Мем со звуком

Одним из последствий того, что феминистки, занимающиеся международной политэкономией, положительно приняли тезис о проституции как о секс-работе, стало приравнивание этими феминистками проституции к репродуктивному труду. Таким образом, даже феминистки, критично настроенные по отношению к глобализации, не видят в проституции проблемы, позиционируя ее как репродуктивный труд, труд, который выполняют женщины, и который, с точки зрения этих феминисток, должен быть справедливо оплачен и компенсирован, как и любой другой традиционный неоплачиваемый женский труд в частной сфере, игнорируемый обществом.

Теоретики Спайк Петерсон, Барбара Эйренрайх и Эрли Хошчайлд подчёркивают, что «сфера обслуживания», получившая огромный толчок к развитию в странах первого мира, в то время как производство локализуется в бедных странах, представляет собой в большой степени именно ту работу, которую выполняют женщины бесплатно в частной сфере. Как только эта работа начинается продаваться как «услуги», за неё начинают платить зарплату (труд домработницы, няньки и т.д.). Эти теоретики пытаются — неубедительно — приравнять проституцию к такому труду: применяя логику секс- работы, стремятся доказать, что проституция приемлема, так как за «сексуальные услуги» необходимо платить, как и за любой другой традиционно «женский» труд.

Однако, приравнивать проституцию к репродуктивному труду является категориальной ошибкой. Домашний труд подходит под понятие репродуктивного прежде всего потому, что он определяется как «общественно необходимый», мужчины также могут выполнять его, хотя в настоящее время они это и не делают. Но в случае с проституцией это не так: «общественной необходимостью» проституция является только с точки зрения мужчин.

Проституция является социально сконструированной — это определённый тип поведения мужчин, направленный на поддержание собственного господства над женщинами, но ни в коем случае она не является социально необходимой деятельностью с точки зрения женщин.

При рассмотрении проституции как сексуальных услуг возникает и ещё одна проблема. Такая точка зрения легко и незаметно включает предоставление сексуального доступа мужчинам к телам женщин в список домашней работы, которая является обычной для женщин, а это разрушает десятилетия усилий феминисток, направленных на то, чтобы добиться для женщин права не вступать в не устраивающие её, принудительные и не связанные с чувством удовольствия сексуальные отношения.

Проституция как раз и представляет собой аутсорсинг этой обязанности женщин в системе мужского господства, за которую женщин особенно ненавидят, презирают и наказывают с особой жестокостью. Эта обязанность — отнюдь не одно и то же, что заниматься уборкой или выпечкой печенья. Для сравнения можно привести следующий пример: в проституции наиболее ценными считаются молодость и неопытность девочек, ничто так не ценится, как возможность изнасилования проституированной женщины в первый раз, что может случиться в десятилетнем возрасте. Напротив, служанки не имеют ценности, если это дети, или если они не имеют понятия о том, что делают.

Проституцию необходимо рассматривать как аутсорсинг женского подчинения, а не как аутсорсинг работы по обслуживанию, которую совершенно случайно выполняют только женщины.


Шейла Джеффрис
Сексуальная индустрия: Политическая экономия глобальной коммерциализации секса

#из_жизни
Слушаю запись встречи с Ириной Врубель-Голубкиной на канале "Арзамас". Она рассказывает, как её бабка написала письмо своему очередному мужу: "Аркадий, я прожила две недели без тебя и поняла, как мне хорошо. Домой не возвращайся".

Любое человеческое общество должно оправдывать свое неравенство: если не найти причин для него, вся политическая и социальная конструкция окажется под угрозой краха. Поэтому каждая эпоха разрабатывает целый ряд противоречивых дискурсов и идеологий для легитимации неравенства, которое уже существует или, по мнению людей, должно существовать. Из этих дискурсов возникают определенные экономические, социальные и политические правила, которые люди затем используют для осмысления окружающей социальной структуры. Из столкновения противоречивых дискурсов – столкновения, которое одновременно является экономическим, социальным и политическим – возникает доминирующий нарратив или нарративы, которые поддерживают существующий режим неравенства.

В современных обществах эти оправдательные нарративы включают темы собственности, предпринимательства и меритократии: считается, что современное неравенство справедливо, поскольку оно является результатом свободно выбранного процесса, в котором все имеют равный доступ к рынку и собственности и автоматически получают выгоду от богатства, накопленного самыми богатыми людьми, которые также являются наиболее предприимчивыми, достойными и полезными. Поэтому говорят, что современное неравенство диаметрально противоположно тому неравенству, которое существовало в досовременных обществах и было основано на жестких, произвольных и часто деспотических различиях в статусе.

Проблема заключается в том, что этот собственнический и меритократический нарратив, который впервые расцвел в XIX веке после краха Старого режима и его общества порядков и который был радикально пересмотрен для глобальной аудитории в конце XX века после падения советского коммунизма и триумфа гиперкапитализма, выглядит все более хрупким. На его основе возникло множество противоречий – противоречий, которые принимают совершенно разные формы в Европе и США, в Индии и Бразилии, в Китае и Южной Африке, в Венесуэле и на Ближнем Востоке. И все же сегодня, через два десятилетия после начала XXI века, различные траектории этих разных стран становятся все более взаимосвязанными, несмотря на их отличительные индивидуальные истории. Только приняв транснациональную перспективу, мы можем надеяться понять слабые стороны этих нарративов и начать строить альтернативу.

Действительно, с 1980-х годов социально-экономическое неравенство увеличилось во всех регионах мира. В некоторых случаях оно стало настолько экстремальным, что его трудно оправдать с точки зрения общих интересов. Почти везде зияющая пропасть разделяет официальный меритократический дискурс и реальность доступа к образованию и богатству для наименее привилегированных слоев общества. Рассуждения о меритократии и предпринимательстве часто кажутся победителям в современной экономике способом оправдать любой уровень неравенства, при этом императивно обвиняя проигравших в отсутствии таланта, добродетели и трудолюбия. В прежних режимах неравенства бедные не обвинялись в собственной бедности, во всяком случае, не в такой степени; в прежних оправдательных нарративах вместо этого подчеркивалась функциональная взаимодополняемость различных социальных групп.

Современное неравенство также демонстрирует целый ряд дискриминационных практик, основанных на статусе, расе и религии, практик, осуществляемых с жестокостью, которую меритократическая сказка совершенно не признает. В этих отношениях современное общество может быть таким же жестоким, как и те досовременные общества, от которых оно любит себя отличать.


Тома Пикетти
Общества неравенства

Я уже говорила, что люблю почитать в вк группу ИТОМП. Так вот, там 90+ процентов всех постов выглядят так:

М: Привет, будешь со мной встречаться?
Ж: Не хочу.
М: Почему?
Ж: *объясняет, почему*
М: *начинает спорить, доказывая, что это не является для женщины достойной причиной отказывать ему*

Доходит до абсурда. Откройте сообщество, почитайте, там почти каждый пост такой. "Почему ты не хочешь со мной встречаться? Потому что в первом же сообщении я написал тебе "давай выебу, сучка"? Но это не причина, ты не можешь судить обо мне по одной фразе, может, я хороший! Потому что тебе 18, а мне 52? Это не причина, я еще ого-го! Ты профессиональная модель, а я лысый пузатый коротышка, но это же не причина, внешность не главное". Ну и т.д. Если почитать, нет вообще ничего, что мужчина согласился бы считать достаточной причиной для женщины ему отказать. Ах, да, "я отбываю срок в местах лишения свободы, но это же не причина, я что, не имею право на счастье?"

Еще раз: средний мужчина фактически ничего не желает признать достойной причиной не полюбить его, т.е. отказать в том, чтобы стать его любовницей или женой. А почему? У меня есть версия. Как-то был у меня разговор:

М: Почему ты не хочешь со мной встречаться?
Я: Я могу объяснить, но это займет некоторое время. Ты готов выслушать?
М: Давай.
Я: Представь себе. Я говорю своему начальнику: "Завтра я не пойду на работу". Начальник спрашивает: "Почему?" Как ты думаешь, я имею право ответить начальнику: "Просто потому что не хочу!" Или я должна назвать причину, которую начальник сочтет уважительной?
М: Да, должна объяснить причину.
Я: Так вот, я с тобой встречаться просто не хочу. И мне не нужно приводить для этого уважительные причины, потому что ты мне не начальник.

Я это пишу к тому, что это не "недолюбленность", тем более не "культура, где принято дуть в жопу самым убогим и опустившимся". Это именно чувство иерархии, это ощущение себя начальником, который спрашивает, с какой это стати вы не выйдете на работу? То есть с какой это стати вы не желаете меня любить, спасать и верить, что я "хороший в душе"? Вы же сами заметили, что в отношении к женщинам это обычно не работает, так как женщина внизу иерархии, алкоголичка и мечтать не смеет, что к ней прибьется юный красавец-трезвенник, чтобы вытащить ее из ямы и жениться. А вот алкоголик вполне себе выдвигает такие требования и даже возмущается, что за бабы пошли, эгоистки, никакой самоотверженности. Как они смеют прогуливать бескорыстную спасительную любовь, ведь он, мужчина-начальник, не видит у них для этого ни одной уважительной причины.


Наталья Михайлова

Ученым, которые изучают эмоции и их влияние на психологическое здоровье, давно стоит отказаться от идеи о том, что негативные эмоции (такие как печаль или страх) – это всегда плохо для нашего психологического благополучия, в то время как позитивные эмоции (ощущение счастья или радость) по определению хороши или адаптивны. Однако ценность подобных суждений следует взвешивать с учетом того, насколько та или иная эмоция в самом деле мешает (или способствует) способности человека достигать своих целей, находить нужные ресурсы и эффективно функционировать в обществе. Мы должны отказаться от заявлений типа «грусть по природе своей плоха» или «радость по природе своей хороша» – поскольку последние открытия в области изучения человеческих эмоций говорят нам совершенно иное.

Давайте начнем с негативных эмоций. Ранние гедонистические теории определяли благополучие, в частности, как сравнительное отсутствие негативных эмоций. Эмпирические методы лечения, такие как когнитивная поведенческая терапия, также концентрируются на снижении негативных чувств и настроений как пути к улучшению психологического благополучия. Тем не менее довольно много научных результатов говорят о том, что негативные эмоции крайне важны для этого благополучия. Вот лишь три примера:

(1) С эволюционной точки зрения негативные эмоции способствовали нашему выживанию, поскольку позволяли вовремя разглядеть важные угрозы или проблемы – такие как нездоровые отношения или опасная ситуация.

(2) Негативные эмоции помогают нам концентрироваться: они способствуют детализированному и аналитическому мышлению, уменьшают стереотипное мышление, улучшают эпизодическую память, а также укрепляют нашу настойчивость в решении когнитивных задач.

(3) Попытки подавить негативные эмоции, вместо того чтобы их признать и принять, парадоксальным образом оборачиваются против нас самих; эти попытки лишь усиливают наше разочарование и стимулируют такие клинические симптомы, как злоупотребление алкоголем и наркотиками, переедание и даже помыслы о самоубийстве.

Итак, вопреки гедонистическим теориям психического благополучия, негативные эмоции нельзя считать чем-то однозначно плохим. Более того, их относительное отсутствие может свидетельствовать о снижении психологической приспособленности.

Позитивные эмоции обычно рассматриваются как приятные или положительно заряженные состояния, которые стимулируют поведение, направленное на достижение целей. Давняя и почтенная научная традиция уже давно сосредоточилась на преимуществах позитивных эмоций. Это когнитивные преимущества (например улучшение креативности), социальные преимущества (удовлетворенность отношениями и просоциальное поведение) и физиологические преимущества (меньший риск сердечно-сосудистых заболеваний). В результате сформировалось предположение о том, что позитивные эмоциональные состояния всеми средствами следует максимизировать. На основе этой теории возник (и получил признание) целый рад психологических субдисциплин, однако в последнее время появилось довольно много научных работ, выводы которых противоречат убеждению, будто позитивные эмоции всегда полезны:

(1) Они стимулируют концентрацию на себе, эгоизм, формирование стереотипов в отношении чужаков, склонность к обману и лжи, а также, в некоторых условиях, снижение эмпатии.

(2) Они связаны с высокой отвлекаемостью и мешают производительности при выполнении когнитивных задач, в которых важна детализация.

(3) Вследствие ослабления внутренних запретов положительные эмоции коррелируют с рискованным поведением и ростом смертности.

Кроме того, позитивные эмоции не всегда адаптивны. Порой они мешают нашему благополучию или даже угрожают нашему выживанию. «Позитивность» эмоции – сама по себе еще не ценность: мы не можем судить об эмоциях, исходя исключительно из их «знака»: «минус» или «плюс» ничего не говорят нам о постоянной и неизменной вредности или полезности эмоции. Вместо этого мы должны максимально уточнить ценностные критерии функциональности каждой эмоции. Именно с этой целью в новых исследованиях особое внимание обращается на важные переменные. Важно, что контекст, в котором разворачивается эмоция, может определить, помогает ли она в достижении целей личности или мешает этому – и какие стратегии регулирования этой эмоции (ее усиление или отвлечение от нее) наиболее адекватны конкретной ситуации. Более того, уровень психологической гибкости человека – в том числе и его способность быстро переключать эмоции или оправляться от стрессовой ситуации – критически важен для общего уровня его здоровья.

Психологическое благополучие определяется не присутствием лишь одного типа эмоции, а сочетанием разнообразных эмоций – как положительных, так и отрицательных. Наш взгляд на эмоцию как на «хорошую» или «плохую» не помогает нам понять суть эмоции как таковой. А такое понимание помогло бы нам более эффективно справляться с приливами и отливами в нашей эмоционально богатой жизни.


Джун Грубер
Грусть – это всегда плохо, радость – это всегда хорошо

Среди детей, принадлежащих к группе риска из-за неблагоприятных жизненных обстоятельств, есть такие, кто достигает положительных результатов или, по крайней мере, избегает негативных. Исследования факторов, определяющих условия здорового развития и достижения позитивных результатов у детей и подростков из группы риска, привели к созданию теории резильентности. В рамках этого направления исследований выявляются защитные факторыв семье, школе и группах сверстников, способные смягчить или устранить негативное влияние жизненного неблагополучия на адаптацию. В то время как воздействие на детей большинства рисков, например низкого социально-экономического статуса семьи, невозможно уменьшить, защитные факторы на уровне семьи и школы поддаются изменению с помощью хорошо продуманных стратегий профилактики и вмешательства.

Низкий социально-профессиональный статус семьи оказался самым сильным предиктором снижения успеваемости у школьников. Базовое неблагополучие — серьезный риск для учащих-ся, оно ведет к значимому ухудшению успеваемости. Только 18% подростков в этой категории соответствуют нашему определению академически резильентных, остальные учатся не лучше, а часто и хуже, чем можно было бы ожидать, исходя из их семей-ного статуса. Такой результат не приходится считать новым или неожиданным: исследования систематически подтверждают, что бедность — один из сильнейших предикторов академической неуспешности

Низкий семейный социально-профессиональный статус — риск снижения академической успеваемости, наиболее сильный среди рассмотренных. Но именно для него обнаруживается и наибольшее количество защитных факторов: они действуют как в школьной среде (чувство принадлежности к школе), так и в семье ученика (вовлеченность семьи в школьное обучение, нали-чие дома книг).
То есть учащиеся из семей низкого статуса могут достигать отличных академических результатов, если у них дома есть поддерживающая среда — как в эмоциональном плане, так и в плане знаний, если рассматривать книги как индикатор культурного капитала. Поддержку таким ученикам оказывает также комфорт в школе: чем им интереснее и приятнее там находиться, тем выше шансы на резильентность.

У учащихся, подвергающихся воздействию сразу двух рисков, обнаруживается меньше защитных факторов. То есть виктимизация со стороны учеников и особенно учителей делает учащегося более беззащитным перед рисками. При этом унижения от учителей в сочетании с низким статусом семьи сильнее снижают успеваемость, а от последствий буллинга со стороны сверстников сложнее защититься: только наиболее высокие показатели защитных факторов в этом случае создают значимый эффект с точки зрения резильентности. В обоих случаях значимыми защитными факторами являются только наличие дома сравнительно большого количества книг и вовлеченность семьи в школьное обучение.

Факторы школьной среды — чувство принадлежности к школе, наличие друзей и сочувствующих взрослых — полностью теряют значимость. И разрыв в показателях успеваемости между теми, у кого есть эти защитные факторы, и теми, у кого их нет, увеличивается. Если для учащихся из семей с низким социальным статусом разница в вероятности быть резильентным между теми, у кого дома книги практически отсутствуют, и теми, у кого их много, составляет 12,7%, то для тех, кто к тому же подвержен буллингу со стороны сверстников, эта разница существенно больше — 16,2%. И то же касается различия между теми, чьи родители минимально и максимально вовлечены в школьную жизнь ребенка: 11% в случае одного риска и 16,9% — в случае двух.

Таким образом, универсальным и наиболее сильным защитным фактором оказалась вовлеченность родителей в школьную жизнь ребенка: она повышает шансы подростка на академическую резильентность во всех трех рассмотренных случаях риска. В случае буллинга — как со стороны учителей, так и со стороны учеников — вовлеченность родителей оказывается критически важной.


Тенишева К.А., Болотова В.А.
(2023)
Академическая резильентность учащихся российских школ: возможности компенсации низкого семейного статуса и последствий школьного буллинга