к такой-то фене.
Будут строить большие дома вокруг
заасфальтят траву, уведут корову.
Написал кто-то слово из трёх там букв,
на стене чёрной глиной простое слово.
Приходила милиция: «Ну, бардак!»
Обещали чего-то, потом грозили,
но врагу не сдавался родной овраг,
как его экскаватором ни месили.
Вот он видится мне на родной земле
в дни, когда Украина стоит плотиной.
И горит враг в огне, и по всей стене
там посланье написано глиной, глиной.


Катя Капович

Христос воскрес и взвыл от жути,
И плача в мёртвой тишине,
Сказал: "Молитвы все забудьте.
Одну оставьте - "хуй войне".

В году двадцать первом
Второго тысячетравья:

Стань предо мной, шевеля
Лапками и хвостами,
Розовым носом уткнись
В зеленую душегрейку,
Воскресни, родная,
Яблонькой беззащитной.

Я не могу стоять, потому что больно.
Носика нет — и не могу уткнуться.
Как я воскресну, если еще не время.

Не могу, не могу — мурчанье не иссякает.
Миг — и стоим на ветру,
И не чуем лапок.
Мы ведь трава, трава, нам не надо время.


Елена Ванеян

Ирине Иванченко
Говорили «колодезь», теперь это снова «криниця», —
возвратился язык, поплутав, как слепой в околотке,
вещий колокол сник, по кадык перерезан, а птицы
на лету разлетаются — в пули, фрагменты, осколки.
Говорят, эта речка за пазухой леса, в заначке
у беспечного лешего, раньше была золотою,
а теперь — что лоханка корпящей за стиркою прачки,
и ржаная каёмка совсем поравнялась с водою.
А когда-то здесь медленно длились долины и дали,
в неразбитом корыте светился подлунный обмылок,
там, где раньше предательски звёзды и окна мигали,
блиц-пожар полыхает напутственным взмахом в затылок.
Слышишь хруст? Свят и пуст, храм костями стучит, — не дознаться,
сколько выстоит он под атакой пернатого грая,
а в театре, на фоне горящих огнём декораций,
по живому живые последнюю драму играют.
Не бери меня за руку, друже,
как будто с поличным
непроворного вора с его неприкаянной болью.
Это ров? Это двор, столь же крохотен, сколь безграничен,
там, где раньше был дол, — вот такого размаха бездолье.
Вот такая дыра — в потолке, у крыльца, у порога…
Будет поезд ползти — сквозь тоннель да на свет, не иначе.
Но какой бесконечной окажется эта дорога,
если дочка не спит, и не плачет, не плачет, не плачет...

Марина Гарбер
(март-апрель, 2022)

Мы так давно живём вместе с кошкой,
что будь мы людьми, о нас сказали бы —
они вместе съели пуд соли. Но кошки не едят соли.
Много лет я слежу за ее питанием,
возраст — это всегда хвори, ничего не поделать.
Она бы тоже следила за моим питанием,
если бы умела ходить в магазины и зарабатывать деньги.
Но в реальном мире приходится распределять обязанности.
Делом кошки все это время было учить меня милосердию,
терпению, вниманию, принятию изменений.
Кое-что мне до сих пор недоступно, например, бесконечное доверие.
Люди — сломанные существа, накапливают какие-то травмы;
с возрастом исчезают те, на кого возможно положиться,
они исчезают вообще или только в нас самих;
одиночество не становится от этого увлекательней.
Иногда кошка лежит с открытыми глазами,
не слыша и не видя меня, пока я не протяну к ней руку,
будто она думает о той стороне света.
И мы обе, лежащие в темноте с открытыми глазами и думающие об этом,
окутаны единым космосом, перетекающим от одного к другому,
как любовь, о которой мы никогда не говорим.


Лариса Йоонас

Подходят на перемене: привет, малыш.
Скажи-ка, какой рукой ты пишешь и ешь?
Он будет врать, они почувствуют ложь.
У одного из них за спиной калаш.
Один просто в штатском, и пара ещё святош.
Ну что же ты врешь, малыш,
что же ты нам врешь?
Не нужно бояться, просто завтра зайдешь,
получишь звезду, и ещё ты теперь сидишь
в отдельном классе, вам отдали гараж.

Я, например, амбидекстр, не наш, не ваш.
На глаз и не отличишь.
Левой держу карандаш,
правой бросаю нож.
Никто на меня не похож,
ни сын и ни внук – потому что я одинок.
Мне не страшно будет надеть
отличительный знак.


Дана Сидерос
2012

Раньше мы умели читать между строк.
Но то ли строк стало слишком много,
то ли язык неизвестен, то ли сбился шифр,
буквы изменили форму, глаза не видят так близко,
или так далеко, просто не видят, не смотрят, не хотят видеть,
но что же делать, когда из чашки кофе поутру встают призраки
прошлых времен, надевают старые латы,
говорят звенящие вещи. Призраки за столетия не изменились,
не изменились и мы, умирая от стыда за то, что не изменились.
Мы развиваемся по спирали, говорят оптимисты,
наверное, они позднее всех ощущают,
как туго затягивается на шее удавка ухмыляющихся времен.


Лариса Йоонас

VI. Не убий

Хрупкость нежности,
беззащитность страха
и отчаяние одиночества –
всё, что я могу противопоставить
жестокости этого мира,
истерии его лицемерия,
когда две тысячи лет
(плюс-минус одно столетие)
на каждом шагу
кричат:
«Не убий», –
и убивают,
убивают,
убивают,
стреляют в затылок,
бьют и пытают,
рожают – и бросают,
любят и изменяют,
уходят,
а ты остаёшься
со своей болью
тут или в ином пространстве
и не понимаешь, как дышать.
Через раз.

раз
два
три

Попробуй ещё.

раз
два
три

На четыре и пять
сил уже не хватает.

Чтобы стать родителями –
мало родить.
И когда убиваешь,
не становишься богом.
Выбираешь
жестокость и лицемерие,
и под их подошвами
умирает нежность,
как первые весенние жуки,
что осмелились
радоваться солнцу
на твёрдом
бесснежном асфальте.

Тут гуманизм
не работал
уже в начале –
когда одного распяли
ради спокойной совести
ненасытных многих.


Кристина Бандурина, "Заповеди"
11.03.2017

Шестьдесят второй день: азбука

Ніколи знову.
Ніколи знову.
Только дороги и лес сосновый,
Только под горку на самокате.
Никогда, хватит.
Никогда, хватит.

Никогда снова,
Никогда снова.
Девочка бросит монетку с мола,
Крошечный краб на камнях прибрежных,
Будет как прежде, лучше, чем прежде.

Только nie wieder, только nie wieder,
Сложно дышать, а конец не виден.
Белые щёки, глаза пустые.
Пальчики крошечные остыли.

Never again. Третий месяц танки
Крошат дома, лошадей, полянки,
Руки, коленки, дворы, коляски,
Мчат поезда в оголтелой тряске,

Дети притихли к девятой неделе,
Мамы и старшие поседели,
Губы разбитые шепчут слово:
Нiколи знову,
Ніколи знову.

Счастье укрылось за спину горя.
Город разрушен, осталось море,
Солнце купается на закате,
Никогда, хватит.
Никогда, хватит.

Будет, как прежде, нет, будет лучше.
В море монетку - на всякий случай.
Девочка утром на берег выйдет,
Never again. Ни за что. Nie wieder.

#русскийвоенныйкорабльидинахуй #CloseTheSky

[біженці. театр]

першу ніч у безпечному місті – так ми кажемо про захід країни –
ти проводиш на підлозі театру мов реквізит
до війни яку можна дивитись у вільному доступі
відразу в усіх очах переляканих на смерть тварин

[ви ще встигаєте купити квиток у перший ряд третьої світової –
писав напередодні великої повені відомий західний журналіст]

світло падає добре
і світ встигає побачити бруд у тебе під нігтями
і ще довге не стрижене з польщі волосся
яке потріскує єврейськими гілками родоводу
коли крейда добра креслить на ньому хрест

а манікюру в тебе немає – вісім років як його не було –
і коли ти читаєш «це за ту жінку з бучі»
(шкільні вчителі розкажуть про цю фотографію?)
під чиїмось садочком вишневим на пещених пальцях
то питаєш в червоної фарби: чи їй не соромно за це порівняння

але нам мов нарцисам у бабусь на зупинках
тепер ніколи не соромно бути й не бути
гіркими цибулинами дерев що ростуть на узбіччі історії

це за кілька днів ти йтимеш проспектом свободи (це не метафора)
щоби кинути всі віщі сни на підлогу чоловічої перукарні –
але це не рятує: мов божевільний з лезом туги під нігтями
пам'ять водить тебе запиленим полем з мертвими картоплинами –
таким довгим що ти і в дітей бачиш землю замість очей

а нині ти лежиш на підлозі театру мов реквізит
і здригаєшся від дзеленчання трамваїв –
цих цивільних півчих у хорі військової авіації
і не можеш вийняти віск з вух любителів сучасної музики

12.04.2022