Еще в 1979 г. исследование, осуществленное Институтом Карнеги, ярко продемонстрировало то, на что указывали многочисленные доступные на тот момент факты и что регулярно подтверждал опыт повседневной жизни: будущее каждого ребенка в первую очередь определяется социальными обстоятельствами, тем, где он родился, и местом, занимаемым его родителями в его родном обществе — а вовсе не его способностями, талантами, упорством и настойчивостью. Шансы на то, что сын юриста крупной компании к сорока годам будет получать доход, который обеспечит ему место среди богатейших 10 процентов жителей страны, в 27 раз превышали соответствующие шансы сына мелкого чиновника, то получающего работу, то теряющего ее (несмотря на то что оба отпрыска сидели за одной партой в одном классе, получали одинаковые оценки, учились одинаково прилежно и обладали одним и тем же коэффициентом интеллекта); при этом его одноклассник имел лишь один шанс из восьми на получение хотя бы медианного дохода. Менее чем тридцать лет спустя, в 2007 г., ситуация намного усугубилась — пропасть расширилась и углубилась, став менее преодолимой, чем когда-либо прежде. Согласно исследованию Управления Конгресса США по бюджету, совокупное состояние самого богатого 1 процента американцев составляет 16,8 трлн долларов, что на 2 трлн больше, чем совокупное богатство нижних 90 процентов населения. По данным Центра за американский прогресс, в течение этих трех десятилетий средний доход нижних 50 процентов американцев вырос на 6 процентов — в то время как доход верхнего 1 процента увеличился на 229 процентов.

В 1960 г. средняя зарплата руководителей крупнейших американских корпораций после выплаты налогов в 12 раз превышала средний заработок фабричных рабочих. К 1974 г. заработок корпоративных руководителей и получаемые ими бонусы уже примерно в 35 раз превышали средний заработок сотрудников компаний. В 1980 г. средний руководитель зарабатывал уже в 42 раза больше, чем средний служащий, а за следующие десять лет эта цифра удвоилась, составив превышение в 84 раза. Именно тогда, около 1980 г., резко ускорилось возрастание неравенства. К середине 1990-х гг., по данным _Business Week,_ величина превышения уже была равна 135; к 1999 г. она достигла 400, а к 2000 г. подскочила до 531. И это лишь немногие из быстро растущего числа аналогичных «значимых фактов» и цифр, собранных в попытках осознать, оценить и измерить их. Подобные факты можно перечислять бесконечно, так же, как нет недостатка в новых цифрах, добавляемых каждым новым исследованием к уже существующему огромному массиву данных.


Зигмунт Бауман
Идет ли богатство немногих на пользу всем прочим?

Концепция сексуализированного насилия ценна, потому как она выходит за рамки более ранних феминистских дебатов о том следует ли, например, рассматривать изнасилование как акт насилия или как сексуализированное нападение. Ограничения этих дебатов сосредоточены на узком определении термина «сексуальный», основанном на том, ищет ли мужчина сексуальное удовольствие.

Напротив, термин «сексуализированное насилие» фокусируется на стремлении мужчины к власти, господству и контролю. Это определение позволяет рассматривать сексуализированную агрессию мужчин в контексте общего угнетения женщин в патриархальном обществе. Оно также позволяет феминистскому анализу дистанцироваться от правового дискурса, основанного на отдельных узких определениях сексуального и насильственного, определениях, которые могут искажать и отрицать женский опыт. Такое дистанцирование особенно важно с учётом моралистического, расистского, гетеросексистского консерватизма, который доминировал в дебатах о законе и порядке в 1980-х годах.

Концепция сексуализированного насилия также позволяет установить связь между различными его формами, приходя к тому, что Келли назвала «континуумом сексуализированного насилия» (1988, 97). Изнасилования, сексуализированные домогательства, порнография и физическое насилие над женщинами и детинями — все это различные проявления мужского сексуализированного насилия, а не отдельные, не связанные друг с другом проблемы. Такая реконцептуализация имеет существенное теоретическое значение: она обеспечивает более широкую перспективу, которая более точно отражает опыт мужского насилия, имя и определение которому были даны женщинами и детинями. Вместо того, чтобы загонять опыт сексуализированного насилия в отдельные юридические категории, концепт «континуума» позволяет нам идентифицировать и рассматривать целый ряд вынужденных или принудительных гетеросексуальных контактов. Понятие континуума еще сильнее облегчает анализ мужского сексуализированного насилия как формы контроля, играющей центральную роль в поддержании патриархата. Более того, установление факта фемицида в этом «континууме» позволяет нам опираться на радикально-феминистский анализ сексуализированного насилия и сравнивать трактовку фемицида в праве, социальной политике и СМИ с трактовкой других проявлений сексуализированного насилия.

Важность этого заключается в том, что феминистская дискуссия о фемициде была ограничена в сравнении с дискуссией о других формах сексуализированного насилия. Подобное пренебрежение особенно тревожит в свете широкого освещения в СМИ убийств женщин мужчинами, в том числе и увеличение числа серийных убийств. Средства массовой информации часто игнорируют стоящие за этими убийствами женоненавистнические мотивы, вследствие чего они могут обвинять женщин или игнорировать человечность, а, следовательно, и мужской пол убийцы, которого часто изображают чудовищем или зверем. Такое освещение в прессе маскирует сексуализированную политику фемицида. Перемещение фемицида в континуум сексуализированного насилия устанавливает его значение с точки зрения сексуализированной политики.

Диана Расселл, Джилл Рэдфорд
Фемицид: Политика убийства женщин
Перевод le mot de la fin | последние слова

В последнее время в разных отраслях было получено достаточно много данных, подтверждающих выводы Демарко и Листера. Эти данные свидетельствуют о том, что офисы с открытой планировкой способствуют снижению производительности труда и ухудшению памяти сотрудников.

В компаниях, использующих открытую планировку офисного пространства, имеет место более высокий уровень текучести кадров. В таких офисах люди чаще болеют; ведут себя враждебно; у них нет мотивации, и они не чувствуют себя в безопасности. У людей, работающих в офисах с открытой планировкой, чаще бывает повышенное кровяное давление; они больше подвержены стрессам и чаще болеют гриппом. Они чаще спорят со своими коллегами; их беспокоит то, что другие подслушивают их разговоры по телефону или подсматривают за тем, что у них на экранах компьютеров. Такие сотрудники реже вступают в личные и доверительные беседы со своими коллегами. На них часто воздействует громкий неконтролируемый шум, из-за которого повышается частота пульса и выделяется кортизол (гормон стресса, вызывающий в организме реакцию «дерись или убегай». В результате люди перестают общаться друг с другом, быстро впадают в состояние гнева, становятся агрессивными и не спешат помогать окружающим.

В действительности избыточная стимуляция мешает обучению: по данным проведенного недавно исследования, после прогулки в тихом лесу люди обучаются более эффективно, чем после прогулки по шумной городской улице. Согласно результатам другого исследования, охватившего 38 тысяч работников умственного труда из разных секторов, было установлено, что перерывы в работе из-за внешнего вмешательства — это и есть один из самых главных факторов снижения производительности.

Даже способность выполнять несколько задач одновременно, прославленный подвиг современных офисных героев, оказалась мифом. В наши дни ученые выяснили, что человеческий мозг не способен сосредоточиться на двух вещах одновременно. Многозадачность на деле всего лишь поочередное переключение с одной задачи на другую, которое существенно снижает производительность и увеличивает количество ошибок на 50 процентов.

Многие интроверты интуитивно знают об этом и сопротивляются тому, чтобы их объединяли в группу. В Backbone Entertainment (компании по разработке видеоигр из Окленда) сначала применили открытую планировку, но затем оказалось, что разработчикам игр, многие из которых были интровертами, это совершенно не подходит. «В этом помещении без стен, напоминающем склад, стояли только столы, так что все видели друг друга, — вспоминает Майк Мика, бывший творческий директор компании. — Затем мы перешли на кабинки, и нас это немного беспокоило: можно было предположить, что людям, работающим в творческой среде, это не понравилось бы. Но оказалось, что они отдают предпочтение укромным местечкам, где можно спрятаться подальше от чужих глаз».

Нечто подобное произошло и в Reebok International, когда в 2000 году компания собрала 1250 своих сотрудников в новом главном офисе в городе Кантон. Руководителям высшего звена казалось, что дизайнерам обуви необходимо рабочее пространство, в котором у них был бы свободный доступ друг к другу, чтобы они могли осуществлять мозговой штурм (возможно, руководителям компании внушили эту идею еще тогда, когда они получали квалификацию магистров делового администрирования). К счастью, сначала они посоветовались с самими дизайнерами, которые сказали им, что на самом деле все, что им нужно, — это покой и тишина, чтобы можно было сосредоточиться на работе.


Сьюзан Кейн
Интроверты

Когда Адамс только начал изучать подходы к изменению поведения агрессивных мужчин, и еще до того, как он проследил связь с нарциссизмом, практически все исследования 1960-х и 70-х годов винили в бытовом насилии женщин-манипуляторов, которые провоцировали мужей. Точка зрения, что жертва сама провоцирует агрессию в свой адрес, до сих пор широко распространена. В начале 1980-х защитница прав жертв домашнего насилия из Миннесоты по имени Эллен Пенс создала «Колесо власти и контроля. Это колесо выделяет восемь способов, при помощи которых агрессор поддерживает власть и контроль над жертвой: страх, эмоциональное насилие, изоляция, отрицание и обвинение, использование детей, запугивание, финансовый контроль, грубая сила и словесные угрозы. Правозащитники подчеркивают, что абьюзеры не ищут власти и контроля сознательно. Вместо этого, они говорят примерно такие вещи: «Я просто хочу, чтобы она была милой, и каждый вечер в шесть подавала ужин». Или: «Я просто хочу, чтобы она убирала дома и присматривала за детьми». Или: «Да я несильно ее толкнул. Она преувеличивает». Или: «Я бы не разбил тарелку, если бы она не заорала». Всё это – вариации на одну и ту же тему (позже Джимми Эспиноза будет рассказывать группе мужчин о том, как важно отслеживать в собственной речи слова вроде «просто», «если» и «но» – это кажется мне достойным обобщением).

Как и Синклер, Адамс верит, что мужчина принимает решение быть жестоким. В 2002 году, совместно с содиректором Emerge Сьюзан Кайотт, Адамс написал статью о пресечении и профилактике рукоприкладства, в которой, в частности, говорит следующее: «Многие агрессоры всегда или почти всегда в состоянии построить уважительные отношения вне семьи; это указывает на то, что они уже знают, как практиковать уважительное отношение к другим, если им это необходимо».


Рэйчел Луиза Снайдер
Без видимых повреждений

В рамках феминистских исследований науки можно выделить четыре основных направления. К первому - относятся работы, которые реконструируют роль женщин в развитии науки, описывают стратегии, которые они использовали, добиваясь возможности заниматься научными изысканиями, а также механизмы, лежащие за систематической недооценкой их вклада. Авторы этих работ пытаются доказать, что научные достижения женщин явно приуменьшаются, а имена многих из них незаслуженно забывают.

Второе направление дополняет первое, рассматривая историю участия женщин в научных институтах и их статус в качестве профессиональных ученых. Тема женского представительства в науке, по словам Э. Келлер, — самая любимая в феминистской проблематике. Она подчеркивает, что для феминизма эта проблема касается исключительно прав человека, что опровергает распространенное мнение о феминизме, который якобы, во-первых, стремится сделать науку "женской", а во-вторых, ненавидит науку именно за ее "мужское лицо".

Третье направление связано с анализом причин, по которым женщины, в целом, по-прежнему остаются менее успешными в науке, чем мужчины. Феминисты критикуют те сексистские искажения, которые присущи многочисленным исследованиям гендерных различий в когнитивной сфере, а также попыткам отыскать биологические основания этих предполагаемых различий и таким образом объяснить более скромные достижения женщин в науке.

Аристотель был первым философом, который задал "биолого-центристскую" парадигму в трактовке женщины. Мужчина уподоблялся им активной форме, женщина - пассивной материи, "телу". Аристотелевская концепция женщины как неполноценного бытия повлияла на все дальнейшие интерпретации этой проблемы. Предполагается, что подлинно человеческими качествами - свобо-дой, активностью, способностью к созиданию нового - обладают только те человеческие существа, которых природа освободила от репродуктивных функций.

Энциклопедисты, предложившие социологический объяснительный принцип в понимании человека и связавшие проблему человеческой свободы не только с социальным, но и половым равенством, положили начало другой - эгалитарной традиции в трактовке специфики бытия женщины. Кондорс упоминается среди первых мыслителей, выдвинувших идеи универсальности челове-ческой природы (к этой позиции восходят ранние феминистские мыслители, включая С. де Бовуар и Б. Фриден). Дидро высказался против подобия полов: мужчины и женщины различны, но это различие взаимодополняющее (именно его феминистки 70-80-х годов, выступившие с лозунгом "равенства в различии", считают своим предшественником).

Феминистские ученые разводят понятия пола как биологи-ческой категории и гендера как категории социальной и вводят запрет на натуралистические объяснения различий в творческих достижениях и научной продуктивности мужчин и женщин. Эти различия они связывают с механизмами социализации и спецификой жизненного опыта женщин, а также с той дискриминационной практикой, которая сложилась в научном сообществе.

К четвертому направлению (наиболее радикальному) принадлежат работы, посвященные анализу самой природы науки, искажениям в нормах и методах научного исследования, что явилось неизбежным результатом практического неучастия женщин в становлении науки Нового времени. В отличие от представителей либерального феминизма, полагающих, что равноправия женщин в науке можно добиться с помощью реформ и перестройки сознания самих женщин, сторонники радикального феминизма считают, что этого недостаточно. Необходимо пересмотреть базовые допущения, на которых покоится наука.

Подвергнув анализу понятия опыта, рациональности, объективности, методов науки и отметив ценностную "нагруженность" этих понятий, они сочли недостаточным ограничиться этой констатацией. Они обращаются к анализу самих ценностных посылок науки, а также их зависимости от "гендерных стереотипов культуры". Эти стереотипы находят свое воплощение в традиции абстрактного, дискретного, индивидуалистического подхода к опыту, познанию и т.д., во взгляде на познание как на "агрессию" по отношению к объекту, в проведении жестких дихотомий и демар-кации, в размежевании естественных и социальных наук. В противо-вес такой традиции феминистские эпистемологии предлагают подходы, которые учитывали бы историческую конкретность и контекстуальность научного знания, зависимость его от характера ценностных посылок. Этим подходам свойственны признание относительности явлений, отказ от резкого противопоставления субъекта и объекта, телесного и духовного, природного и социального.

Феминизм науки - часть общего движения женщин, цель которого — улучшить жизнь современного общества, направить его в русло гуманистического процесса. Возникнув как альтернативное сознание, как идеология освобождения, феминистская мысль способствовала пробуждению самосознания женщин, заставила общество задуматься об их неравноправном положении.


Виноградова Т. В.
Феминистская критика науки

Мужчины судят о женщинах по
книгам, написанным мужчинами
кино, снятом мужчинами
картинам, нарисованным мужчинами
одежде, сконструированной мужчинами
нормам поведения, придуманным мужчинами
истории, изложенной мужчинами


Катерина Новицкая

Первое издание книги Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества» появилось в 1983 году, и сам ее подзаголовок говорит о том, что эта работа прежде всего социологическая, как бы ее ни притягивали к себе политологи антропологи или этнологи. Б. Андерсон прежде всего пытался объяснить, что нация и форма ее самосознания, т.е. национализм, может быть ложным в определенных моментах, как мы можем иногда обманываться в собственных оценках себя, но это ничего общего не имеет с политическим конструированием.

Он настаивал на том, что национальное произрастает естественным путем из культуры, коммуникации, из самого времени. Коллективная самоидентификация, аккумуляция культурного образца группы — гораздо более фундаментальные вещи, чем нация или даже народ, понимаемые как политические конструкты, которые постоянно нуждаются в определении. С одной стороны, Андерсон говорит, что нация и национализмы — это вещи, которые нуждаются в активации, в поддержании их в тонусе, и это осуществляется посредством различных социальных, культурных, образовательных и прочих практик. Но это не результат какой-то внешней институциональной организации, а постоянные практики воображения себе этого сообщества и своей принадлежности к нему. Поэтому воображаемое сообщество — это не данность, не конструкт, не система, это — процесс.

С другой стороны, беря в расчет подзаголовок про развитие национализма в современную эпоху («Об истоках и распространении национализма»), речь у него идет о том, что рано ставить крест на национализме. Во-первых, эта вещь привязана не к конструкту, а к субстрату социальной жизни, к человеческой идентичности, к человеку как таковому — в конце концов, это входит в его конституцию буквально в философско-антропологическом смысле, и такие идентичности никуда не денутся, они будут возникать как ответ на потребность в том, чтобы отличаться от другого.

Во-вторых, Б. Андерсон пытался спорить с теми, кто видел в национализмах только негативные черты, говоря о том, что национализм это не только ужас, насилие, ксенофобия и т.д. Он говорил о том, что это прежде всего любовь, и очень многие прекрасные порывы души вызваны именно этой любовью — сколько их создано в сфере литературы, искусства и т.д.

Он пишет, что национализм обладает этим позитивным потенциалом, сподвигает людей на великие свершения. То есть национализм обладает большой моральной, возвышающей силой! Но почему? Да потому, — отвечает нам Андерсон, — что национализм невозможен без стыда за свою нацию. Если вам стыдно за какие-то темные периоды в истории своей нации, это тоже проявление национализма. Так что, когда интеллигенты все время призывают нас покаяться, они действуют как первейшие националисты.

По Андерсону до тех пор, пока ты испытываешь искренний стыд за свою нацию, ты себя с ней идентифицируешь. Можно привести пример из биографии самого Андерсона: он припоминает избиение шри-ланкийских студентов в Кембридже, протестовавших против британского вмешательства в Суэцкий кризис. Однако позже он признавался, что «больше не испытывает такой привязанности к Англии» (последние годы жизни он преподавал в Корнелльском университете в США); такую же привязанность он испытывал и к Юго-Восточной Азии.


Светлана Баньковская, Олег Кильдюшов
Свой, Другой, Чужой: Бенедикт Андерсон и социологическое измерение национализма

Неолиберальное государство подчеркивает важность личной и индивидуальной свободы и ответственности, особенно на рынке. Поэтому социальный успех или провал истолковываются с точки зрения личных достоинств или недостатков предпринимателя и не связываются с какими-либо системными свойствами (такими, как классовое исключение, типичное для капитализма). Оппозиция, в соответствии с правилами неолиберального государства, обычно ограничивается вопросами индивидуальных прав человека, и с 1980-х годов пышным цветом расцвели всевозможные «правовые дискурсы», ставшие основной силой «радикальной» и оппозиционной политики. Частные лица (и, напомним, корпорации считаются юридическими лицами) должны искать способы и средства для решения проблем через суды. Поскольку доступ к последним номинально считается равным, но на деле обходится чрезвычайно дорого (будь-то предъявление иска частным лицом о халатном отношении или обвинение какой-либо страной Соединенных Штатов в нарушении правил ВТО — процедура, которая может стоить до миллиона долларов, что эквивалентно годовому бюджету некоторых небольших бедных стран), исход дела часто решается в пользу тех, кто имеет денежную власть. Классовая предвзятость в принятии решений судебной властью проявляется во всем. Не следует удивляться, что основные коллективные средства влияния при неолиберализме определяются и артикулируются неизбираемыми (и во многих случаях руководимыми элитой) группами по защите самых различных прав. Неправительственные организации росли и множились при неолиберализме, создавая иллюзию, что оппозиция, мобилизуемая вне государственного аппарата внутри некой отдельной сущности, называемой «гражданским обществом», служит источником оппозиционной политики и социального преобразования.

Такое описание позволяет понять, что неолиберализм не сделал государство или отдельные институты государства (наподобие судов) менее значимыми, как утверждали в последние годы многие комментаторы справа и слева. Вместо этого произошло радикальное переустройство государственных институтов и практик (особенно в том, что касается баланса между принуждением и согласием, баланса между силами капитала и народных движений и баланса между исполнительной и судебной властью, с одной стороны, и парламентской демократической властью — с другой).

Это «идеально-типическое» объяснение является излишне функционалистским. Поэтому для полноты картины нужно обозначить фундаментальные структурные противоречия в неолиберализме. Авторитаризм, свойственный господствующим классовым отношениям, воспроизводство которых лежит в основе социального порядка, противоречит идеалам индивидуальных свобод. Несмотря на важность сохранения целостности финансовой системы, безответственный и самодовольный индивидуализм участников финансовой системы создает спекулятивную изменчивость и хроническую неустойчивость. Несмотря на все заявления о достоинствах конкуренции, в действительности происходит усиление монополистической власти нескольких централизованных многонациональных корпораций. На низовом уровне стремление к свободе отдельной личности может без труда вызвать помрачение сознания и разрыв связей с обществом. Поэтому потребность в закреплении господствующих властных отношений неизбежно создает отношения угнетения, которые противоречат стремлению к индивидуализированной свободе. На международной арене конкурентная переменчивость неолиберализма представляет угрозу для стабильности и статуса гегемонистской державы. Гегемонистская держава — такая, как Соединенные Штаты, — может быть спровоцирована на принятие репрессивных мер и совершение действий, призванных защитить асимметрию экономических отношений, которые сохраняют ее гегемонию. Ко всем этим противоречиям нужно прибавить потенциальную возможность роста расхождений между публично озвученными целями неолиберализма — благосостояние всех — и его действительными последствиями — восстановление классовой власти.


Дэвид Харви
Неолиберализм и реставрация классовой власти

Здесь стоит упомянуть одну попытку в стиле постистины стратегически раскрутить идентичность, которая, однако, в поистине постистинностной манере послужила лишь тому, чтобы раскрыть новые поля игры.

Речь о понятии интерсекциональности, которое было введено американским юристом Кимберли Креншоу [Crenshaw, 1991] и стало ключевым пунктом «критической теории расы». Основополагающим событием для нее были слушания Сената в 1991 г., на которых Кларенс Томас проходил утверждение на пост судьи Верховного суда США. Томас был чернокожим консервативным судьей, который работал в администрации Рейгана, когда, как утверждалось, объектом его сексуальных домогательств стала чернокожая сотрудница-юрист Анита Хилл.

На слушаниях Хилл дала обширные свидетельские показания о ее отношениях с Томасом, на которые его защитники, в основном белые, ответили тем, что она является инструментом белого либерального истеблишмента, который не желает его назначения, поскольку он не соответствует политическому представлению этого истеблишмента о чернокожем. Томас через какое-то время был утвержден в должности, продолжая и по сей день свою деятельность на посту судьи Верховного суда. Однако в этом деле черная идентичность была превращена в разменную карту более обширной игры, в которую в основном играют белые, карту, которую могли использовать игроки противоположных партий. «Черная карта» была разыграна в интересах Томаса и против другого чернокожего, который был представлен в качестве «псевдочерного».

Интерсекциональность нацелена на то, чтобы предупредить подобные вещи, для чего чернокожим и женщинам надо напомнить о том, что сохраняются системные формы угнетения, общие для них как представителей определенных расы и гендера, которые выходят за пределы любых политических и личных разногласий, какие только могут возникать между ними. Следовательно, они должны проявлять осторожность в том, с какими иными группами, основанными на идентичности, солидаризоваться.

Однако в силу отсутствия согласия относительно того, должны ли раса, класс, гендер или какой-то другой категориальный срез человеческой жизни наделяться статусом более высокого порядка, чем тот, который Креншоу приписывала расе и гендеру (именно в таком порядке), интерсекциональность сама стала довольно растяжимым понятием, источником сильнейших и зачастую ожесточенных дискуссий на собраниях профессиональных социологов, которые затем выродились в обычное для академических исследований крохоборство.

В данном случае феномен «транс» существенно усложняет проблему, поскольку расширяет проблематику интерсекциональности: дело не только в использовании уже существующих идентичностей ради достижения актуальной стратегической цели, но и в приобретении новых идентичностей ради потенциальной стратегической цели.


Стив Фуллер
Постправда. Знание как борьба за власть

По следам обсуждений интерсекциональности в Резистанта

Вы знаете, все разговоры с женщинами, называющими себя интерсекциональными феминистками, о том, что такое интерсекциональный феминизм и для чего он нужен, всегда ужасно напоминают разговоры с трансактивистами о том, что такое женщина.

- Что такое женщина?
- Женщина – это человек, идентифицирующий себя как женщина.
- Что значит идентифицировать себя как женщина?
- Это значит ощущать себя женщиной.
- Для того, чтобы ощущать себя женщиной, нужно, чтобы у слова «женщина» было определение. Так что же такое женщина?
- Женщина – это человек, идентифицирующий себя как женщина.

Наша песня хороша, начинай сначала.

В случае с интерсекционалистками разговор проходит приблизительно по такому сценарию:

- Что такое интерсекциональность?
- Интерсекциональность – инструмент, помогающий анализировать то, как разные виды угнетения пересекаются и усугубляют друг друга.
- Как именно она помогает проводить такой анализ?
- Она помогает тем, что говорит нам, что люди погут подвергаться угнетению не только по одному признаку, и что нужно исследовать то, как разные угнетения взаимодействуют между собой
- Понимание, что люди могут стадать от совокупности разных социальных проблем, существовало всегда. В чем именно польза от этой вашей интерсекциональности, что нового она предлагает?
- Польза от интерсекциональности в том, что она предлагает метод анализа, позволяющий исследовать пересечение разных видов угнетения.

Пони бегают по кругу.

Правда же в том, что никакой «теории интерсекциональности», как и интерсекциональности как метода анализа, просто не существует. Это пустой симулякр, который каждый наполняет свои значением в соотвествии со своими политическими взлядами, темпераментом и силой воображения.

Метод анализа должен предоставлять какую-то методологию, систему отсчета, ось координат, перечисление и дефиниции использующихся в нем понятий, показателей и критериев, а также способов и средств, при помощи которых нам предлагается исследовать реальность.

Теория – это набор взаимосвязанных, логически связных и взаимодополняющих идей, предлагающих описание и анализ какого-то феномена или какого-то аспекта какого-то феномена.

«Теория интерсекциональности» не делает ничего из этого. Она не предлагает ни методологии, ни, собственно, теории. Под ней и подразумеваются-то буквально два постулата - общих, общеизвестных и самоочевидных, которые в упрощенном виде можно сформулировать так:

- Быть бедным и больным хуже, чем быть богатым и больным или бедным и здоровым.

- В некоторых случаях нужно учитывать не только состояние здоровья человека, но и его материальное положение, а в некоторых – не только материальное положение, но и состояние здоровья.

Все. Это то, что вы называете «теорией»?

Знаете что? Я таких теорий могу настрогать десятками. Вот, пожалуйста, теория радикальности: при анализе любого явления нужно смотреть в самый корень проблемы.

Вы спросите меня, что это значит, и я отвечу, что нужно пытаться уловить саму суть и игнорировать второстепенное.

Вы мне скажете, что это и без того всем известно, и спросите, в чем же польза моей теории, и я отвечу, что часто не хватает понимания, что нужно разбираться с главным, а не отвлекаться на незначительное, и моя теория дала нам наконец возможность избегать этой ловушки.

Вы спросите, как именно это работает – ну, то есть, как это полагается применять в реальной жизни – и я отвечу, что согласно моей теории нужно разбираться с проблемами, переходя непосредственно к их корню.

Вы мне скажете, что моя теория – чепуха и набор ничего не значащих общих фраз, и я отвечу «Не нужно фанфар и благодарности, я не ищу всего этого. Простое звание родоначальницы нового феминизма, пришедшего на смену устаревшему пещерному феминизму Кимберли Креншоу и белл хукс, будет для меня лучшей наградой».


Стефания Пригода

Квир-теория подвергалась боевым крылом феминистского движения жестокой критике за ее политически инертное академическое самолюбование, примером чего может быть роман Андреа Дворкин 1990 года Милость. Там Джудит Батлер, отстаивавшая подрывную роль пародии, сама становится объектом безжалостной пародии. Дворкин заставляет одну из героинь, в которой узнается не слишком тщательно завуалированная Батлер, заявить своим академическим приверженцам:

Представление о том, что случаются плохие вещи, — одновременно пропагандистское и неверное. <…> Понимание жизни женщины требует от нас принятия скрытых или неясных измерений удовольствия, часто связанного с болью и выбором, часто с принуждением. Нужно научиться видеть тайные знаки — например, одежду, которая в современном контексте значит больше, чем просто одежда, или восстание, скрытое за мнимой конформностью. Нет жертв. Есть, возможно, недостаточность знаков, стойкая иллюзия конформности, просто маскирующая более глубокий уровень, на котором происходит выбор.

Для критиков Батлер эта сатира была оправданна, поскольку они считали, что она занимается чтением академических проповедей перед хором адептов, при этом отказываясь участвовать в настоящей борьбе за улучшение жизни женщин. В то время как Дворкин и ее коллега Кэтрин Маккиннон боролись за внесение изменений в законы, направленные против сексуальных домогательств, Джудит Батлер была частью того нового феминизма, который отказывался от прямых столкновений с властью. Марта Нуссбаум так описала батлеровский квиетизм:

Мы все, так или иначе, узницы структур власти, которые определяют нашу женскую идентичность. Мы никогда не сможем существенно изменить эти структуры и никогда не сможем из них сбежать. Мы можем надеяться лишь на то, что нам удастся найти пространства внутри этих структур власти, в которых мы сможем пародировать их, издеваться над ними и преодолевать их в речи. Поэтому символическая вербальная политика не только предлагается в качестве реальной политики, но и считается единственной действительно возможной политикой.

Нуссбаум обвиняла в этом новом феминизме постмодернизм, и в частности постмодернистскую французскую теорию, которая пронизывает труды Батлер. Фуко, в частности, заразил своих последователей фаталистической идеей о том, что мы являемся пленниками всеобъемлющей структуры власти и что движения за реформы в реальной жизни обычно в конечном счете незаметно оказываются новым способом служения этой власти. Так что лучше вообще не тратить на это силы. Нуссбаум писала:

Наконец, есть отчаяние в сердце беззаботного проекта Батлер. Большая надежда, надежда на мир настоящей справедливости, в котором законы и институты защищают равенство и достоинство всех граждан, была изгнана, возможно, даже осмеяна как сексуально непривлекательная. Модный квиетизм Джудит Батлер — понятный ответ на трудности в реализации справедливости в Америке. Но это плохой ответ. Он идет на сделку со злом. Феминизм требует большего, а женщины заслуживают лучшего.

Это сильное обвинение — обвинение в сотрудничестве со злом. Но здесь точка зрения Нуссбаум очередной раз демонстрирует, почему постмодернизм, породивший квир-теорию и новый феминизм, имеет плохую репутацию. Он позиционирует себя как способ подрыва устоев, но в конечном счете либо кооптируется для поддержки той самой системы, которую он якобы должен ниспровергнуть своим воздействием, либо маргинализируется, полируя там, в безопасном месте, свою модную академическую репутацию, но в остальном не оказывая слишком сильного воздействия. В архитектуре постмодернизм занят возведением притягивающих взгляд фасадов для святилищ неолиберального капитала.
Что касается женской борьбы за равенство, она делает нечто подобное, облачаясь в дрэг-костюмы и очаровывая себя результатами, в то время как борьба с патриархальной властью ведется другими средствами, если вообще ведется.

Кэтрин Маккиннон сказала об этом так: «Постмодернизм — это академическая теория, зародившаяся в академии среди академической элиты, а не в мире обычных женщин и мужчин, корнями в который уходит феминистская теория». Маккиннон утверждала, что до тех пор, пока равенство полов не будет защищено законом, женщин будут продолжать насиловать, убивать и использовать как объекты фантазии для мужской мастурбации. Постмодернистская квир-теория, предложенная Джудит Батлер, никогда не будет частью этой борьбы.


Стюарт Джеффрис
Всё, всегда, везде. Как мы стали постмодернистами

Майкл Альберт и Говард Райффа, ученые, которым принадлежит это открытие, занимались совершенно другим, куда более скучным исследованием: они пытались выяснить, как человек определяет вероятность, принимая решение в условиях неопределенности (по-научному это называется калибровкой). Результаты эксперимента ошеломили их. При изначальном двухпроцентном допуске на ошибку неправильные ответы дали почти 45 процентов испытуемых! Весьма показательно, что первыми участниками эксперимента были студенты Гарвардской школы бизнеса — народ, который вряд ли может похвастаться скромностью и склонностью к рефлексии, чем, наверно, и объясняются их успехи в бизнесе. Последующие группы участников обнаружили больше скромности и меньше самонадеянности. Предельную неуверенность выказали шоферы и дворники. Что касается политиков и менеджеров крупных компаний, увы… Но о них чуть позже.

Получается, мы в двадцать два раза переоцениваем собственные знания? Выходит, что так.

Описанный здесь эксперимент воспроизводился десятки раз, с представителями различных групп населения, профессий и культур, и не было, наверное, психолога-эмпирика или специалиста по теории принятия решений, который бы не проводил его на своих студентах, чтобы продемонстрировать им великую проблему человечества: мы недостаточно мудры для того, чтобы вверять нам знание. Доля ошибок всегда колеблется между 15 и 30 процентами в зависимости от состава группы и характера вопроса.

Нередко встречаются и исключения — люди, которых сносит в противоположную сторону, — они обычно переоценивают вероятность своей ошибки. Возможно, ваш кузен чересчур осторожен в высказываниях или профессор, читавший биологию у вас в университете, страдал комплексом неполноценности. Но я говорю об общей тенденции, а не о конкретных индивидах. Отклонения от среднего бывают достаточно велики, так что появление отдельных контрпримеров неизбежно. Но таких людей меньшинство — к тому же им обычно трудно пробиться наверх, и, как это ни грустно, они почти никогда не имеют веса в обществе.

Эпистемическая самонадеянность имеет два следствия: мы переоцениваем свои знания и недооцениваем неопределенность, сужая диапазон возможных неопределенных ситуаций (а значит, сужая область неизвестного).


Нассим Николас Талеб
Чёрный лебедь. Под знаком непредсказуемости

Превращение женщин в класс скрытой прислуги явилось экономическим достижением первостепенного значения. Наемная прислуга была доступна лишь небольшой части населения в доиндустриальном обществе; в наше время жена-служанка доступна на сугубо демократической основе почти для всего мужского населения.

Если бы эту работу выполняли наёмные работники, получающие денежное вознаграждение, они оказались бы самой крупной категорией в структуре рабочей силы. Стоимость услуг домашних хозяек исчисляется, хотя эти расчеты в какой-то степени интуитивны, приблизительно в одну четверть валового национального продукта. Подсчитано, что средняя домохозяйка выполняет работы стоимостью (по ставкам зарплаты за эквивалентную работу в 1970 г.) 257 долл. в неделю или 13 364 долл. в год [A. G. Scott, The Value of Housework: For Love or Money, Us magazine, 1972, July.].

Если бы не эти услуги, все формы домашнего потребления были бы ограничены вре­менем, которое требуется, чтобы справляться с таким по­треблением, - отбирать, перевозить, готовить, ремонтиро­вать, содержать, чистить, обслуживать, хранить, предохра­нять и выполнять прочие задачи, которые связаны с потреблением благ. В современной экономике роль женщин в деле обслуживания имеет решающее значение для расширения потребления. Тот факт, что подобная роль получила широкое признание, если не считать отдельных возникших в последнее время возражений, является гроз­ной данью власти удобной социальной добродетели.

Как только что отмечалось, труд женщин, связанный с облегчением потребления, не учитывается ни в наци­ональном доходе, ни в национальном продукта Такое об­стоятельство имеет определенное значение для его маскировки. Вещи, которые не учитываются, часто и не замечаются. В настоящее время возникло мнение, что по этой причине и в результате использования традиционных пе­дагогических приемов возникают условия, при которых женщины, изучая экономическую теорию, не осознают своей истинной роли в экономике. Это в свою очередь позволяет им с большей готовностью согласиться на та­кую роль. Если бы их функции в сфере экономики были более четко отражены в современной педагогической ме­тодике, это могло бы вызвать нежелательные отрицатель­ные последствия.


Джон Кеннет Гэлбрейт
Экономические теории и цели общества

Переводческо-комбинаторная задача со звездочкой

Есть такой метод TEFCAS - Try, Event, Feedback, Check, Adjust, Success. Когда вы что-то новое пробуете, вы идете по этим пунктам подряд: пробуете, смотрите, как оно пошло, спрашиваете у окружающих, сильно ли бабахнуло, сравниваете свои результаты с чужими или своими прошлыми, вносите изменения, и наконец добиваетесь успеха.

Задача: составить русскую анаграмму.

Помните ВАШ СУПЕРМОЗГ? Так там было проще - там можно было менять пункты местами и даже немножко подгонять расшифровки, потому что автор сам натягивал сову на глобус, и если вы еще немножко подтянете с одного края, никто не заметит. А тут - всего шесть букв, строгий порядок и вполне определенное содержание каждого этапа. И крутитесь как хотите, дорогой товарищ.

Я эту задачу сходу решила, просто в пять секунд. Отличное составила слово - ЗЕФИР. Все в него влезло, даже намек на писихологию! Только потом буквы посчитала и поняла, что один пункт выпал.

Потом обнаружилась еще одна засада - четвертым номером обязательно должна идти буква С. Потому что в расшифрове отчетливо прописано, что надо сравнить свой результат с чьим-то еще. У слова "сравнить" в этом значении синонимы есть, но буквально все они начинаются с приставки "с-" - сличить, соотнести.

Некоторый простор дает последний пункт, который в целом означает, что у вас все получилось, ура, и тут можно впихнуть и триумф, и овацию, и победу, и успех, то есть хоть гласную, хоть согласную. Это большое подспорье.

Все остальное - тихий ужас. Все, что тут можно сделать - накидать как можно больше синонимов к каждому пункту и потом пытаться хоть что-то собрать из их первых букв. Попытка - затея, начало, действие. Коррекция - изменение, подгонка, уточнение. Обратная связь - фидбек, реакция извне. Черт, еще и слова-то не особо богатые на синонимы (если не считать победы).

Ответ под спойлером:

ПЕРСИК - попытка, естественный ход событий, реакция извне, сравнение, изменение, комплименты (которыми надо себя осыпать - как ни странно, в предложенную расшифровку это легло вполне, как родное). Черт его знает, какое отношение персик имеет к мозгам, правда.

Теперь можно немножко побиться головой о стол и выпить чаю. Впереди аццкое стихотворение, по содержанию - картина Босха, по назначению - задание для чемпионата мира по памяти, чтоб трудней запомнить было. У меня пока только подстрочник этого горячечного бреда.

Но надо заметить, что книжка про то, как развивать мозги, действительно отлично справляется с задачей. Мозги аж пищат от натуги.

В записи своего блога 17 декабря 2012 г. Акунин подробно рассказывает историю поиска соавтора после того, как издатели намекнули ему, что первая книга была рассчитана главным образом на мальчиков и что хорошо бы во имя справедливости написать еще одну детскую книгу, для девочек.

<.. .> в ходе поиска стало ясно, что для написания такой книги нужна девочка. Или хотя бы тетенька. И желательно молодая. У женщин принципиально другое зрение. Фасеточное, как у стрекоз (Ой, зачем я это написал? Надеюсь, феминистки не прочтут). Наш мужской сфокусированный взгляд тут не годится. И стал я искать даму.

<...>

В настоящее время две книги, «Детская книга для мальчиков» и «Детская книга для девочек», существуют параллельно, сходно оформленные, они составляют связную пару, так как сюжетно друг на друга ссылаются. Указание на пол адресата в названии книг предполагает, что именно гендерный аспект создает принципиальные различия, маркирующие инварианты выбранного жанрового формата — «детской книги».

<...>

Разговоры будущих авторов популярных книг для девочек о том, как надо писать для девочек, приводят нас еще к одному важному различию между анализируемыми книгами. В тексте Глории Му очевиден метатекстовый уровень — постоянное и прямое обсуждение проблемы, что значит быть девочкой/женщиной, в чем суть женственности, как определить себя в качестве женщины — по отношению к мужчине и в сравнении с определением мужественности. Об этом размышляют разные герои в разных ситуациях.

В книге для мальчиков подобных обсуждений проблем мужественности/женственности практически нет.

Проведенный сопоставительный анализ, на наш взгляд, ясно показывает, что в Детских книгах и особенно во второй мы имеем дело с воспроизведением гендерных стереотипов, которые предписывают мужчине быть независимым, активным, компетентным, рациональным, а женщине — зависимой, эмоциональной, нежной, воспитанной.

Вероятно, в проекте Акунина/Глории Му имплицитный читатель в целом моделируется по тому же принципу, что и в базовых учебниках для начальной школы, подробно проанализированных с этой точки зрения Галиной Макаревич. Образ мальчика в них разнообразнее, индивидуальнее, сфера его деятельности шире, ему дается право нарушать правила и делать выбор, тогда как девочка типизирована, обобщена, «идеализирована»: ее цель — взрослеть и раскрывать в себе материнский потенциал. Анализируя визуальные образы детства в учебной книге начала XXI века, Г. Макаревич отмечает, что «репертуар репрезентируемых девчачьих стратегий выглядит достаточно бедно. Предметом интереса не являются ни отношения в кругу родных, ни общение с сестрами или подругами. Главный и единственный источник девчачьих интеллектуальных желаний — мир преференций и тайн мальчика или мужчины»

Подобную редукцию можно видеть и в книге Глории Му/Б. Аку-нина. В рассказе о приключениях Гели практически отсутствует история ее отношений с подругами и женскими соперницами, то есть со значимыми другими своего гендера.Эти темы лишь названы, но не развиваются, что мотивируется сюжетной необходимостью (может быть, сценарием Б. Акунина), но в результате выводит за скобки важную, если не важнейшую часть проблематики женского взросления и особенностей женского посвятительного «обряда», в котором сложный комплекс взамимоотношений девочки со старшими женщинами и девочками-ровесницами играет важную, если не решающую роль.

Отсутствие многообразия женских образов (разные девочки— разные выборы женственности) и неиспользование потенциала столкновения новых и традиционных представлений о женственности, которое предоставляет сюжетная парадигма путешествия в прошлое, приводит к тому, что девочке-адресату книги предлагается для самоидентификации некая обобщенная, эссенциалистская модель женственности, скроенная из подручных гендерных стереотипов.


Ирина Савкина
«Почувствуйте разницу!». детская книга для мальчиков и детская книга для девочек в проекте б. акунина «жанры»

Если женщина зарабатывает так мало, что не может просуществовать на заработок (очень низок ее заработок во всех тех отраслях промышленности, где женский труд не вошел еще в обычай, а также в некоторых ремеслах), она должна жить при родителях или при муже, а если у нее нет ни тех, ни другого, она вынуждена искать дополнительного заработка в проституции.

Недавно (в мае 1899 г.) в Риге были громадные рабочие волнения. Начались эти волнения с того, что женщины джутовой фабрики потребовали повышения расценки; они отправились толпой к губернатору жаловаться на фабричную администрацию. По дороге женщины были задержаны и заперты в Александровский сад. Шедшие с работы рабочие завода «Феникс» и другие стали силой освобождать задержанных женщин. Губернатор распорядился пустить в дело войска, и с 5 по 15 мая Рига превратилась в поле сражения, войска стреляли в рабочих, рабочие бросали в войска камнями, били стекла, поджигали здания.

Но главная ярость рабочих была направлена на дома терпимости; в одну ночь было разрушено 11 домов терпимости. Почему же рабочие кинулись разрушать дома терпимости? Какую связь имело это разрушение с забастовкой и рабочими волнениями? Причем тут дома терпимости? Дело в том, что, когда рабочие заявляли о невозможности для их жен и дочерей существовать на тот заработок, который они получают, начальство цинично отвечало, что они могут найти дополнительный заработок в домах терпимости. Таким образом, проституция открыто указывалась как единственный путь, которым женщина, вынужденная жить своим трудом, может пополнить свой ничтожный заработок! Кто после этого станет винить продающую себя из нужды женщину за то, что она предпочитает этот единственный вполне доступный ей заработок полуголодному нищенскому существованию, а иногда — голодной смерти. Ведь заработок этот куда как не сладок.

А надо послушать только, как презрительно говорят сытые буржуа и их жены о развращенности фабричных женщин и девушек, с какой лицемерной гадливостью произносят эти дамы, никогда не видавшие нужды, слово «проститутка». Буржуазные профессора не стыдятся печатно заявлять, что проститутки — не рабыни, что они сами добровольно выбрали эту дорогу! Это то же отвратительное лицемерие, которое утверждает, что ничто не мешает рабочему уйти с фабрики, на которой нельзя продохнуть от пыли, ядовитых испарений, жары и т. п. Он «добровольно» остается работать на ней, «добровольно» работает по 16–18 часов.

 
Надежда Крупская
Женщина-работница

Исключение оппозиционных политиков крайне негативно влияет на жизнь страны. Во-первых, сторонники оппозиционных партий лишаются представительства во власти, а во-вторых, такая практика отбивает у политиков желание идти на компромиссы и учитывать интересы широкого населения. Чтобы понять этот механизм, проведем мысленный эксперимент. Как поступят современные американские политики, если снизить уровень политической конкуренции, с которым им приходится иметь дело?

Когда политику не нужно конкурировать за пост, у него нет мотивации вступать в диалог с противоборствующей партией. Даже, напротив, появляется мотивация стоять на своем до победного конца. Например, если в вашем районе преобладают сторонники республиканцев, компромисс с демократами приведет к тому, что на следующих праймериз вам будет противостоять более жесткий однопартиец. Иными словами, с точки зрения умеренного республиканца, в предсказуемом, бесконкурентном округе самую большую угрозу представляет не оппонент-демократ (у него нет реальных шансов), а более радикальный коллега из собственной партии. Разумеется, верно и обратное – для округов, где преобладают голосующие за демократов.

В таких условиях рациональной предвыборной стратегией становятся суровые крайности – иначе тебя победит тот, кто оказался жестче. Неудивительно, что вскоре эта очевидная логика начинает усложнять жизнь политикам, тяготеющим к центризму: им становится труднее завоевать избирателя и сохранить пост. Это важная, пусть и не единственная, причина широко обсуждаемой поляризации политической жизни в США. Например, исследование 2014 года выявило, что «чем более конкурентна предвыборная гонка, тем менее радикальный кандидат побеждает на следующих выборах в Конгресс». Аналогичные выводы звучат в работе 2009 года, опубликованной в «American Journal of Political Science»: в округах, которые были перекроены, степень поляризации кандидатов, по всей вероятности, выше, чем в тех, границы которых сформировались в ходе «нейтральных процедур по районированию», хотя разница не очень существенна. Таким образом, мы можем заключить, что шансы прийти к компромиссу и согласию между общественными группами повышаются, если границы избирательного округа не искажены ради стабильного преимущества текущей партии власти.

Что еще хуже, перекройка округов гасит политическую активность населения, что приводит к низкой явке и ощущению беспомощности. Если вы живете в районе, где даже ребенку понятно, что снова выиграет текущий лидер, зачем вообще ходить голосовать? Многие и не ходят. Например, явка на промежуточных выборах в Конгресс США в 2014 году была чрезвычайно низкой. Никакая демократия не будет нормально работать, если избирательные участки посещает немногим больше трети населения. США здесь не исключение, и отчуждение от собственной страны овладело избирателями еще до восхождения Трампа. Люди разочаровались в демократической системе частично именно из-за вышеописанной тупиковой динамики.

Если перекройка округов имеет такое большое влияние на качество политического процесса в США, то можно представить, какие последствия ждут страну, исторически раздираемую внутренними конфликтами и политическим насилием, где на карту поставлено все.


Ник Чизмен, Брайан Клаас
Как почти честно выигрывать выборы

Клинический психолог доктор Джон Карта-Фалса обратил внимание на то, что когда мужчины обсуждают между собой свои сексуальные отношения с женщинами, тем самым они завуалировано выказывают сексуальный интерес друг к другу. Я бы хотела добавить, что когда мужчины собираются, чтобы поговорить о том, как они кого-то «вы..ли», «поимели» или похвастаться своими сексуальными победами, тем самым они дают понять друг другу, что хоть они и занимаются сексом с женщинами, эмоционально они привязанны именно к мужчинам. По существу они сигнализируют своему товарищу «Ты для меня важнее, чем женщина, с которой я сплю». (Возможно, именно поэтому мужчины не испытывают особой привязанности к женщинам, с которыми спят). Кроме того, этим они сообщают собеседникам, что главной целью их сексуальных отношений с женщинами является сексуальная эксплуатация. Подобные рассказы позволяют мужчинам-слушателям в определенном смысле поучавствовать в сексуальных отношениях рассказчика и женщины. Они как будто бы незримо присутствуют и наблюдают за тем, как их товарищ «имеет» женщину, разделяя его триумф от ее эксплуатирования, и этот акт совместного использования укрепляет связь между мужчинами, этот акт подчинения этой женщины и женщин вообще объединяет их.

В современной культуре многим мужчинам необходимо видеть унижение женщины, обращение с ней как с низшим существом, ее подчинение и/или боль для того, чтобы «кончить» — то есть, пережить оргазм или даже просто чтобы испытать сексуальное возбуждение. Тот факт, что порнография приносит миллиарды долларов годового дохода, и что эти деньги поступают практически исключительно от мужчин, — наглядное свидетельство того, что огромному количеству мужчин для получения сексуального наслаждения требуется сексуальное унижение и подчинение женщины. Если бы мужчины действительно любили женщин или если бы эта любовь была здоровой, такому ошеломительному количеству мужчин — большинству, если не всем — не требовались бы унижение и подчинение женщин, причинение нам боли для того, чтобы испытать глубокие эмоциональные и физиологические переживания, связанные с сексом.


Ди Л.Р. Грэм
Полюбить, чтобы выжить: сексуальный террор, мужское насилие и женские жизни