Мем со звуком

Одним из последствий того, что феминистки, занимающиеся международной политэкономией, положительно приняли тезис о проституции как о секс-работе, стало приравнивание этими феминистками проституции к репродуктивному труду. Таким образом, даже феминистки, критично настроенные по отношению к глобализации, не видят в проституции проблемы, позиционируя ее как репродуктивный труд, труд, который выполняют женщины, и который, с точки зрения этих феминисток, должен быть справедливо оплачен и компенсирован, как и любой другой традиционный неоплачиваемый женский труд в частной сфере, игнорируемый обществом.

Теоретики Спайк Петерсон, Барбара Эйренрайх и Эрли Хошчайлд подчёркивают, что «сфера обслуживания», получившая огромный толчок к развитию в странах первого мира, в то время как производство локализуется в бедных странах, представляет собой в большой степени именно ту работу, которую выполняют женщины бесплатно в частной сфере. Как только эта работа начинается продаваться как «услуги», за неё начинают платить зарплату (труд домработницы, няньки и т.д.). Эти теоретики пытаются — неубедительно — приравнять проституцию к такому труду: применяя логику секс- работы, стремятся доказать, что проституция приемлема, так как за «сексуальные услуги» необходимо платить, как и за любой другой традиционно «женский» труд.

Однако, приравнивать проституцию к репродуктивному труду является категориальной ошибкой. Домашний труд подходит под понятие репродуктивного прежде всего потому, что он определяется как «общественно необходимый», мужчины также могут выполнять его, хотя в настоящее время они это и не делают. Но в случае с проституцией это не так: «общественной необходимостью» проституция является только с точки зрения мужчин.

Проституция является социально сконструированной — это определённый тип поведения мужчин, направленный на поддержание собственного господства над женщинами, но ни в коем случае она не является социально необходимой деятельностью с точки зрения женщин.

При рассмотрении проституции как сексуальных услуг возникает и ещё одна проблема. Такая точка зрения легко и незаметно включает предоставление сексуального доступа мужчинам к телам женщин в список домашней работы, которая является обычной для женщин, а это разрушает десятилетия усилий феминисток, направленных на то, чтобы добиться для женщин права не вступать в не устраивающие её, принудительные и не связанные с чувством удовольствия сексуальные отношения.

Проституция как раз и представляет собой аутсорсинг этой обязанности женщин в системе мужского господства, за которую женщин особенно ненавидят, презирают и наказывают с особой жестокостью. Эта обязанность — отнюдь не одно и то же, что заниматься уборкой или выпечкой печенья. Для сравнения можно привести следующий пример: в проституции наиболее ценными считаются молодость и неопытность девочек, ничто так не ценится, как возможность изнасилования проституированной женщины в первый раз, что может случиться в десятилетнем возрасте. Напротив, служанки не имеют ценности, если это дети, или если они не имеют понятия о том, что делают.

Проституцию необходимо рассматривать как аутсорсинг женского подчинения, а не как аутсорсинг работы по обслуживанию, которую совершенно случайно выполняют только женщины.


Шейла Джеффрис
Сексуальная индустрия: Политическая экономия глобальной коммерциализации секса

#из_жизни
Слушаю запись встречи с Ириной Врубель-Голубкиной на канале "Арзамас". Она рассказывает, как её бабка написала письмо своему очередному мужу: "Аркадий, я прожила две недели без тебя и поняла, как мне хорошо. Домой не возвращайся".

Любое человеческое общество должно оправдывать свое неравенство: если не найти причин для него, вся политическая и социальная конструкция окажется под угрозой краха. Поэтому каждая эпоха разрабатывает целый ряд противоречивых дискурсов и идеологий для легитимации неравенства, которое уже существует или, по мнению людей, должно существовать. Из этих дискурсов возникают определенные экономические, социальные и политические правила, которые люди затем используют для осмысления окружающей социальной структуры. Из столкновения противоречивых дискурсов – столкновения, которое одновременно является экономическим, социальным и политическим – возникает доминирующий нарратив или нарративы, которые поддерживают существующий режим неравенства.

В современных обществах эти оправдательные нарративы включают темы собственности, предпринимательства и меритократии: считается, что современное неравенство справедливо, поскольку оно является результатом свободно выбранного процесса, в котором все имеют равный доступ к рынку и собственности и автоматически получают выгоду от богатства, накопленного самыми богатыми людьми, которые также являются наиболее предприимчивыми, достойными и полезными. Поэтому говорят, что современное неравенство диаметрально противоположно тому неравенству, которое существовало в досовременных обществах и было основано на жестких, произвольных и часто деспотических различиях в статусе.

Проблема заключается в том, что этот собственнический и меритократический нарратив, который впервые расцвел в XIX веке после краха Старого режима и его общества порядков и который был радикально пересмотрен для глобальной аудитории в конце XX века после падения советского коммунизма и триумфа гиперкапитализма, выглядит все более хрупким. На его основе возникло множество противоречий – противоречий, которые принимают совершенно разные формы в Европе и США, в Индии и Бразилии, в Китае и Южной Африке, в Венесуэле и на Ближнем Востоке. И все же сегодня, через два десятилетия после начала XXI века, различные траектории этих разных стран становятся все более взаимосвязанными, несмотря на их отличительные индивидуальные истории. Только приняв транснациональную перспективу, мы можем надеяться понять слабые стороны этих нарративов и начать строить альтернативу.

Действительно, с 1980-х годов социально-экономическое неравенство увеличилось во всех регионах мира. В некоторых случаях оно стало настолько экстремальным, что его трудно оправдать с точки зрения общих интересов. Почти везде зияющая пропасть разделяет официальный меритократический дискурс и реальность доступа к образованию и богатству для наименее привилегированных слоев общества. Рассуждения о меритократии и предпринимательстве часто кажутся победителям в современной экономике способом оправдать любой уровень неравенства, при этом императивно обвиняя проигравших в отсутствии таланта, добродетели и трудолюбия. В прежних режимах неравенства бедные не обвинялись в собственной бедности, во всяком случае, не в такой степени; в прежних оправдательных нарративах вместо этого подчеркивалась функциональная взаимодополняемость различных социальных групп.

Современное неравенство также демонстрирует целый ряд дискриминационных практик, основанных на статусе, расе и религии, практик, осуществляемых с жестокостью, которую меритократическая сказка совершенно не признает. В этих отношениях современное общество может быть таким же жестоким, как и те досовременные общества, от которых оно любит себя отличать.


Тома Пикетти
Общества неравенства

Я уже говорила, что люблю почитать в вк группу ИТОМП. Так вот, там 90+ процентов всех постов выглядят так:

М: Привет, будешь со мной встречаться?
Ж: Не хочу.
М: Почему?
Ж: *объясняет, почему*
М: *начинает спорить, доказывая, что это не является для женщины достойной причиной отказывать ему*

Доходит до абсурда. Откройте сообщество, почитайте, там почти каждый пост такой. "Почему ты не хочешь со мной встречаться? Потому что в первом же сообщении я написал тебе "давай выебу, сучка"? Но это не причина, ты не можешь судить обо мне по одной фразе, может, я хороший! Потому что тебе 18, а мне 52? Это не причина, я еще ого-го! Ты профессиональная модель, а я лысый пузатый коротышка, но это же не причина, внешность не главное". Ну и т.д. Если почитать, нет вообще ничего, что мужчина согласился бы считать достаточной причиной для женщины ему отказать. Ах, да, "я отбываю срок в местах лишения свободы, но это же не причина, я что, не имею право на счастье?"

Еще раз: средний мужчина фактически ничего не желает признать достойной причиной не полюбить его, т.е. отказать в том, чтобы стать его любовницей или женой. А почему? У меня есть версия. Как-то был у меня разговор:

М: Почему ты не хочешь со мной встречаться?
Я: Я могу объяснить, но это займет некоторое время. Ты готов выслушать?
М: Давай.
Я: Представь себе. Я говорю своему начальнику: "Завтра я не пойду на работу". Начальник спрашивает: "Почему?" Как ты думаешь, я имею право ответить начальнику: "Просто потому что не хочу!" Или я должна назвать причину, которую начальник сочтет уважительной?
М: Да, должна объяснить причину.
Я: Так вот, я с тобой встречаться просто не хочу. И мне не нужно приводить для этого уважительные причины, потому что ты мне не начальник.

Я это пишу к тому, что это не "недолюбленность", тем более не "культура, где принято дуть в жопу самым убогим и опустившимся". Это именно чувство иерархии, это ощущение себя начальником, который спрашивает, с какой это стати вы не выйдете на работу? То есть с какой это стати вы не желаете меня любить, спасать и верить, что я "хороший в душе"? Вы же сами заметили, что в отношении к женщинам это обычно не работает, так как женщина внизу иерархии, алкоголичка и мечтать не смеет, что к ней прибьется юный красавец-трезвенник, чтобы вытащить ее из ямы и жениться. А вот алкоголик вполне себе выдвигает такие требования и даже возмущается, что за бабы пошли, эгоистки, никакой самоотверженности. Как они смеют прогуливать бескорыстную спасительную любовь, ведь он, мужчина-начальник, не видит у них для этого ни одной уважительной причины.


Наталья Михайлова

Ученым, которые изучают эмоции и их влияние на психологическое здоровье, давно стоит отказаться от идеи о том, что негативные эмоции (такие как печаль или страх) – это всегда плохо для нашего психологического благополучия, в то время как позитивные эмоции (ощущение счастья или радость) по определению хороши или адаптивны. Однако ценность подобных суждений следует взвешивать с учетом того, насколько та или иная эмоция в самом деле мешает (или способствует) способности человека достигать своих целей, находить нужные ресурсы и эффективно функционировать в обществе. Мы должны отказаться от заявлений типа «грусть по природе своей плоха» или «радость по природе своей хороша» – поскольку последние открытия в области изучения человеческих эмоций говорят нам совершенно иное.

Давайте начнем с негативных эмоций. Ранние гедонистические теории определяли благополучие, в частности, как сравнительное отсутствие негативных эмоций. Эмпирические методы лечения, такие как когнитивная поведенческая терапия, также концентрируются на снижении негативных чувств и настроений как пути к улучшению психологического благополучия. Тем не менее довольно много научных результатов говорят о том, что негативные эмоции крайне важны для этого благополучия. Вот лишь три примера:

(1) С эволюционной точки зрения негативные эмоции способствовали нашему выживанию, поскольку позволяли вовремя разглядеть важные угрозы или проблемы – такие как нездоровые отношения или опасная ситуация.

(2) Негативные эмоции помогают нам концентрироваться: они способствуют детализированному и аналитическому мышлению, уменьшают стереотипное мышление, улучшают эпизодическую память, а также укрепляют нашу настойчивость в решении когнитивных задач.

(3) Попытки подавить негативные эмоции, вместо того чтобы их признать и принять, парадоксальным образом оборачиваются против нас самих; эти попытки лишь усиливают наше разочарование и стимулируют такие клинические симптомы, как злоупотребление алкоголем и наркотиками, переедание и даже помыслы о самоубийстве.

Итак, вопреки гедонистическим теориям психического благополучия, негативные эмоции нельзя считать чем-то однозначно плохим. Более того, их относительное отсутствие может свидетельствовать о снижении психологической приспособленности.

Позитивные эмоции обычно рассматриваются как приятные или положительно заряженные состояния, которые стимулируют поведение, направленное на достижение целей. Давняя и почтенная научная традиция уже давно сосредоточилась на преимуществах позитивных эмоций. Это когнитивные преимущества (например улучшение креативности), социальные преимущества (удовлетворенность отношениями и просоциальное поведение) и физиологические преимущества (меньший риск сердечно-сосудистых заболеваний). В результате сформировалось предположение о том, что позитивные эмоциональные состояния всеми средствами следует максимизировать. На основе этой теории возник (и получил признание) целый рад психологических субдисциплин, однако в последнее время появилось довольно много научных работ, выводы которых противоречат убеждению, будто позитивные эмоции всегда полезны:

(1) Они стимулируют концентрацию на себе, эгоизм, формирование стереотипов в отношении чужаков, склонность к обману и лжи, а также, в некоторых условиях, снижение эмпатии.

(2) Они связаны с высокой отвлекаемостью и мешают производительности при выполнении когнитивных задач, в которых важна детализация.

(3) Вследствие ослабления внутренних запретов положительные эмоции коррелируют с рискованным поведением и ростом смертности.

Кроме того, позитивные эмоции не всегда адаптивны. Порой они мешают нашему благополучию или даже угрожают нашему выживанию. «Позитивность» эмоции – сама по себе еще не ценность: мы не можем судить об эмоциях, исходя исключительно из их «знака»: «минус» или «плюс» ничего не говорят нам о постоянной и неизменной вредности или полезности эмоции. Вместо этого мы должны максимально уточнить ценностные критерии функциональности каждой эмоции. Именно с этой целью в новых исследованиях особое внимание обращается на важные переменные. Важно, что контекст, в котором разворачивается эмоция, может определить, помогает ли она в достижении целей личности или мешает этому – и какие стратегии регулирования этой эмоции (ее усиление или отвлечение от нее) наиболее адекватны конкретной ситуации. Более того, уровень психологической гибкости человека – в том числе и его способность быстро переключать эмоции или оправляться от стрессовой ситуации – критически важен для общего уровня его здоровья.

Психологическое благополучие определяется не присутствием лишь одного типа эмоции, а сочетанием разнообразных эмоций – как положительных, так и отрицательных. Наш взгляд на эмоцию как на «хорошую» или «плохую» не помогает нам понять суть эмоции как таковой. А такое понимание помогло бы нам более эффективно справляться с приливами и отливами в нашей эмоционально богатой жизни.


Джун Грубер
Грусть – это всегда плохо, радость – это всегда хорошо

Среди детей, принадлежащих к группе риска из-за неблагоприятных жизненных обстоятельств, есть такие, кто достигает положительных результатов или, по крайней мере, избегает негативных. Исследования факторов, определяющих условия здорового развития и достижения позитивных результатов у детей и подростков из группы риска, привели к созданию теории резильентности. В рамках этого направления исследований выявляются защитные факторыв семье, школе и группах сверстников, способные смягчить или устранить негативное влияние жизненного неблагополучия на адаптацию. В то время как воздействие на детей большинства рисков, например низкого социально-экономического статуса семьи, невозможно уменьшить, защитные факторы на уровне семьи и школы поддаются изменению с помощью хорошо продуманных стратегий профилактики и вмешательства.

Низкий социально-профессиональный статус семьи оказался самым сильным предиктором снижения успеваемости у школьников. Базовое неблагополучие — серьезный риск для учащих-ся, оно ведет к значимому ухудшению успеваемости. Только 18% подростков в этой категории соответствуют нашему определению академически резильентных, остальные учатся не лучше, а часто и хуже, чем можно было бы ожидать, исходя из их семей-ного статуса. Такой результат не приходится считать новым или неожиданным: исследования систематически подтверждают, что бедность — один из сильнейших предикторов академической неуспешности

Низкий семейный социально-профессиональный статус — риск снижения академической успеваемости, наиболее сильный среди рассмотренных. Но именно для него обнаруживается и наибольшее количество защитных факторов: они действуют как в школьной среде (чувство принадлежности к школе), так и в семье ученика (вовлеченность семьи в школьное обучение, нали-чие дома книг).
То есть учащиеся из семей низкого статуса могут достигать отличных академических результатов, если у них дома есть поддерживающая среда — как в эмоциональном плане, так и в плане знаний, если рассматривать книги как индикатор культурного капитала. Поддержку таким ученикам оказывает также комфорт в школе: чем им интереснее и приятнее там находиться, тем выше шансы на резильентность.

У учащихся, подвергающихся воздействию сразу двух рисков, обнаруживается меньше защитных факторов. То есть виктимизация со стороны учеников и особенно учителей делает учащегося более беззащитным перед рисками. При этом унижения от учителей в сочетании с низким статусом семьи сильнее снижают успеваемость, а от последствий буллинга со стороны сверстников сложнее защититься: только наиболее высокие показатели защитных факторов в этом случае создают значимый эффект с точки зрения резильентности. В обоих случаях значимыми защитными факторами являются только наличие дома сравнительно большого количества книг и вовлеченность семьи в школьное обучение.

Факторы школьной среды — чувство принадлежности к школе, наличие друзей и сочувствующих взрослых — полностью теряют значимость. И разрыв в показателях успеваемости между теми, у кого есть эти защитные факторы, и теми, у кого их нет, увеличивается. Если для учащихся из семей с низким социальным статусом разница в вероятности быть резильентным между теми, у кого дома книги практически отсутствуют, и теми, у кого их много, составляет 12,7%, то для тех, кто к тому же подвержен буллингу со стороны сверстников, эта разница существенно больше — 16,2%. И то же касается различия между теми, чьи родители минимально и максимально вовлечены в школьную жизнь ребенка: 11% в случае одного риска и 16,9% — в случае двух.

Таким образом, универсальным и наиболее сильным защитным фактором оказалась вовлеченность родителей в школьную жизнь ребенка: она повышает шансы подростка на академическую резильентность во всех трех рассмотренных случаях риска. В случае буллинга — как со стороны учителей, так и со стороны учеников — вовлеченность родителей оказывается критически важной.


Тенишева К.А., Болотова В.А.
(2023)
Академическая резильентность учащихся российских школ: возможности компенсации низкого семейного статуса и последствий школьного буллинга

Американская исследовательница показала, что сделавшие аборт женщины более здоровы, чем те, кому было в нём отказано. Сегодня на заглавной странице в википедии.

Диана Грин Фостер (род. 1971) — американский демограф и профессор акушерства, гинекологии и репродуктивных наук Калифорнийского университета в Сан-Франциско. Она использует количественные модели, чтобы понять, как политика репродуктивного здоровья влияет на жизнь женщин, и оценить эффективность политики планирования семьи.

Она возглавила исследование Turnaway Study, лонгитюдное исследование, в ходе которого оценивалось здоровье женщин, желающих сделать аборт. В исследовании приняли участие 1000 женщин, некоторым из которых было отказано в аборте, поскольку срок беременности превышал срок, разрешённый для проведения аборта в местной клинике. Фостер обнаружила, что женщины, сделавшие аборт, испытывали меньше хронической боли и имели лучшие показатели здоровья, чем те, кому было отказано в аборте.

Она также использовала кредитный рейтинг, продемонстрировав, что женщины, которым было отказано в аборте, несколько лет после этого испытывали трудности с финансами.

"Наш самый важный вывод заключается в том, что все их причины - опасения, что они не могут позволить себе ребенка, или у них недостаточно крепкие отношения для воспитания ребенка, или необходимость заботиться о своих уже имеющихся детях, - со временем совпали с опытом тех, кто не смог сделать аборт. Женщины, которым было отказано в аборте, становились беднее, их отношения с мужчиной распадались, их существующие дети чаще росли в бедности и не успевали за развитием. Когда люди решают вопрос о беременности, мы можем доверять их решениям," - говорит исследовательница.


Отказ от абортов приводит к негативным долгосрочным последствиям

Женщины не пожалели о сделанном аборте годы спустя

Запрет абортов связан с 11%-ным увеличением числа детей, попадающих в приемные семьи


Источник: издание "Наука наше все"

Что именно предлагает Батлер, когда касается подчинения? Она говорит нам участвовать в пародийных перформансах, но предупреждает, что мечта окончательно сбежать из репрессивных структур — это просто мечта. Именно внутри репрессивных структур мы должны найти небольшие пространства для сопротивления, и мы не должны надеяться, что это сопротивления изменит общую ситуацию. В этом есть опасный квиетизм.

Если Батлер хочет лишь предупредить нас об опасностях фантазирования об идиллическом мире, в котором пол — это не серьезная проблема, то она поступает мудро. Тем не менее, часто она идет гораздо дальше. Она предполагает, что институциональные структуры, обеспечивающие маргинализацию геев и лесбиянок в нашем обществе, а также сохраняющие неравенство в отношении женщин, никогда не будут глубоко изменены, так что мы можем лишь показывать им фигу и искать в них лакуны личной свободы. «Я вхожу в социальный мир названной оскорбительным именем, и раз у меня есть определенная неустранимая привязанность к моему существованию, раз нарциссизм утверждается в любых условиях, возлагаемых на существование, я вынуждена принять оскорбляющие меня условия, так как они определяют меня социально.» Другими словами, «Я не могу сбежать из структур унижения, не прекратив существовать, так что лучшее, что я могу сделать — это насмехаться и язвительно использовать язык подчинения.» Для Батлер сопротивление всегда видится как более-менее личное, исключающее неироничные, организованные публичные действия ради законодательного или институционального изменения.

Разве это не то же самое, что сказать рабу, что институт рабства никогда не изменится, но он всегда может найти способы насмехаться над ним и его субверсировать, обнаруживая свою свободу в этих актах тщательно ограниченного неповиновения? Тем не менее, факт в том, что институт рабства может быть изменен и был изменен, но не людьми, которые имели схожий с Батлер взгляд на возможность этого. Он был изменен, потому что люди не были удовлетворены пародическими перформансами: они требовали социальной революции, и в определенной степени ее получили. Фактом является и то, что институциональные структуры, формирующие жизнь женщин, изменились. Закон об изнасиловании, пусть все еще несовершенный, по крайней мере был улучшен, закон о домогательствах существует, хотя раньше не существовал, брак больше не подразумевает наделения мужчин монархической властью над женскими телами. Эти вещи были изменены теми феминистками, которым не было достаточно пародического перформанса, которые думали, что когда власть плоха, она должна уступить справедливости.

Батлер не просто отказывается от этой надежды, она получает удовольствие от ее невозможности. Ей кажется, что это волнующе — осознавать предполагаемую неустранимость власти и представлять ритуальные субверсии раба, который убежден, что таким и должен оставаться. Она говорит нам — это центральный тезис «Психической жизни власти» — что все мы эротизируем структуры власти, подавляющие нас, а значит можем обрести сексуальное наслаждение только в их пределах. Похоже, что именно по этой причине она предпочитает сексуальные акты пародийной субверсии любым значительным материальным или институциональным изменениям. Настоящие изменения так бы перепахали нашу психику, что сексуальное удовлетворение стало бы невозможным. Наши либидо — порождения плохих, порабощающих сил, а значит необходимо садомазохичны по своей структуре.

Что же, пародические перформансы не так уж и плохи, когда ты отлично устроившийся академик в либеральном университете. Но здесь сосредоточие Батлер на символическом, ее гордое невнимание к материальной стороне жизни, превращается в пугающую слепоту. Женщинам, которые голодны, неграмотны, лишены прав, избиты, изнасилованы, не кажется сексуальным разыгрывать, пусть даже и пародийно, состояние голода, неграмотности, лишенности прав, изнасилованности и избитости. Эти женщины предпочли бы еду, школы, право голоса и целостность своих тел. Я не вижу причин предполагать, что они садомазохично стремятся вернуться в плохое состояние. Если кто-то не может жить без сексуальности доминирования, то это, конечно, грустно, но в общем-то не наше дело. Но когда крупный теоретик говорит отчаявшимся женщинам, что жизнь предлагает им лишь БДСМ, она говорит жестокую ложь, и эта ложь льстит злу, давая ему больше власти, чем у него есть на самом деле.


Марта Нуссбаум
Профессор пародии

Там где у мужчины есть неодобряемая обществом возможность сидеть с детьми - у него есть привилегия этим вообще не заниматься вплоть до неуплаты алиментов (это поощряется даже), а так же не ухаживать за больными, инвалидами и престарелыми.

Там где у мужчины есть диктуемая обществом обязанность обеспечивать семью - у него есть привилегия получать большую зарплату и легче находить работу, проще строить карьеру и достигать больших высот.

Там где у мужчины есть ощущение, что его воспринимают как потенциального насильника - у него есть привилегия...нет я даже не знаю как это назвать - быть оправданным в случае насилия.

И так далее.

А у женщины нет выбора. Ее вынуждают заботиться обо всех немощных в округе. И о мощных типа мужчин тоже. Она получает меньшую зарплату, упирается в стеклянный потолок, и плюсом обвинения- ты плохая мать (или бездетная стерва). И тд и тд и тд.

Обязанности мужчины - это обратная сторона привилегий. У обязанностей женщины обратной стороны нет.


#однафеминисткасказала

Личное время у женщин постоянно разрывали и прерывали всю их жизнь, ритм их дня подчинялся Сизифому домашнему труду, воспитанию детей и уходу за родственниками – то, что поддерживает семью и общество. И если для создания чего-то серьезного требуется длинные, непрерываемые отрезки времени для концентрации, времени, в котором ты сама можешь выбирать, как им распоряжаться, времени, которым ты управляешь – на такой дорогой подарок женщины не могли рассчитывать никогда, по крайней мере - не получив упрек в невероятном эгоизме.

Даже сегодня, когда такое огромное количество женщин работает и зарабатывает, женщины по-прежнему тратят на работу по дому и уход за детьми времени как минимум в два раза больше (а иногда намного больше) в сравнении с мужчинами. Одно из исследований 32 семей в Лос-Анджелесе показало, что непрерываемое личное время для большинства матерей в среднем не превышало 10 минут за отрезок. В другом исследовании дневных ритмов женщин в науке, социолог Джойя Мисра и ее коллеги обнаружили, что рабочий день женщины-профессора намного превышали рабочий день их коллег, если включать туда неоплачиваемый труд дома. При этом мужчины и женщины проводили на оплаченной работе одинаковое количество времени, но время женщин и на работе было постоянно прерываемо, разбито, фрагментировано с непропорциональным объемом дополнительного организационного и обслуживающего труда, помощи коллегам, менторства, обучения, поддержки новичков и так далее. Мужчины проводили длинные, непрерываемые отрезки времени, имея возможность думать, заниматься исследованиями, писать, создавать и публиковаться – продвигая собственное имя, собственные идеи в мир.

Торстен Веблен в своей книге «Теория Праздного Класса» пишет, что всю историю людьми, имеющими возможность выбирать и контролировать свое время, были высокостатусные мужчины. Буквально на второй странице он исключает женщин, указывая, что они, вместе со слугами и рабами, всегда были ответственны за тяжелую работу, которая позволяла высокостатусным мужчинам иметь время «подумать свои великие мысли». Феминистические исследователи указывали, что у женщин было свое, невидимое, праздное время – приятное, но продуктивное и общественно допустимое, как, например, кружки шитья, совместная заготовка консервов, книжные клубы. Но чистое праздное время, время, которое можно потратить просто на себя – это во всех смыслах бесстрашный вызов подпольного сопротивления. Возможно, доступный только, как пошутил один из исследователей, если вы, как писательница, композитор и философ Хильдегард фон Бинген, стали монахиней.

Феминистические исследования также обнаружили, что многие женщины не чувствуют, что они заслужили время для себя, в отличие от мужчин. Им кажется, что это право нужно каким-то образом заработать. И единственный способ это сделать – это дойти до конца бесконечного списка дел «ежедневные заботы», как пишет в своей новой книге «Убийцы мечты всей жизни» Мелинда Гейтс. В самом деле, я пыталась найти время, чтобы сесть и написать эссе около четырех месяцев. И каждый раз, когда я за него садилась, я получала паникующий звонок или письмо от мужа, сына, дочери, от моей мамы, которая путалась в документах после недавнего вдовства, от кредитной компании, от механика с какой-то срочной поломкой, или что-то еще, что требовало немедленного внимания, дабы предотвратить очередную катастрофу.

Я помню, как интервьюировала психолога Михали Чикзентмихали, прославившегося вводом в науку термина «поток», пикового переживания, в котором человек настолько погружен в значимое и увлекательное дело, что время, по сути, исчезает. Именно нахождение в потоке считается необходимым для того, чтобы художник или писатель создал что-то ценное. Я спросила его, была ли в его исследованиях возможность увидеть, имеют ли женщины шанс быть в состоянии потока столько же, сколько мужчины. Он задумался на минуту, а потом рассказал мне историю женщины, которая потеряла счет времени, пока гладила рубашки мужа.


Brigitte Schulte

Я могла бы написать тысячу постов про сексизм в академии. Кажется, что с получением степени, я стала ощущать его в 100 раз сильнее. Это иллюзия, конечно, просто если раньше какие-то вещи я оправдывала разницей в статусе, сейчас я острее чувствую, что дело не в нем. Конечно, академия ничем особенным не выделяется в плане женских прав от других секторов. Невозможно никогда не встретиться с сексизмом в академии, такого просто не может быть. Можно его не замечать, можно делать вид, что не замечаешь. Но он всегда на бэкграунде.

Помимо очевидных примеров - типа женщинам делегируются всякие унылые административные задачи (организовать конференцию, составить табличку чего-то, позвать спикера, и тд и тд), пока мужчинам делегируются более интересные академические таски (стать соавтором, выступить где-то), есть более занимательные примеры. Например, недавно мы обсуждали с Л., что есть традиция считать будто женщина хуже понимает в количественных методах и может заниматься только этнографией (ничего плохо в этнографии нет, это супер сложный метод, другое дело что количественные мужчины редко это понимают). Недавно мой коллега, который работал со мной три с половиной года, спросил знаю ли я что такое matching. Невинный вопрос, ну вдруг я не знаю. Я в этих вопросах вижу постоянное сомнение в объеме моих компетенций. Я это сомнение сильно интернализировала - я отвела +-10 курсов по количественным методам, написала диссертацию на больших данных с использованием минимум пяти, моя основаная работа буквально состоит из бесконечного количественного анализа, но все время, когда мужчина начинает объяснять мне почему propensity score хуже cem я, прекрасно знающая контраргумент, теряюсь и начинаю подвергать сомнению все свои знания.

Когда возраст и внешность множатся на гендер, получается еще интереснее. Моему другому коллеге нет никакого дела до того, что в 29 у меня больше профессиональных ачивментов чем у него - он старше меня на 10 лет, значит я всегда буду в каком-то полусекретарском / полуджуниорском статусе для него. Это происходит из года в год, из работы в работу. Мы с коллегами по репаблику как-то ставили эксперимент, как выглядят ответы и готовность редактировать текст у мужчин если об этом попросила я, и если это моя просьба, но озвученная мужчиной - разница поразительная. В day-to-day работе я сталкиваюсь с тем, что какой-нибудь румынский коллега будет просто игнорировать мои письма месяцами, и отвечать в течение часа на письмо моего коллеги-мужчины. Это просто база. А еще моим коллегам-мужчинам часто не приходит в голову, что у нас разные консерны безопасности. Однажды в рабочем трипе у меня образовался сталкер, который ходил за мной по городу. Когда я рассказала об этом коллегам, они пожали плечами и сказали, что вэл в некоторых странах культура диковатая.

И если до последнего времени, меня взбешивали некие другие, посторонние мужчины, с этого года меня бесят прямые коллеги. Иногда друзья. Ни о какой дружбе и поддержке не может идти речи, если “мои” проблемы - это отдельные женские проблемы, с которыми мне нужно разбираться самой и они не касаются моих коллег-мужчин. Извините, но нет. Если я выслушиваю ваше нытье про детей, зарплату, нагрузку, боссов - извольте выслушать мое. Moreover, вы охренеете, когда разберетесь насколько оно касается вас напрямую, когда ваша жена/дочь/сестра/племянница окажется на месте вашей коллеги. Когда она будет приносить домой меньше денег, чем ее мужчина-коллега. Когда видя ее потенциал, вы будете наблюдать как он гаснет, потому что он пугает ее коллег-мужчин настолько, что they would rather not promote her. Когда женщина не захочет с вами дружить, потому что выбирает медведя и ей страшно с вами в одной комнате.

Согласно результатам социологического опроса, заявление в правоохранительные органы по факту совершения сексуализированного насилия или угрозы его совершения подали только 3% от всех пострадавших. Данная цифра также демонстрирует уровень доверия к системе со стороны потерпевших — многие из пострадавших опасаются столкнуться с недоверием со стороны сотрудников полиции, следователя, экспертов, а также подвергнуться обвинениям, что они сами спровоцировали насилие. Несовершеннолетним в силу возраста также часто приписывают склонность к фантазированию.

В нашем обществе действительно существуют устоявшиеся стереотипы о том, что в изнасиловании виновата сама потерпевшая, если она была ярко одета, вела себя нескромно, привлекала к себе внимание, легко знакомилась с мужчинами, принимала сомнительные предложения. К сожалению, некоторые следователи и эксперты подвержены этим предрассудкам и в отношении несовершеннолетних девушек, что порой находит отражение в протоколах допросов и заключениях судебно-психиатрических экспертиз. В описаниях потерпевших можно прочитать, например, следующее:

«Выглядит подчеркнуто опрятно: рубашка выглажена, одежда подобрана по цвету, чистые волосы аккуратно собраны»;
«Эмоциональные проявления живые, подвижные, излишне, порой не к месту, выразительные»;
«Свежий маникюр. Демонстративна, кокетлива»;
«Ситуационно неадекватная обольстительность во внешнем виде и поведении».
Такие формулировки не оказывают существенное влияние на выводы экспертов, но они создают определенное отношение к потерпевшей.

Время не лечит

Предвзятое отношение к пострадавшей может быть также вызвано тем, что она обратилась за помощью по прошествии значительного времени. В действительности дети не сразу могут оценить произошедшее с ними как сексуализированное насилие, особенно если оно происходит в семье.

Насилие внутри семьи представляет собой особую угрозу, поскольку характеризуется систематичностью. Незащищенность несовершеннолетних в ситуации сексуализированного насилия в семье кратно возрастает. Как отмечают эксперты, «потерпевшие от длительных инцестуозных действий не полностью понимают намерения правонарушителя и цели его действий, могут не считать себя жертвой», что позволяет преступнику пользоваться уязвимым положением несовершеннолетнего и продолжительное время скрывать совершенное преступление. Секуализированное насилие со стороны члена семьи обладает повышенной общественной опасностью, поскольку потерпевшие находятся в особой зависимости от значимых для них взрослых и уязвимы перед ними.

Татьяна Белова
Преступления против детства: как расследуют дела о сексуализированном насилии

Радикальный феминизм всесторонне критикует идею о проституции как о секс-работе. Особенно критично радикальные феминистки относятся к так называемому либеральному индивидуализму исследовательниц и активисток, которые превозносят важность «агентства» и фокусируют своё внимание на (якобы — прим. переводчицы) индивидуальной свободе действий проституированной женщины вместо того, чтобы
рассматривать угнетающие отношения господства-подчинения, в которые она вовлечена. Идея «свободного выбора» широко распространена в феминизме и по другим вопросам: хиджаб, макияж, мода и так далее вплоть до сексуальных практик.

Розалинда Джилл исследовала это пристрастие к идее «свободного выбора» в рамках анализа политики притворства, объяснив, что взгляд, направленный на «независимо принятые решения», «становится некритичным сообщником неолиберального и постфеминистского дискурса, которые видят в индивидах рациональных и автономных независимых деятелей, и самостоятельных предпринимателей». Именно этого сомнительного подхода придерживают те, кто выступает за признание проституции секс-работой.

Джилл критикует этот подход:«В неолиберализме требуется, чтобы индивид принял на себя полную ответственность за абсолютно всё, что происходит в его жизни, как если бы эта жизнь была простой последовательностью обдуманных решений», — что, например, никак не укладывается в опыт женщин, попавших в сексуальное рабство.

Джилл задаётся вопросом, почему феминистская теория с такой готовностью приняла риторику свободного выбора, предполагая, что это из-за того, что в постфеминистской картине мира на идею угнетённого положения женщин попросту наложен запрет:

«Что можно прочитать здесь между строк? То, что постфеминизм не признаёт угнетение женщин».

Кэти Мэриэм выступает с критикой подхода к проституции с позиций «агентства», особенно в контексте траффикинга, и даёт хорошее описание либерального индивидуализма, лежащего в основе такого подхода. Она утверждает, что отношение к проституции как к секс-работе «зависит от контрактуальной и либеральной модели агентства, которая одновременно скрывает и предполагает наличие спроса на институт проституции», а также скрывает отношения власти, в контексте которых женщин проституируют.

Радикальный феминизм «бросает вызов мейнстримному феминизму и предлагает теоретизировать на тему власти и агентства вне либеральной модели». Мэриэм объясняют, что отношения власти, в контексте которых находится проституция, основываются на мужском праве на секс (эту тему исчерпывающе раскрывает. Кэрол Пейтман в книге «Сексуальный договор»).

В системе мужского господства, пишет Мэриэм, «женщины могут договариваться о чём угодно, кроме мужского права на получение сексуального обслуживания, которое не может быть предметом переговоров». Тот факт, что мужское право на секс считается бесспорным, является наибольшей трудностью на пути аболиционизма:

«Основной концепцией мужской власти является легитимированное и общественно признанное право мужчин требовать сексуального доступа к женщинам и именно на это посягает тот феминизм, который пытается искоренить проституцию».

В политической системе, которая рассматривает требование мужчин на безусловный сексуальный доступ к женщинам как простой позыв — сексуальную потребность или инициацию — идея о том, что женщины способны претворять на практике «агентство», становится проблематичной. Единственно возможным способом выражения «агентства» в такой системе будет положительный ответ на мужские требования и предоставления сексуального доступа — нет никакой другой возможности. А так как сексуальные позывы мужчин считаются естественным явлением жизни, то и их спрос на проституирование женщин никем не оспаривается. Лобби «секс-работников» не в состоянии понять это, так как «считает, что мужская власть может проявляться только как прямое насилие, но не замечает системы мужского господства».

Мэриэм делает очень важное замечание, что агентство и угнетение не являются противоречащими друг другу. Женщины пользуются агентством для того, чтобы выжить в системе господства-подчинения и в контексте угнетения, которому они подвергаются. Задача радикально-феминистской теории, как утверждает Мэриэм, состоит в том, чтобы «разработать понятие свободы в терминах политического агентства женщин (свободы для); эта задача требует понимания, что свобода не состоит в том, чтобы вести переговоры по поводу того, чего заведомо невозможно избежать в данной ситуации, а в том, чтобы быть способными радикально изменить эту ситуацию и/или самим задавать её параметры».


Шейла Джеффрис
Сексуальная индустрия: Политическая экономия глобальной коммерциализации секса