На востоке Конго изнасилование как орудие войны привело к более серьезным последствиям для всех жителей. Так как вооруженные группировки часто нападают на женщин, работающих в поле, многие из них стали боятся выходить из дома. В результате люди, живущие на плодородных землях, где урожай снимают круглый год, вынуждены голодать.

Жестокость вооруженных группировок передалась и мирному населению. «Что-то сломалось в нашем обществе», – сказала мне Жанна Мулири-Кабекатио, глава Протестантского женского общества в Северном Киву. Ее организация записывает сведения об изнасилованиях и сексуальных нападениях, немыслимых до войны. Она рассказала нам о девочках – некоторым было не больше 18 месяцев – изнасилованных соседями, братьями, водителями такси и учителями. В ответ ее организация научила 36000 детей противостоять насилию, а их родителей – оберегать своих дочерей, не позволять им ходить куда-либо одним или оставаться наедине с мужчиной, даже своим учителем.

На фоне миллионов умерших от голода и болезней, на фоне продолжающейся резни, несмотря на присутствие 15000 миротворцев ООН, на фоне того, что государственные служащие уже десять лет не получают зарплату, эти сотни тысяч изнасилований практически незаметны.


Кетлин Керн
Высокая цена дешевых мобильных телефонов

Я всегда знала, что мой отец способен забрать мою жизнь, если она его не устроит, потому что самые страшные глаза, конечно, принадлежат моему отцу. Я люблю его, но так же сильно, как я люблю его, я боюсь его и боялась всегда. Страшные глаза отца пугали нас с сестрой больше всех чудовищ на всем свете. Особенно в детстве, когда он много пил. Каждый вечер он ставил перед собой граненый стакан и лил в него водку «Русский стандарт» до самых краев, отец пил, пока в какой-то момент его теплые глаза, отливающие медовым и зеленым, не становились черными и кровавыми, подобно глазам его отца. Мы видели эту перемену и ждали его гнева. Его опасные, вмиг удлинившиеся руки с толстыми жилами и венами переворачивали столы, разбивали всю посуду в доме, разбивали крепкую разделочную доску о голову матери, ровно на две части, избивали мать, которая становилась маленькой, как галька на морском побережье. Мать вся вжималась в пол, крепко закрыв глаза: она ждала, когда шторм его гнева закончится. Поначалу мы не могли вмешаться: мы были маленькими и застывали. Мы смотрели сквозь крошечную щель между дверью и косяком, и наши глаза запечатлевали его гнев, его кулаки учили нас самому важному уроку этого дома — никогда не злить отца. Каждым ударом по бесправному телу матери он забивал нашу свободу в гроб, всё глубже и глубже вколачивая слова, закидывал землей надежду, утрамбовывал большими ногами наши маленькие тела в коробку с надписью «женщина».


Женщине не положено говорить, женщине не положено перечить, женщине нельзя забывать, что она дополнение, а не главный член предложения, но главное, чему научили нас его кулаки, — молчать, держать свои мечты и желания под замками, никому и никогда не раскрывать свои страшные тайны.


Егана Джаббарова
Руки женщин моей семьи были не для письма

Как узнать, заинтересован ли наш оппонент в разрешении проблемы или победе над нами? Он не скажет ничего и определенно не собирается заявлять: «Мне все равно, чего ты хочешь. Я лишь стараюсь добиться своего». В эмоционально напряженной ситуации наше восприятие затормаживается, и это состояние только ухудшается, если мы испытываем давление. Следующий список поможет понять, имеется ли в отношениях эмоциональный шантаж, позволяя определить намерения и цели, стоящие за поведением человека.

Если люди искренне хотят разрешить конфликт доброжелательно, с выгодой для обеих сторон, они делают следующее:

• откровенно разговаривают с вами о конфликте;

• интересуются вашим настроением и заботами;

• интересуются, почему вы отказываетесь дать то, что им нужно;

• принимают ответственность за свою часть конфликта.

Можно на кого-то рассердиться и при этом не оскорблять его эмоционально. Разногласия, даже серьезные, не обязательно смешивать с негативными суждениями.

Если первоочередная цель человека – победа над вами, он поступает следующим образом:

• пытается вас контролировать;

• игнорирует ваши протесты;

• настаивает, что его поведение и мотивы выше ваших;

• избегает разговоров о собственной ответственности в отношении к проблеме.

Если вы видите, что кто-то пытается добиться своих целей независимо от цены, которую вам придется платить, то перед вами эмоциональный шантаж в его чистом виде.


Сюзан Форвард
Эмоциональный шантаж

Приступая к рассмотрению стратегии «эмпауэрмент», важно обратить внимание на семантику и этимологию положенного в ее основу английского понятия, поскольку с его переводом на русский язык возникают смысловые напряжения. Отечественные исследователи толкуют его по-разному: «обретение / осознание силы», «уполномочивание», «эмансипация», «обретение возможностей». Все эти значения адекватны, но не равнозначны данному английскому термину, корнем которого является слово «power» – власть. Словари предоставляют дополнительные возможности для поиска его русских аналогов. Приведу только некоторые из них: «empowerment» – полномочие, доверенность; усиление влияния, наделение силой, расширение прав и возможностей, укрепление потенциала; содействие в достижении самостоятельности. В скобках чаще всего добавляется: перевод зависит от контекста.

На сайте «Академик.ру» отмечается: «В глубинном значении слова “empowerment” лежит идея самостоятельности – обретения самостоятельной роли или содействия в достижении самостоятельности». Некоторые специалисты попутно уточняют, что в английском языке сосуществуют два понятия для обозначения русского термина «власть» – «authority» и «power». Первое связывается с представлением о власти как позиции в оп-ределенной структуре управления, второе – с реальным авторитетом, реальной способностью воздействовать на других, которой обладает далеко не каждый. В русской речи термин «власть» объединяет оба английских значения, не делая между ними никакого различия. И это не случайно, язык фиксирует реальность. Тем не менее В.Г. Ледяев, один из крупнейших отечественных специалистов по теории власти, сопоставляя семантические поля русского слова «власть» и английского «power», говорит об их совпадении в значениях «способность», «возможность», «господство» «преобладание», «доминирование». И на этом основании заключает: «Власть – это нечто, присущее субъекту; это потенциал, возможность, которая может быть реализована при определенных условиях»

Учитывая все эти соображения, я бы предложила переводить термин «empowerment» на русский язык, ориентируясь на его корневую основу «power». В этом случае перевод может звучать как «обретение власти».

<...>

Понятие «эмпауэрмент» означало процесс, направленный на обретение социально ослабленными группами граждан (женщинами, представителями не белой расы, бедными и т.д.) «коллективного» или «критического сознания». Каким образом? Путем равноправного участия индивидов в групповой деятельности по развитию внутренних способностей к гражданскому действию – «власти действовать». Причем такая власть рассматривалась одновременно и как личностная, и как коллективная, нацеленная в перспективе на радикальные социальные перемены. Важно отметить, что понятие «эмпауэрмент» в этом случае концептуализируется в связи с действиями индивида по принятию на себя ответственности, самостоятельности, самодеятельности. Такая трактовка понятия «эмпауэрмент» придала ему новое содержание, отличное от того, каким оно наполнялось в XIX в. Отныне речь идет не о власти, которую уступили, подарили «сверху», а о власти, которую генерируют «снизу». В данной трактовке «эмпауэрмент» превращается в концепт, преобразующий смыслы массового участия и массовой мобилизации. Взяв концепт на вооружение, активисты новых социальных движений сохранили оба его измерения – измерение власти и процесс обучения навыкам ее достижения. Они полагали, что и состояние, и процесс могут быть как индивидуальными, так и коллективными, как социальными, так и политическими. В этой парадигме «эмпауэрмент» – путь к эмансипации и самореализации индивидов, к гражданскому признанию различных социальных групп и сообществ.


Светлана Айвазова
Эмпауэрмент как признак и проблема современной массовой политики

Учёные долгие годы изучали последствия сексистского юмора и поясняют, как работает этот механизм. Они выдвигают «предвзятую теорию норм», которая заключается в том, что ксенофобные шутки активируют в разговоре правило легкомыслия, в результате чего несерьёзный настрой перекрывает критическое истолкование сообщения. За счёт перехода на несерьёзный лад получателю шутки легче принять те нормы, которые «запаковываются» в шутку. И после таких шуток люди начинают признавать нормой предрассудки, представленные в юмористическом виде. Это приводит к повышению лояльности к дискриминации.

Сексистский юмор часто сосредотачивается на качествах той или иной социальной группы. Например, если говорить о шутках, направленных против женщин, то это анекдоты про грудь, вес, интеллект, поведение, личностные характеристики; шутки, которые отличаются крайней жестокостью по отношению к женщинам (предложения о «злоупотреблении женщинами», «поставить их на место», насилие в отношении женщин). Шутки о «неправильной» маскулинности высмеивают в мужчинах эмоциональность, участие в быту, ведь мужчина «должен быть» беспомощным в домашних делах и избегать брака. «Правильный» мужчина показывается как тот, кто никогда не поймёт женщину и испытывает к ней только животный интерес.

В результате запакованная в шутку идея дискриминации или негативного отношения к социальной группе становится более приемлемой в обществе.

Сексистский юмор снижает готовность людей увидеть и осудить дискриминацию. Согласно исследованиям социолога Т. Форда и его коллег в 2013 году, люди, склонные к враждебному сексизму, реже высказывались в поддержку гендерного равенства после прослушивания именно сексистских шуток. Исследования показывают, этот вид юмора связан с более широкой культурной идеологией, которая оправдывает статус-кво гендерного неравенства.


Мария Гельман
Не до смеха: сексистский юмор

В самом центре Лондона, на улице Уайтхолл, находится памятник женщинам Второй мировой войны(скульптор Джон Миллз). Памятник представляет собой черный прямоугольный параллелепипед с надписью “The Women of World War II”,сделанной шрифтом, который использовался на продуктовых карточках военных лет. На четырех сторонах монумента изображены семнадцать висящих комплектов одежды, которые, по мысли создателей, надели на себя британские женщины, заменив ушедших на фронт мужчин: униформы женской сухопутной армии и женщин, служивших в авиации, форма пожарного, полицейского, сварщика, медсестры и др.

Идея создания памятника была высказана майором в отставке Д.Робертсоном в 1997г. и подхвачена широкой общественностью. Куратором проекта по сбору денег и установке монумента стала спикер палаты Общин британского парламента баронесса Б.Бутройд. Деньги были собраны благодаря частным пожертвованиям, участию различных фондов и т.д. Один миллион фунтов пожертвовала лично королева Елизавета II, которая, вместе с Б.Бутройд и ветеранами войны, открыла монумент в июне 2005г.

Обратим внимание: британскому обществу потребовалось шесть десятилетий, чтобы в памятнике увековечить вклад женщин в победу, между тем вклад этот был очень значительным. В декабре 1941г. незамужние женщины в возрасте от 19 до 30лет были в обязательном порядке мобилизованы на оборонную службу. В качестве добровольцев к ним присоединились и многие замужние женщи-ы. Памятник в Лондоне служит зримым напоминанием о том, какую роль сыграли британские женщины в победе и как война радикально изменила положение женщины в социальной структуре британского общества: если до войны работающие женщины были заняты лишь на некоторых позициях (домашняя прислуга) и отраслях (образование, работа в офисах и др.), то мобилизация, которая коснулась почти восьми миллионов британских женщин, значительно расширила эту сферу. Женщин призывали на работу в промышленные цеха, в так называемую Земельную армию для работы в сельском хозяйстве, в пожарные команды, госпитали, во вспомогательные военные части и др.


Сидорова О.Г.
Женское лицо войны в прозе современных британских писательниц

«Стеклянный эскалатор» — это феномен, способствующий более быстрому карьерному продвижению и успеху мужчин в традиционно «женских» профессиональных сферах, в которых карьерный рост мужчин может происходить еще быстрее, чем в «мужских» профессиях. C. Williams опросила мужчин и женщин, работающих в «женских» профессиональных сферах (медсестры / медбратья, учителя начальной школы, библиотекари, социальные работники), и выяснила, что мужчины, хотя и сталкиваются с негативными стереотипами о своем занятии за пределами рабочей сферы, обладают структурными преимуществами в этих профессиональных областях («стеклянный эскалатор»), в отличие от женщин в «мужских» профессиях. Результаты исследования D. J. Maume показали, что большое количество женщин в профессии увеличивает шансы продвижения на руководящую должность для мужчин, но уменьшает шансы на повышение для женщин.

«Стеклянный эскалатор» позволяет мужчинам опередить женщин в карьерном росте. C. K. Broner выделила три группы причин существования «стеклянного эскалатора»

1) структурные (при продвижении в карьере даже в «женских» профессиях мужчины получают привилегии через неофициальное наставничество мужчин, занимающих управляющие позиции);
2) социальные (эта группа причин связана с ролями мужчин и женщин за пределами трудовой сферы; например, для женщин характерна «вторая смена» — нагрузка, связанная с хозяйственными, бытовыми обязанностями и обязанностями по воспитанию детей, в связи с чем дополнительные рабочие обязанности для них менее интересны);
3) личностные (эта группа причин касается личностных качеств мужчин и женщин, например, более высокой значимости межличностных отношений для женщин).

Феномен «стеклянной скалы» описывает более высокий риск неудачи и ситуацию опасного лидерства, в которую попадают женщины, преодолевшие «стеклянный потолок» и достигшие высоких управляющих позиций. Женщины с большей вероятностью занимают управляющие должности в кризисный период для организации. «Стеклянная скала» может рассматриваться в связи с феминизацией профессий, становящихся со временем менее престижными.

Например, в исследовании H. Peterson, проведенном на основе качественных интервью с женщинами, занимающими высшие должности в сфере высшего образования в Швеции, увеличение количества женщин на этих позициях было объяснено «стеклянной скалой»: эти должности стали менее престижными, более трудоемкими и хуже сочетаются с успешной научной карьерой.

Метафора «липкого пола» была использована C.  Berheide в докладе для Центра по делам женщин в правительстве (Centre for Women in Government) в 1992 г.

«Липкий пол» касается непрестижных, низкооплачиваемых профессий с наиболее низкой вероятностью карьерного продвижения, в которых преобладают женщины. Профессии, относящиеся к «липкому полу», необходимы для работы организации, но этот труд остается «невидимым», недооценивается и не считается престижным. Основываясь на статистическом исследовании женщин и этнических меньшинств на государственной службе, S. L. Harlan и C. W. Berheide показали, что в этой сфере работники «застревают» на низкооплачиваемых должностях с ограниченными возможностями горизонтального и вертикального карьерного продвижения и для этой категории работников не существует организационных механизмов, позволяющих изменить свое положение. Существует и несколько иное понимание метафоры «липкого пола»: она также обозначает более долгое нахождение женщин на нижнем уровне в карьерной иерархии: они «прилипают» к начальным позициям.

«Липкий пол» характеризует препятствия для карьерного продвижения на начальных позициях в карьере или на некоторых непрестижных должностях.

«Стеклянная коробка»  — это невидимые ограничения, отделяющие женщин от пространства организационной власти (например, невозможность вступить в систему неформальных отношений с влиятельными мужчинами в организации при отсутствии оппозиционной группы, обладающей властью, среди женщин). Находясь в «стеклянном ящике», женщины оказываются изолированы от возможности обладать влиянием в организации, а невидимость этих ограничений не позволяет женщине вносить изменения и инновации, что рассматривается как недостаток женщины, а не как результат «гендерной» среды.


Ольга Гунделах
Гендерные барьеры карьерного продвижения в организации

Еще в 1979 г. исследование, осуществленное Институтом Карнеги, ярко продемонстрировало то, на что указывали многочисленные доступные на тот момент факты и что регулярно подтверждал опыт повседневной жизни: будущее каждого ребенка в первую очередь определяется социальными обстоятельствами, тем, где он родился, и местом, занимаемым его родителями в его родном обществе — а вовсе не его способностями, талантами, упорством и настойчивостью. Шансы на то, что сын юриста крупной компании к сорока годам будет получать доход, который обеспечит ему место среди богатейших 10 процентов жителей страны, в 27 раз превышали соответствующие шансы сына мелкого чиновника, то получающего работу, то теряющего ее (несмотря на то что оба отпрыска сидели за одной партой в одном классе, получали одинаковые оценки, учились одинаково прилежно и обладали одним и тем же коэффициентом интеллекта); при этом его одноклассник имел лишь один шанс из восьми на получение хотя бы медианного дохода. Менее чем тридцать лет спустя, в 2007 г., ситуация намного усугубилась — пропасть расширилась и углубилась, став менее преодолимой, чем когда-либо прежде. Согласно исследованию Управления Конгресса США по бюджету, совокупное состояние самого богатого 1 процента американцев составляет 16,8 трлн долларов, что на 2 трлн больше, чем совокупное богатство нижних 90 процентов населения. По данным Центра за американский прогресс, в течение этих трех десятилетий средний доход нижних 50 процентов американцев вырос на 6 процентов — в то время как доход верхнего 1 процента увеличился на 229 процентов.

В 1960 г. средняя зарплата руководителей крупнейших американских корпораций после выплаты налогов в 12 раз превышала средний заработок фабричных рабочих. К 1974 г. заработок корпоративных руководителей и получаемые ими бонусы уже примерно в 35 раз превышали средний заработок сотрудников компаний. В 1980 г. средний руководитель зарабатывал уже в 42 раза больше, чем средний служащий, а за следующие десять лет эта цифра удвоилась, составив превышение в 84 раза. Именно тогда, около 1980 г., резко ускорилось возрастание неравенства. К середине 1990-х гг., по данным _Business Week,_ величина превышения уже была равна 135; к 1999 г. она достигла 400, а к 2000 г. подскочила до 531. И это лишь немногие из быстро растущего числа аналогичных «значимых фактов» и цифр, собранных в попытках осознать, оценить и измерить их. Подобные факты можно перечислять бесконечно, так же, как нет недостатка в новых цифрах, добавляемых каждым новым исследованием к уже существующему огромному массиву данных.


Зигмунт Бауман
Идет ли богатство немногих на пользу всем прочим?

Концепция сексуализированного насилия ценна, потому как она выходит за рамки более ранних феминистских дебатов о том следует ли, например, рассматривать изнасилование как акт насилия или как сексуализированное нападение. Ограничения этих дебатов сосредоточены на узком определении термина «сексуальный», основанном на том, ищет ли мужчина сексуальное удовольствие.

Напротив, термин «сексуализированное насилие» фокусируется на стремлении мужчины к власти, господству и контролю. Это определение позволяет рассматривать сексуализированную агрессию мужчин в контексте общего угнетения женщин в патриархальном обществе. Оно также позволяет феминистскому анализу дистанцироваться от правового дискурса, основанного на отдельных узких определениях сексуального и насильственного, определениях, которые могут искажать и отрицать женский опыт. Такое дистанцирование особенно важно с учётом моралистического, расистского, гетеросексистского консерватизма, который доминировал в дебатах о законе и порядке в 1980-х годах.

Концепция сексуализированного насилия также позволяет установить связь между различными его формами, приходя к тому, что Келли назвала «континуумом сексуализированного насилия» (1988, 97). Изнасилования, сексуализированные домогательства, порнография и физическое насилие над женщинами и детинями — все это различные проявления мужского сексуализированного насилия, а не отдельные, не связанные друг с другом проблемы. Такая реконцептуализация имеет существенное теоретическое значение: она обеспечивает более широкую перспективу, которая более точно отражает опыт мужского насилия, имя и определение которому были даны женщинами и детинями. Вместо того, чтобы загонять опыт сексуализированного насилия в отдельные юридические категории, концепт «континуума» позволяет нам идентифицировать и рассматривать целый ряд вынужденных или принудительных гетеросексуальных контактов. Понятие континуума еще сильнее облегчает анализ мужского сексуализированного насилия как формы контроля, играющей центральную роль в поддержании патриархата. Более того, установление факта фемицида в этом «континууме» позволяет нам опираться на радикально-феминистский анализ сексуализированного насилия и сравнивать трактовку фемицида в праве, социальной политике и СМИ с трактовкой других проявлений сексуализированного насилия.

Важность этого заключается в том, что феминистская дискуссия о фемициде была ограничена в сравнении с дискуссией о других формах сексуализированного насилия. Подобное пренебрежение особенно тревожит в свете широкого освещения в СМИ убийств женщин мужчинами, в том числе и увеличение числа серийных убийств. Средства массовой информации часто игнорируют стоящие за этими убийствами женоненавистнические мотивы, вследствие чего они могут обвинять женщин или игнорировать человечность, а, следовательно, и мужской пол убийцы, которого часто изображают чудовищем или зверем. Такое освещение в прессе маскирует сексуализированную политику фемицида. Перемещение фемицида в континуум сексуализированного насилия устанавливает его значение с точки зрения сексуализированной политики.

Диана Расселл, Джилл Рэдфорд
Фемицид: Политика убийства женщин
Перевод le mot de la fin | последние слова

В последнее время в разных отраслях было получено достаточно много данных, подтверждающих выводы Демарко и Листера. Эти данные свидетельствуют о том, что офисы с открытой планировкой способствуют снижению производительности труда и ухудшению памяти сотрудников.

В компаниях, использующих открытую планировку офисного пространства, имеет место более высокий уровень текучести кадров. В таких офисах люди чаще болеют; ведут себя враждебно; у них нет мотивации, и они не чувствуют себя в безопасности. У людей, работающих в офисах с открытой планировкой, чаще бывает повышенное кровяное давление; они больше подвержены стрессам и чаще болеют гриппом. Они чаще спорят со своими коллегами; их беспокоит то, что другие подслушивают их разговоры по телефону или подсматривают за тем, что у них на экранах компьютеров. Такие сотрудники реже вступают в личные и доверительные беседы со своими коллегами. На них часто воздействует громкий неконтролируемый шум, из-за которого повышается частота пульса и выделяется кортизол (гормон стресса, вызывающий в организме реакцию «дерись или убегай». В результате люди перестают общаться друг с другом, быстро впадают в состояние гнева, становятся агрессивными и не спешат помогать окружающим.

В действительности избыточная стимуляция мешает обучению: по данным проведенного недавно исследования, после прогулки в тихом лесу люди обучаются более эффективно, чем после прогулки по шумной городской улице. Согласно результатам другого исследования, охватившего 38 тысяч работников умственного труда из разных секторов, было установлено, что перерывы в работе из-за внешнего вмешательства — это и есть один из самых главных факторов снижения производительности.

Даже способность выполнять несколько задач одновременно, прославленный подвиг современных офисных героев, оказалась мифом. В наши дни ученые выяснили, что человеческий мозг не способен сосредоточиться на двух вещах одновременно. Многозадачность на деле всего лишь поочередное переключение с одной задачи на другую, которое существенно снижает производительность и увеличивает количество ошибок на 50 процентов.

Многие интроверты интуитивно знают об этом и сопротивляются тому, чтобы их объединяли в группу. В Backbone Entertainment (компании по разработке видеоигр из Окленда) сначала применили открытую планировку, но затем оказалось, что разработчикам игр, многие из которых были интровертами, это совершенно не подходит. «В этом помещении без стен, напоминающем склад, стояли только столы, так что все видели друг друга, — вспоминает Майк Мика, бывший творческий директор компании. — Затем мы перешли на кабинки, и нас это немного беспокоило: можно было предположить, что людям, работающим в творческой среде, это не понравилось бы. Но оказалось, что они отдают предпочтение укромным местечкам, где можно спрятаться подальше от чужих глаз».

Нечто подобное произошло и в Reebok International, когда в 2000 году компания собрала 1250 своих сотрудников в новом главном офисе в городе Кантон. Руководителям высшего звена казалось, что дизайнерам обуви необходимо рабочее пространство, в котором у них был бы свободный доступ друг к другу, чтобы они могли осуществлять мозговой штурм (возможно, руководителям компании внушили эту идею еще тогда, когда они получали квалификацию магистров делового администрирования). К счастью, сначала они посоветовались с самими дизайнерами, которые сказали им, что на самом деле все, что им нужно, — это покой и тишина, чтобы можно было сосредоточиться на работе.


Сьюзан Кейн
Интроверты

Когда Адамс только начал изучать подходы к изменению поведения агрессивных мужчин, и еще до того, как он проследил связь с нарциссизмом, практически все исследования 1960-х и 70-х годов винили в бытовом насилии женщин-манипуляторов, которые провоцировали мужей. Точка зрения, что жертва сама провоцирует агрессию в свой адрес, до сих пор широко распространена. В начале 1980-х защитница прав жертв домашнего насилия из Миннесоты по имени Эллен Пенс создала «Колесо власти и контроля. Это колесо выделяет восемь способов, при помощи которых агрессор поддерживает власть и контроль над жертвой: страх, эмоциональное насилие, изоляция, отрицание и обвинение, использование детей, запугивание, финансовый контроль, грубая сила и словесные угрозы. Правозащитники подчеркивают, что абьюзеры не ищут власти и контроля сознательно. Вместо этого, они говорят примерно такие вещи: «Я просто хочу, чтобы она была милой, и каждый вечер в шесть подавала ужин». Или: «Я просто хочу, чтобы она убирала дома и присматривала за детьми». Или: «Да я несильно ее толкнул. Она преувеличивает». Или: «Я бы не разбил тарелку, если бы она не заорала». Всё это – вариации на одну и ту же тему (позже Джимми Эспиноза будет рассказывать группе мужчин о том, как важно отслеживать в собственной речи слова вроде «просто», «если» и «но» – это кажется мне достойным обобщением).

Как и Синклер, Адамс верит, что мужчина принимает решение быть жестоким. В 2002 году, совместно с содиректором Emerge Сьюзан Кайотт, Адамс написал статью о пресечении и профилактике рукоприкладства, в которой, в частности, говорит следующее: «Многие агрессоры всегда или почти всегда в состоянии построить уважительные отношения вне семьи; это указывает на то, что они уже знают, как практиковать уважительное отношение к другим, если им это необходимо».


Рэйчел Луиза Снайдер
Без видимых повреждений

В рамках феминистских исследований науки можно выделить четыре основных направления. К первому - относятся работы, которые реконструируют роль женщин в развитии науки, описывают стратегии, которые они использовали, добиваясь возможности заниматься научными изысканиями, а также механизмы, лежащие за систематической недооценкой их вклада. Авторы этих работ пытаются доказать, что научные достижения женщин явно приуменьшаются, а имена многих из них незаслуженно забывают.

Второе направление дополняет первое, рассматривая историю участия женщин в научных институтах и их статус в качестве профессиональных ученых. Тема женского представительства в науке, по словам Э. Келлер, — самая любимая в феминистской проблематике. Она подчеркивает, что для феминизма эта проблема касается исключительно прав человека, что опровергает распространенное мнение о феминизме, который якобы, во-первых, стремится сделать науку "женской", а во-вторых, ненавидит науку именно за ее "мужское лицо".

Третье направление связано с анализом причин, по которым женщины, в целом, по-прежнему остаются менее успешными в науке, чем мужчины. Феминисты критикуют те сексистские искажения, которые присущи многочисленным исследованиям гендерных различий в когнитивной сфере, а также попыткам отыскать биологические основания этих предполагаемых различий и таким образом объяснить более скромные достижения женщин в науке.

Аристотель был первым философом, который задал "биолого-центристскую" парадигму в трактовке женщины. Мужчина уподоблялся им активной форме, женщина - пассивной материи, "телу". Аристотелевская концепция женщины как неполноценного бытия повлияла на все дальнейшие интерпретации этой проблемы. Предполагается, что подлинно человеческими качествами - свобо-дой, активностью, способностью к созиданию нового - обладают только те человеческие существа, которых природа освободила от репродуктивных функций.

Энциклопедисты, предложившие социологический объяснительный принцип в понимании человека и связавшие проблему человеческой свободы не только с социальным, но и половым равенством, положили начало другой - эгалитарной традиции в трактовке специфики бытия женщины. Кондорс упоминается среди первых мыслителей, выдвинувших идеи универсальности челове-ческой природы (к этой позиции восходят ранние феминистские мыслители, включая С. де Бовуар и Б. Фриден). Дидро высказался против подобия полов: мужчины и женщины различны, но это различие взаимодополняющее (именно его феминистки 70-80-х годов, выступившие с лозунгом "равенства в различии", считают своим предшественником).

Феминистские ученые разводят понятия пола как биологи-ческой категории и гендера как категории социальной и вводят запрет на натуралистические объяснения различий в творческих достижениях и научной продуктивности мужчин и женщин. Эти различия они связывают с механизмами социализации и спецификой жизненного опыта женщин, а также с той дискриминационной практикой, которая сложилась в научном сообществе.

К четвертому направлению (наиболее радикальному) принадлежат работы, посвященные анализу самой природы науки, искажениям в нормах и методах научного исследования, что явилось неизбежным результатом практического неучастия женщин в становлении науки Нового времени. В отличие от представителей либерального феминизма, полагающих, что равноправия женщин в науке можно добиться с помощью реформ и перестройки сознания самих женщин, сторонники радикального феминизма считают, что этого недостаточно. Необходимо пересмотреть базовые допущения, на которых покоится наука.

Подвергнув анализу понятия опыта, рациональности, объективности, методов науки и отметив ценностную "нагруженность" этих понятий, они сочли недостаточным ограничиться этой констатацией. Они обращаются к анализу самих ценностных посылок науки, а также их зависимости от "гендерных стереотипов культуры". Эти стереотипы находят свое воплощение в традиции абстрактного, дискретного, индивидуалистического подхода к опыту, познанию и т.д., во взгляде на познание как на "агрессию" по отношению к объекту, в проведении жестких дихотомий и демар-кации, в размежевании естественных и социальных наук. В противо-вес такой традиции феминистские эпистемологии предлагают подходы, которые учитывали бы историческую конкретность и контекстуальность научного знания, зависимость его от характера ценностных посылок. Этим подходам свойственны признание относительности явлений, отказ от резкого противопоставления субъекта и объекта, телесного и духовного, природного и социального.

Феминизм науки - часть общего движения женщин, цель которого — улучшить жизнь современного общества, направить его в русло гуманистического процесса. Возникнув как альтернативное сознание, как идеология освобождения, феминистская мысль способствовала пробуждению самосознания женщин, заставила общество задуматься об их неравноправном положении.


Виноградова Т. В.
Феминистская критика науки

Мужчины судят о женщинах по
книгам, написанным мужчинами
кино, снятом мужчинами
картинам, нарисованным мужчинами
одежде, сконструированной мужчинами
нормам поведения, придуманным мужчинами
истории, изложенной мужчинами


Катерина Новицкая

Первое издание книги Бенедикта Андерсона «Воображаемые сообщества» появилось в 1983 году, и сам ее подзаголовок говорит о том, что эта работа прежде всего социологическая, как бы ее ни притягивали к себе политологи антропологи или этнологи. Б. Андерсон прежде всего пытался объяснить, что нация и форма ее самосознания, т.е. национализм, может быть ложным в определенных моментах, как мы можем иногда обманываться в собственных оценках себя, но это ничего общего не имеет с политическим конструированием.

Он настаивал на том, что национальное произрастает естественным путем из культуры, коммуникации, из самого времени. Коллективная самоидентификация, аккумуляция культурного образца группы — гораздо более фундаментальные вещи, чем нация или даже народ, понимаемые как политические конструкты, которые постоянно нуждаются в определении. С одной стороны, Андерсон говорит, что нация и национализмы — это вещи, которые нуждаются в активации, в поддержании их в тонусе, и это осуществляется посредством различных социальных, культурных, образовательных и прочих практик. Но это не результат какой-то внешней институциональной организации, а постоянные практики воображения себе этого сообщества и своей принадлежности к нему. Поэтому воображаемое сообщество — это не данность, не конструкт, не система, это — процесс.

С другой стороны, беря в расчет подзаголовок про развитие национализма в современную эпоху («Об истоках и распространении национализма»), речь у него идет о том, что рано ставить крест на национализме. Во-первых, эта вещь привязана не к конструкту, а к субстрату социальной жизни, к человеческой идентичности, к человеку как таковому — в конце концов, это входит в его конституцию буквально в философско-антропологическом смысле, и такие идентичности никуда не денутся, они будут возникать как ответ на потребность в том, чтобы отличаться от другого.

Во-вторых, Б. Андерсон пытался спорить с теми, кто видел в национализмах только негативные черты, говоря о том, что национализм это не только ужас, насилие, ксенофобия и т.д. Он говорил о том, что это прежде всего любовь, и очень многие прекрасные порывы души вызваны именно этой любовью — сколько их создано в сфере литературы, искусства и т.д.

Он пишет, что национализм обладает этим позитивным потенциалом, сподвигает людей на великие свершения. То есть национализм обладает большой моральной, возвышающей силой! Но почему? Да потому, — отвечает нам Андерсон, — что национализм невозможен без стыда за свою нацию. Если вам стыдно за какие-то темные периоды в истории своей нации, это тоже проявление национализма. Так что, когда интеллигенты все время призывают нас покаяться, они действуют как первейшие националисты.

По Андерсону до тех пор, пока ты испытываешь искренний стыд за свою нацию, ты себя с ней идентифицируешь. Можно привести пример из биографии самого Андерсона: он припоминает избиение шри-ланкийских студентов в Кембридже, протестовавших против британского вмешательства в Суэцкий кризис. Однако позже он признавался, что «больше не испытывает такой привязанности к Англии» (последние годы жизни он преподавал в Корнелльском университете в США); такую же привязанность он испытывал и к Юго-Восточной Азии.


Светлана Баньковская, Олег Кильдюшов
Свой, Другой, Чужой: Бенедикт Андерсон и социологическое измерение национализма

Неолиберальное государство подчеркивает важность личной и индивидуальной свободы и ответственности, особенно на рынке. Поэтому социальный успех или провал истолковываются с точки зрения личных достоинств или недостатков предпринимателя и не связываются с какими-либо системными свойствами (такими, как классовое исключение, типичное для капитализма). Оппозиция, в соответствии с правилами неолиберального государства, обычно ограничивается вопросами индивидуальных прав человека, и с 1980-х годов пышным цветом расцвели всевозможные «правовые дискурсы», ставшие основной силой «радикальной» и оппозиционной политики. Частные лица (и, напомним, корпорации считаются юридическими лицами) должны искать способы и средства для решения проблем через суды. Поскольку доступ к последним номинально считается равным, но на деле обходится чрезвычайно дорого (будь-то предъявление иска частным лицом о халатном отношении или обвинение какой-либо страной Соединенных Штатов в нарушении правил ВТО — процедура, которая может стоить до миллиона долларов, что эквивалентно годовому бюджету некоторых небольших бедных стран), исход дела часто решается в пользу тех, кто имеет денежную власть. Классовая предвзятость в принятии решений судебной властью проявляется во всем. Не следует удивляться, что основные коллективные средства влияния при неолиберализме определяются и артикулируются неизбираемыми (и во многих случаях руководимыми элитой) группами по защите самых различных прав. Неправительственные организации росли и множились при неолиберализме, создавая иллюзию, что оппозиция, мобилизуемая вне государственного аппарата внутри некой отдельной сущности, называемой «гражданским обществом», служит источником оппозиционной политики и социального преобразования.

Такое описание позволяет понять, что неолиберализм не сделал государство или отдельные институты государства (наподобие судов) менее значимыми, как утверждали в последние годы многие комментаторы справа и слева. Вместо этого произошло радикальное переустройство государственных институтов и практик (особенно в том, что касается баланса между принуждением и согласием, баланса между силами капитала и народных движений и баланса между исполнительной и судебной властью, с одной стороны, и парламентской демократической властью — с другой).

Это «идеально-типическое» объяснение является излишне функционалистским. Поэтому для полноты картины нужно обозначить фундаментальные структурные противоречия в неолиберализме. Авторитаризм, свойственный господствующим классовым отношениям, воспроизводство которых лежит в основе социального порядка, противоречит идеалам индивидуальных свобод. Несмотря на важность сохранения целостности финансовой системы, безответственный и самодовольный индивидуализм участников финансовой системы создает спекулятивную изменчивость и хроническую неустойчивость. Несмотря на все заявления о достоинствах конкуренции, в действительности происходит усиление монополистической власти нескольких централизованных многонациональных корпораций. На низовом уровне стремление к свободе отдельной личности может без труда вызвать помрачение сознания и разрыв связей с обществом. Поэтому потребность в закреплении господствующих властных отношений неизбежно создает отношения угнетения, которые противоречат стремлению к индивидуализированной свободе. На международной арене конкурентная переменчивость неолиберализма представляет угрозу для стабильности и статуса гегемонистской державы. Гегемонистская держава — такая, как Соединенные Штаты, — может быть спровоцирована на принятие репрессивных мер и совершение действий, призванных защитить асимметрию экономических отношений, которые сохраняют ее гегемонию. Ко всем этим противоречиям нужно прибавить потенциальную возможность роста расхождений между публично озвученными целями неолиберализма — благосостояние всех — и его действительными последствиями — восстановление классовой власти.


Дэвид Харви
Неолиберализм и реставрация классовой власти

Здесь стоит упомянуть одну попытку в стиле постистины стратегически раскрутить идентичность, которая, однако, в поистине постистинностной манере послужила лишь тому, чтобы раскрыть новые поля игры.

Речь о понятии интерсекциональности, которое было введено американским юристом Кимберли Креншоу [Crenshaw, 1991] и стало ключевым пунктом «критической теории расы». Основополагающим событием для нее были слушания Сената в 1991 г., на которых Кларенс Томас проходил утверждение на пост судьи Верховного суда США. Томас был чернокожим консервативным судьей, который работал в администрации Рейгана, когда, как утверждалось, объектом его сексуальных домогательств стала чернокожая сотрудница-юрист Анита Хилл.

На слушаниях Хилл дала обширные свидетельские показания о ее отношениях с Томасом, на которые его защитники, в основном белые, ответили тем, что она является инструментом белого либерального истеблишмента, который не желает его назначения, поскольку он не соответствует политическому представлению этого истеблишмента о чернокожем. Томас через какое-то время был утвержден в должности, продолжая и по сей день свою деятельность на посту судьи Верховного суда. Однако в этом деле черная идентичность была превращена в разменную карту более обширной игры, в которую в основном играют белые, карту, которую могли использовать игроки противоположных партий. «Черная карта» была разыграна в интересах Томаса и против другого чернокожего, который был представлен в качестве «псевдочерного».

Интерсекциональность нацелена на то, чтобы предупредить подобные вещи, для чего чернокожим и женщинам надо напомнить о том, что сохраняются системные формы угнетения, общие для них как представителей определенных расы и гендера, которые выходят за пределы любых политических и личных разногласий, какие только могут возникать между ними. Следовательно, они должны проявлять осторожность в том, с какими иными группами, основанными на идентичности, солидаризоваться.

Однако в силу отсутствия согласия относительно того, должны ли раса, класс, гендер или какой-то другой категориальный срез человеческой жизни наделяться статусом более высокого порядка, чем тот, который Креншоу приписывала расе и гендеру (именно в таком порядке), интерсекциональность сама стала довольно растяжимым понятием, источником сильнейших и зачастую ожесточенных дискуссий на собраниях профессиональных социологов, которые затем выродились в обычное для академических исследований крохоборство.

В данном случае феномен «транс» существенно усложняет проблему, поскольку расширяет проблематику интерсекциональности: дело не только в использовании уже существующих идентичностей ради достижения актуальной стратегической цели, но и в приобретении новых идентичностей ради потенциальной стратегической цели.


Стив Фуллер
Постправда. Знание как борьба за власть

По следам обсуждений интерсекциональности в Резистанта

Вы знаете, все разговоры с женщинами, называющими себя интерсекциональными феминистками, о том, что такое интерсекциональный феминизм и для чего он нужен, всегда ужасно напоминают разговоры с трансактивистами о том, что такое женщина.

- Что такое женщина?
- Женщина – это человек, идентифицирующий себя как женщина.
- Что значит идентифицировать себя как женщина?
- Это значит ощущать себя женщиной.
- Для того, чтобы ощущать себя женщиной, нужно, чтобы у слова «женщина» было определение. Так что же такое женщина?
- Женщина – это человек, идентифицирующий себя как женщина.

Наша песня хороша, начинай сначала.

В случае с интерсекционалистками разговор проходит приблизительно по такому сценарию:

- Что такое интерсекциональность?
- Интерсекциональность – инструмент, помогающий анализировать то, как разные виды угнетения пересекаются и усугубляют друг друга.
- Как именно она помогает проводить такой анализ?
- Она помогает тем, что говорит нам, что люди погут подвергаться угнетению не только по одному признаку, и что нужно исследовать то, как разные угнетения взаимодействуют между собой
- Понимание, что люди могут стадать от совокупности разных социальных проблем, существовало всегда. В чем именно польза от этой вашей интерсекциональности, что нового она предлагает?
- Польза от интерсекциональности в том, что она предлагает метод анализа, позволяющий исследовать пересечение разных видов угнетения.

Пони бегают по кругу.

Правда же в том, что никакой «теории интерсекциональности», как и интерсекциональности как метода анализа, просто не существует. Это пустой симулякр, который каждый наполняет свои значением в соотвествии со своими политическими взлядами, темпераментом и силой воображения.

Метод анализа должен предоставлять какую-то методологию, систему отсчета, ось координат, перечисление и дефиниции использующихся в нем понятий, показателей и критериев, а также способов и средств, при помощи которых нам предлагается исследовать реальность.

Теория – это набор взаимосвязанных, логически связных и взаимодополняющих идей, предлагающих описание и анализ какого-то феномена или какого-то аспекта какого-то феномена.

«Теория интерсекциональности» не делает ничего из этого. Она не предлагает ни методологии, ни, собственно, теории. Под ней и подразумеваются-то буквально два постулата - общих, общеизвестных и самоочевидных, которые в упрощенном виде можно сформулировать так:

- Быть бедным и больным хуже, чем быть богатым и больным или бедным и здоровым.

- В некоторых случаях нужно учитывать не только состояние здоровья человека, но и его материальное положение, а в некоторых – не только материальное положение, но и состояние здоровья.

Все. Это то, что вы называете «теорией»?

Знаете что? Я таких теорий могу настрогать десятками. Вот, пожалуйста, теория радикальности: при анализе любого явления нужно смотреть в самый корень проблемы.

Вы спросите меня, что это значит, и я отвечу, что нужно пытаться уловить саму суть и игнорировать второстепенное.

Вы мне скажете, что это и без того всем известно, и спросите, в чем же польза моей теории, и я отвечу, что часто не хватает понимания, что нужно разбираться с главным, а не отвлекаться на незначительное, и моя теория дала нам наконец возможность избегать этой ловушки.

Вы спросите, как именно это работает – ну, то есть, как это полагается применять в реальной жизни – и я отвечу, что согласно моей теории нужно разбираться с проблемами, переходя непосредственно к их корню.

Вы мне скажете, что моя теория – чепуха и набор ничего не значащих общих фраз, и я отвечу «Не нужно фанфар и благодарности, я не ищу всего этого. Простое звание родоначальницы нового феминизма, пришедшего на смену устаревшему пещерному феминизму Кимберли Креншоу и белл хукс, будет для меня лучшей наградой».


Стефания Пригода

Квир-теория подвергалась боевым крылом феминистского движения жестокой критике за ее политически инертное академическое самолюбование, примером чего может быть роман Андреа Дворкин 1990 года Милость. Там Джудит Батлер, отстаивавшая подрывную роль пародии, сама становится объектом безжалостной пародии. Дворкин заставляет одну из героинь, в которой узнается не слишком тщательно завуалированная Батлер, заявить своим академическим приверженцам:

Представление о том, что случаются плохие вещи, — одновременно пропагандистское и неверное. <…> Понимание жизни женщины требует от нас принятия скрытых или неясных измерений удовольствия, часто связанного с болью и выбором, часто с принуждением. Нужно научиться видеть тайные знаки — например, одежду, которая в современном контексте значит больше, чем просто одежда, или восстание, скрытое за мнимой конформностью. Нет жертв. Есть, возможно, недостаточность знаков, стойкая иллюзия конформности, просто маскирующая более глубокий уровень, на котором происходит выбор.

Для критиков Батлер эта сатира была оправданна, поскольку они считали, что она занимается чтением академических проповедей перед хором адептов, при этом отказываясь участвовать в настоящей борьбе за улучшение жизни женщин. В то время как Дворкин и ее коллега Кэтрин Маккиннон боролись за внесение изменений в законы, направленные против сексуальных домогательств, Джудит Батлер была частью того нового феминизма, который отказывался от прямых столкновений с властью. Марта Нуссбаум так описала батлеровский квиетизм:

Мы все, так или иначе, узницы структур власти, которые определяют нашу женскую идентичность. Мы никогда не сможем существенно изменить эти структуры и никогда не сможем из них сбежать. Мы можем надеяться лишь на то, что нам удастся найти пространства внутри этих структур власти, в которых мы сможем пародировать их, издеваться над ними и преодолевать их в речи. Поэтому символическая вербальная политика не только предлагается в качестве реальной политики, но и считается единственной действительно возможной политикой.

Нуссбаум обвиняла в этом новом феминизме постмодернизм, и в частности постмодернистскую французскую теорию, которая пронизывает труды Батлер. Фуко, в частности, заразил своих последователей фаталистической идеей о том, что мы являемся пленниками всеобъемлющей структуры власти и что движения за реформы в реальной жизни обычно в конечном счете незаметно оказываются новым способом служения этой власти. Так что лучше вообще не тратить на это силы. Нуссбаум писала:

Наконец, есть отчаяние в сердце беззаботного проекта Батлер. Большая надежда, надежда на мир настоящей справедливости, в котором законы и институты защищают равенство и достоинство всех граждан, была изгнана, возможно, даже осмеяна как сексуально непривлекательная. Модный квиетизм Джудит Батлер — понятный ответ на трудности в реализации справедливости в Америке. Но это плохой ответ. Он идет на сделку со злом. Феминизм требует большего, а женщины заслуживают лучшего.