Воспоминания о тех ранних годах материнства в моем районе, находящемся в разгаре джентрификации, не навевают ощущения легкости. На самом деле они вызывают глубоко физическое чувство огромной усталости. Само собой, большинство молодых родителей сталкиваются с нехваткой сна. Я же говорю о физическом напряжении, вызванном интенсивным родительством в городе. Я вспоминаю, как толкала коляску с пластиковыми колесиками по тротуарам и улицам, закованным в снег и лед. Как несколько раз в неделю загружала коляску доверху продуктами, потому что у нас не было машины. Обратите внимание: предполагается, что это один из «удобных» аспектов городской жизни. Как полувезла-полунесла коляску домой, потому что одно из колесиков практически стерлось из-за ям и выбоин на тротуарах. Многочисленные ежедневные походы в парк, на дополнительные занятия или на игровую площадку в общественный центр, которые реализовывали «потребность» моей дочери увлекательно и познавательно проводить время с другими детьми. Вечерние поездки на уроки плавания в центр города с пересадками. Постоянные поездки туда-сюда между детским садом, университетом, делами, уроками и визитами к родственникам и друзьям. Я хочу вернуться в прошлое и сказать себе: останься дома. Приляг. Не нужно делать так много.

В то время я не рассматривала вариант «делать меньше», хотя многие мамы-домохозяйки в моем районе считали поразительным, что я учусь в аспирантуре на очном отделении. Они не знали одного: университет был самой простой частью моего дня. Возможность побыть наедине со своими мыслями в течение нескольких часов без необходимости немедленно реагировать на малейшую потребность другого человека и при этом волноваться за ее умственное и эмоциональное развитие... это давало мне ощущение такого спокойствия. Даже от архетипической мамы из субурбии 1950-х не ожидали, что она будет круглосуточно развлекать своих детей. Однако, казалось бы, эмансипированная городская мама конца XX — начала XXI века должна исполнять длинный перечень обязанностей по дому, параллельно заниматься развитием ребенка, обычно при этом работая вне дома. И она делает всё это в пространствах, определенно не рассчитанных на то, чтобы поддержать ее усилия.

Раньше я думала, что городское детство Мэдди — и мое городское родительство — сильно отличалось от пригородного детства, которое было у меня в 1980-х. Казалось, что у нее было гораздо больше занятий, ориентированных на ее интересы, и гораздо меньше сидения в машине в ожидании, когда родители доделают свои дела. Это, скорее всего, правда, но в 1980-х интенсивное родительство уже вовсю развивалось. Я помню, что мои выходные были забиты визитами в синагогу, уроками танцев, бейсбольными тренировками, плаванием, катанием на коньках и уроками в еврейской школе, а также домашними обязанностями и мотанием по Миссиссоге по бесконечным бытовым поручениям. Мои родители как могли старались совместить домашние обязанности, работу и уход за детьми во всё расширяющемся городском пространстве, при этом имея на двоих всего одну машину и одно водительское удостоверение.

Прежде чем моя мама научилась водить, она часто проходила пешком от сорока пяти минут до часа, чтобы выполнить какое-нибудь несложное дело. Возможно, ей просто хотелось иметь повод побыть вне дома, провести немного времени в магазине наедине с собой без ноющих детей. Оглядываясь назад, я вижу, что, будучи матерями, мы достаточно похожим образом пытались везде успеть. Несмотря на то что проживание в городе позволяло мне активнее пользоваться транспортом и различными услугами, они едва ли волшебным образом решали многочисленные задачи, отнимавшие мое время.


Лесли Керн
Феминистский город. Полевое руководство для горожанок

Советский культ науки часто связывают с эпохой хрущевской оттепели, однако на самом деле он был почти целиком инициирован сталинизмом, остро нуждавшимся в миллионах специалистов для решения военно-промышленных задач: Всесоюзное общество «Знание» с тысячами лекторов, просвещавших население, создано в 1947 году, многие известные научно-популярные журналы начали выходить задолго до 1953 года («Знание – сила» выходит с 1926 года, «Техника – молодежи» с 1933-го, «Наука и жизнь» перезапущена в 1934-м, «Вокруг света» – в 1927-м).

Ирония в том, что чем дальше, тем чаще эта мощная государственная машина просвещения соединяла проверенное знание с непроверенным и невероятным, а научное – с паранаучным и квазирелигиозным; шедший уже в сороковые и пятидесятые, процесс этот значительно ускорился в шестидесятых, когда на лекциях по астрономии можно было услышать вопросы про летающие тарелки, занятия по антирелигиозной пропаганде завершались разговорами о природе телепатии, а в научно-популярных журналах непринужденно соседствовали строгие статьи ученых, восторженные очерки журналистов, визионерские видения писателей-фантастов и смелые гипотезы рядовых читателей.

Однако сама эта склонность к смелым гипотезам (а что, если Тунгусский метеорит состоял из антивещества? а что, если снежный человек был инопланетянином?) тоже была результатом широкой пропаганды просвещения и упорно пестуемых идей о всесилии науки, была проявлением совершенно особого, нового типа самости, подразумевающего активное, пытливое, заинтересованное и исследовательское отношение к окружающей реальности. Дискурс о «невероятном» успешно функционировал и распространялся потому, что в его основании лежал ряд совершенно конкретных «эпистемических добродетелей» (то есть добродетелей, которые «проповедуются и практикуются для того, чтобы познать мир, а не себя») – добродетелей, глубоко усвоенных населением СССР и связанных именно с наукой, с признанием ценности экспериментального исследования и научного метода в целом.

Дело, таким образом, заключалось вовсе не в недостатке («вакууме»), но в избытке – избытке научного оптимизма; и наиболее проницательные критики «невероятного» уже отмечали этот момент: «Как ни парадоксально, безоглядная вера в чудо была подготовлена и бытовавшей в прошлом массовой небрежной популяризацией достижений советской науки под лозунгами “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью” и “Нам нет преград”». Вот почему даже в самых обскурантистских проявлениях «советского невероятного» всегда обнаруживается вполне рациональная подоплека. Так, например, популярность «зарядки воды», проводимой экстрасенсом Алланом Чумаком, отнюдь не обязательно свидетельствует о невежестве зрителей, в 1989 году выставлявших банки перед экранами телевизоров. В этой необычной практике советских граждан можно с равными основаниями увидеть и галилеевскую пытливость (интересно, сумеет ли Чумак действительно «зарядить» воду?), и своего рода паскалевское пари (в случае, если вода «зарядится», станет целебной, возможные выгоды окажутся гораздо больше понесенных издержек), и даже ироничный прагматизм в духе Нильса Бора («подкова приносит удачу независимо от того, верите вы в это или нет»).

Но, повторимся, хотя «советское невероятное» активно апеллировало к успехам науки, само по себе оно располагалось в области культуры – и именно поэтому не имеет смысла говорить о проблеме демаркации (строгом отделении друг от друга научных, псевдонаучных и религиозных элементов) в отношении «невероятного». Мало того что современные нам версии отделения научного от ненаучного чаще всего не соответствуют картине мира советских людей (так, например, в сороковые годы растительный покров Марса считался чем-то гораздо более реальным, чем запуск человека в космос; исследования телепатии велись тогда же, когда запрещалась генетика, и проч.) – сам факт такого отделения ведет к утрате специфики и к распаду контекста, и мы рискуем упустить что-то важное в идейном и культурном универсуме позднесоветского человека. Человека, жившего и работавшего в очень своеобразной атмосфере (соединявшей исторический оптимизм марксизма-ленинизма с триумфальным шествием естественных наук), где равно вероятными – а значит, и равно «невероятными» – казались запуск ракет и прилет инопланетян, миры из антиматерии и жизнь на Марсе, свойства изотопов и существование биополя, лазерная хирургия глаза и лечение ледяной водой, небелковые формы жизни и целебное дыхание йогов, поимка нейтрино и гибель Атлантиды, черные дыры и палеовизит, токамак и телекинез. Все эти феномены, выглядящие сегодня столь непохожими, запросто объединялись в сознании советских ИТР благодаря двум «фамильным чертам»: во-первых, они были загадочными; во-вторых, они непременно подлежали разгадке.


Алексей Конаков
Убывающий мир: история «невероятного» в позднем СССР

История искусства, фиксируя рождение и смену стилей, споры новаторов и академиков, процессы и закономерности развития различных форм, как дисциплинарная область знаний практически не ставила вопрос о профессиональном статусе женщины-творца. Если проще: почему в искусстве так мало женщин? Какие политические, экономические, социокультурные факторы могли мешать профессионализации женщины в искусстве? И при каких условиях тем не менее художница могла заявить о своей карьере в искусстве?

Мы описали четыре десятилетия развития российского искусства, в течение которых постепенно складывалось понимание профессиональной состоятельности женщины-творца, ее права на цеховое признание и возможность наравне с мужчинами получать профессиональное образование. Изменяя традиционный патриархальный уклад, представления о гендерных ролях и социальной активности, художницы требовали права на профессиональное признание и самостоятельную деятельность. Но можем ли мы говорить о полноценном завершении становления профессии художницы?

Ответ на этот вопрос надо начинать искать в последней трети XIX века, когда существовали явные институциональные препятствия, задерживающие, тормозящие профессионализацию художниц. Напомним, что до 1893 года женщина не имела возможности окончить высшие учебные заведения, например Императорскую Академию художеств, и получить профессию. Если подобные вещи происходили, как свидетельствует биография Софьи Васильевны Сухово-Кобылиной, то они были редким исключением из правил. Зачастую женщина, оказавшаяся в Академии, могла рассчитывать стать не более чем вольнослушательницей. Однако даже для посещения занятий в этом качестве женщине требовалась значительная начальная подготовка: она должна была обладать навыками рисования и живописи и сдать вступительный экзамен.

При этом как само собой разумеющееся предполагалось, что у будущей вольнослушательницы должны были иметься значительные средства (на краски, холсты, материалы и инструменты) и масса свободного времени для посещения классов, которые длились несколько лет.

Получить профессиональное художественное образование в Академии или частных студиях могли себе позволить только представительницы благородных сословий. Внешние препятствия (трудность поступления, дорогостоящее содержание обучения, гендерная дискриминация) осложнялись и препятствиями внутренними. В сфере искусства у художницы вплоть до последней трети XIX века практически не было ориентиров в творчестве и карьере, то есть мотивирующих примеров творческой деятельности других известных художниц (за исключением редких ярких имен рубежа веков). Таким образом, художественная профессия для женщины в российском искусстве второй половины XIX – начала ХХ века становилась синонимом первопроходчества.

Справедливости ради, стоит сказать, что на протяжении XIX века кроме Академии изящных искусств существовали другие образовательные институции, например рисовальная школа при Обществе поощрения художеств, которую окончили многие из героинь нашей книги. Рисовальная школа была менее престижной, однако по ее окончании многие женщины могли заниматься прикладным искусством, продавать свои работы на выставках, а также получать новые заказы благодаря деятельности Общества. Словом, глубоко поощрительная к женскому образованию программа Общества сделала возможной первичную профессионализацию художниц середины XIX века. По нашему мнению, именно школа при Обществе косвенно повлияла на будущие реформы в самой Академии, своим многолетним успешным примером доказав ценность и пользу женского художественного образования, а также компетентность собственных выпускниц.

Однако, как оказалось, получению образования художниц значительно больше препятствовали традиционные консервативные представления сословного общества (вплоть до последней трети XIX века) о роли женщины в семье и обществе. Согласно популярной теории раздельных сфер областью самореализации благородной женщины должна была оставаться только приватная сфера – семья и дом. Замужество и рождение детей считалось для девушки абсолютно обязательным. Таким образом, женщина высокого сословия в XIX веке встраивалась в общество, только обладая определенным матримониальным статусом: дочь, невеста, жена, мать, вдова и т. д. Но никак не статусом самостоятельной женщины, имеющей профессию. Парадоксально, но эти патриархальные ценности поддерживали и разделяли не только мужчины, но и сами женщины.

На наш взгляд, одной из главных помех в профессиональном становлении художницы XIX века был труднопреодолимый конфликт между консервативным общественным укладом, готовящим женщину благородного сословия к исключительно матримониальным обязанностям, и зарождающимися профессиональными амбициями, связанными с появившейся возможностью получения профобразования.


Олеся Авраменко, Галя Леонова
Её жизнь в искусстве

— Чем я не елка? —
спрашивает кот. — Я даже лучше.
И лапу свою простирает с колючками.
— Посмотри, я пушист, я строен
и даже словно
припорошен снегом.
Ну куда тебе дурынду эту,
шариками обвешенную,
когда я — серебристый и нежный.
Я — котоелка, мурлыкающая в темноте,
только глаза горят ярче гирлянды,
вместо осыпающихся иголок — вот тебе шерсть на ковре,
я промяукаю, точно куранты,
бенгальские искры от шкуры моей,
зачем тебе елка, эй?
Зачем тебе, глупая, вообще новый год,
когда рядом — кот?


Юлия Медведева

Унификация школьных программ и государственный контроль над созданием школьных учебников всегда совпадали с усилением властной вертикали государства. Отечественная история ХХ века дает тому яркие примеры. Но меня в этой коллизии с учебниками занимает не столько история, сколько суггестия (внушение). Школьный учебник устроен так, что «новый материал» – то есть собственно знание – поясняется на известном материале, уже освоенном школьником. То, что я пересказывала выше, назвав это «миром учебника», расположено в зоне «известного», а следовательно, представляемый учебником мир принимается учащимся без критики и сопротивления.

Посредством учебника школьнику внушается определенная реальность, что и делает его «креатурой государства». Учебник работает подобно штырю, вставляемому в голову в фильме «Матрица», или пилюле у Станислава Лемма. Для объяснения механизма, посредством которого человеку внушается реальность, удобно воспользоваться понятием пресуппозиции.

Понятие это обычно используют со ссылкой на Г. Фреге, по которому пресуппозиция (то же – презумпция) обозначает такой компонент суждения, который должен быть истинным, чтобы предложение имело в данной ситуации истинностное значение. Предложение «Филипп знает, что столица США – Вашингтон» истинно, и это зависит от географических познаний Филиппа, а предложение «Филипп знает, что столица США – Нью-Йорк», с ложной пресуппозицией, не может быть ни истинным, ни ложным, так как оно бессмысленно. Эти хрестоматийные примеры обнаруживают большие возможности в использовании понятия пресуппозиции. Термином «пресуппозиция» может быть обозначена та неоднородная область знаний и убеждений, которая обеспечивает возможность коммуникации.

Суггестивную функцию пресуппозиции можно обнаружить в той ее характеристике, которая была также отмечена семантиками: пресуппозиции не подвергаются отрицанию в общеотрицательных предложениях. Предложения «Филипп знает, что столица США – Нью-Йорк» и ««Филипп не знает, что столица США – Нью- Йорк» содержат одну и ту же пресуппозицию «столица США – Нью-Йорк».

Но если мы продолжим разбирать этот хрестоматийный пример, мы убедимся, что Филипп должен знать гораздо больше, чем то, что названо лингвистами. Он также должен знать, что такое города и что столицы – это города особого рода. Они как-то связаны с государством. И о государствах Филипп тоже должен знать. И все эти познания, напрямую не представленные в высказывании, составляют то фоновое знание, которое поддерживается нашим утверждением об истинном или ложном знании Филиппа. То обстоятельство, что пресуппозиция не подвергается отрицанию в отрицательных предложениях, а также то, что к ней нельзя задать вопрос (сначала придется задать вопрос о знаниях Филиппа), определяет ее суггестивную мощь.

Так же устраивается отношение между новым и «известным» в учебнике. Мы можем определить рост волка на основании составленного зайцем графика, но сама практика измерения роста в дверном проеме, а также составления графика роста по годам, а также и то, что рост волка увеличивался за годы с 20 до 80 сантиметров (!) составляют условия задачи, то есть составляют пресуппозицию. В условиях нельзя усомниться, так как в этом случае задачку невозможно решить.

Мы можем определять площадь прямоугольника, но практика выбора садового участка (а значит, это участок, не прилегающий к дому, видимо, садоводство), а также то, что волк и заяц будут иметь один общий участок, то есть они не антагонисты вовсе, – все эти сведения о мире расположены в пресуппозиции. Можно усомниться в правильности арифметической процедуры, невозможно – в условии.


Светлана Адоньева
Символический порядок

Что она готовит?


этот день не отличается ничем от других.
чистишь морковь, картофель, лук,
время от времени оборачиваешься ко мне,
не замечая, как овощи
принимают форму воспоминаний,
воспоминания становятся ужином.


Анна Арно
Перевод Екатерины Симоновой

Начнем с того, что как женщины мы знаем следующее — день работы на капитал не обязательно оплачивается, а также не всегда начинается и заканчивается у ворот фабрики. Мы заново открываем, в первую очередь, природу и объем домашнего труда. Ведь как только мы отрываем взгляд от штопанья носков и готовки еды и обращаем внимание на наш рабочий день целиком, мы ясно видим, что несмотря на неоплачиваемость нашего труда в конченом счете, мы производим наиболее ценный продукт из представленных на капиталистическом рынке: рабочую силу. На самом деле домашний труд является чем-то большим, чем просто уборка дома. Работа по дому — это физическое, эмоциональное, сексуальное обслуживание «добытчика», ежедневное его восстановление к следующему дню на работе, ради получения заработной платы. Это уход за детьми, будущими работниками, — забота о них, поддержка от самого рождения и до окончания школы, и гарантия того, что они будут исполнять свою роль согласно требованиям капитализма. Все это означает, что за каждой фабрикой, за каждой школой, за каждым офисом или шахтой спрятана работа миллионов женщин, потративших свою жизнь и свою рабочую силу на производство чужой рабочей силы, занятой на этой самой фабрике, в школе, офисе или на шахте.

Именно по этой причине вплоть до сегодняшнего дня одновременно и в «развитых», и в «слаборазвитых» странах работа по дому и семья, вокруг которой строится эта работа, по-прежнему являются столпами капиталистического производства. Ведь доступность стабильной и хорошо дисциплинированной рабочей силы является ключевым условием производства на каждой стадии капиталистического развития. Условия нашей работы варьируются от страны к стране: в одних странах нас заставляют интенсивно производить на свет детей, в других же нам наоборот это запрещают — в частности, если мы темнокожи, или получаем пособие, или можем произвести на свет «источник проблем». В некоторых странах мы производим неквалифицированный человеческий ресурс для работы в полях, в других — квалифицированных работников и специалистов. Но в любой стране наше беззарплатное рабство и та первичная функция, которую мы выполняем для капитала, остаются одинаковыми.

Выход на вторую работу никогда не освобождал нас от первой. Две работы всего лишь отнимали у нас время и энергию на борьбу с обеими. Более того, женщине, работающей полный рабочий день дома или вне его, замужней или одинокой, приходится вкладывать часы работы в восстановление своей собственной рабочей силы, — и женщины прекрасно знакомы с особой тиранией этой задачи, ведь красивое платье и хорошая укладка являются условиями для получения работы как на брачном рынке, так и на рынке оплачиваемого труда.


Николь Кокс и Сильвия Федеричи
Контр-планирование из кухни

ЧЕКАНКА НА ДОСКЕ ВООБРАЖЕНЬЯ


А я отлично воображаю
как в праздники с грохотом раздвигался стол-книжка
в обычные дни пылившийся за дверью спальни
раскладывалась накрахмаленная

до состояния ватмана скатерть
от этих действий небесные силы приходили
во взаимодействие с земными
пространство квартиры

увеличивалось многократно
на снеговое поле выставлялись
холодные закуски
после очень скоро появлялись

горячие блюда
среди звёзд и салатниц
дрожащим сиянием
будто изнутри

горели столовые ножи
с тяжёлыми узорчатыми ручками
только ими никто
не пользовался и можно
было после застолья
сразу в коробку
переложив бумагой папиросной
укладывать обратно.


Таня Скарынкина
(13 декабря 2015 г. – 30 декабря 2022 г.)

Женский клуб в Сантьяго — это место, где пожилые женщины могут заботиться друг о друге и о себе. Практики взаимодействия, существующие в клубах, показывают, что их участницы могут сочетать различные роли, быть субъектами и объектами заботы. Для многих пожилых женщин клубы были единственной формой досуга и единственным местом, где они не выполняют функции «универсального опекуна без права на отдых» для всех членов своих семей. Тем самым членство в клубах способствовало предотвращению эмоционального выгорания и физического переутомления женщин. Эмоциональный уход в виде обмена мнениями, советами, шутками, совместные поездки и трапезы существенно улучшали качество жизни пожилых женщин. Позитивные эмоции, которые женщины получали от совместной деятельности в клубах, контрастировали с недооценкой их труда по уходу за родственниками, с которой они периодически сталкивались.

Во-вторых, клубы являлись сетями взаимопомощи, которые помогали решать материальные проблемы их участниц. В Чили, как и в Латинской Америке в целом, широко распространена теневая занятость и теневой сектор сильно феминизирован. Чилийский неолиберальный эксперимент привел к коммерциализации социальных услуг, поэтому доступ к пенсионному обеспечению имеет свои особенности. К примеру, вдовы, которые всю жизнь посвятили семье или были заняты в теневом секторе, могли претендовать лишь на половину пенсии своего умершего супруга. Такие женщины несут бремя двойной дискриминации —
как «слабый пол» и как малообеспеченные. Здесь вывод исследовательниц перекликается с концепцией интерсекциональной дискриминации, разработанной К. Креншоу: различные виды угнетения могут сочетаться и усиливать друг друга. Авторы считают, что маргинализация женщин усиливается в той степени, в которой их женский статус совпадает с другими ограничивающими факторами, будь то раса, доход, инвалидность. Для малообеспеченных пожилых женщин членство в клубе давало доступ к кассам взаимопомощи и разнообразным способам реализации произведенной ими продукции. Таким образом, клубы были способом преодоления маргинализации пожилых женщин.

В-третьих, клубы были площадкой для политических дискуссий и призваны были преодолеть исключенность пожилых женщин из политической жизни. В этом аспекте, однако, социально-экономическое неравенство проявлялось наиболее рельефно: только женщины из обеспеченного района обладали необходимыми знаниями и были достаточно мобильны, чтобы участвовать в чем-либо, помимо обмена политической информацией и встреч с кандидатами на выборные должности.

В-четвертых, формы пренебрежения и дискриминации, с которыми пожилые женщины сталкивались в обществе, зависят от их материального достатка. Малообеспеченные женщины реже получали доступ к здравоохранению, медицине, транспорту. Женщины более высокого достатка подвергались другим формам дискриминации. Они чаще чувствовали давление стереотипов о женственности в контексте профессиональной деятельности. Различный уровень благосостояния влиял и на то, как пожилые женщины выполняли роль бабушек. Более обеспеченные бабушки тратили меньше времени на стирку и готовку и больше — на общение с внуками, но и они были недовольны отсутствием признания значимости их труда. Сказанное не означает, что бабушки не хотели заботиться о своих внуках. Но, по мнению самих бабушек, забота должна быть добровольной и осознаваться семьей как значимая.

В-пятых, большая вовлеченность женщин в практики ухода, которая дискриминирует их на протяжении всей жизни, становится в пожилом возрасте также и преимуществом. Практики ухода, ставшие привычкой, помогают пожилым женщинам справляться со стрессом от ухудшающегося состояния здоровья и завершения карьеры, в то время как пожилые мужчины, повседневные привычки которых связаны лишь с производительным трудом, могут быть более склонны к депрессии при выходе на пенсию.


Клещенко Л. Л.
Женские клубы как сообщества заботы в Чили

НГ

Все растратили за год, к 31-ому осталось одно нытьё,
Спасибо, что сил достаточно, чтобы плакать.
Мои гости сегодня – одиночество и тишина,
К счастью, они везде чувствуют себя как дома.
Мы сидим вокруг стола, накрытого на пятерых,
Вот-вот подойдут: неизвестность и потерянность, –
Принесут печенье с тёмными предсказаниями
О будущем, которого никак не предотвратить,
И бутылку красного (“древесные, дымные, земляные нотки”),
красного безумия утопающих –
подарок опоздавшей бутылочной почты.
Гости развернут и повяжут салфетки,
Разольют напитки и прикажут пить до дна,
И вот мы уже на дне, а над нами то ли луна,
то ли бутылочное горлышко,
то ли жуткий глаз заглядывает в бутылку.
А вино всё не кончается, никогда не кончается,
На столе шевелятся закуски,
Комната расползается в разные стороны,
Ярко вспыхивает ёлка и выгорает дотла,
Часы раскатисто бьют двенадцать раз
Прямо по лицу, наотмашь.


Катерина Кюне

В своем каноническом советском виде сценарий «елки» в детских садах почти без изменений сохранился до наших дней. Методисты и музыкальные руководители из доступных источников по известной канве заполняют хронометраж действа. Хотя, по мнению методистов, «воображение дошкольников слабо развито», «елка глубоко волнует и радует ребенка, дает богатый материал для воображения, для полета фантазии, для развития эстетических чувств; объединяет детей в большой коллективной радости, организует их, сплачивает и развивает детскую творческую самодеятельность, в этом ее большой педагогический смысл».

Ведущими праздника всегда являются приглашенный артист или один из работников детского сада, исполняющий роль Деда Мороза, и чаще всего девочка из подготовительной группы или выпускница сада в роли Снегурочки, им ассистируют другие взрослые в роли сказочных персонажей, например Зимы, а в старших группах (где психика детей уже закалена опытом театрализации) возможно появление персонажей-антагонистов – Бабы-яги, Бармалея и др. В сценарий обязательно входят исполнение детьми подготовленных заранее номеров (репетиции начинаются за полтора-два месяца): декламации давно потерявших авторство стихов про елку, зиму, Новый год, танцы, песни, а также «спонтанные» элементы – активные игры-хороводы вокруг елки и раздача подарков-сюрпризов. Группы детского сада по мере взросления от младшей к подготовительной осваивают новые образные «навыки и компетенции», обязательные для всех российских детей, изображая зайцев, петрушек, гномов, снежинок и елочек.

Утренники, как ясно из названия, проходили чаще всего в первой половине дня. Эта приуроченность объясняется методическими разработками педагогов, в соответствии с которыми дети более сосредоточены и управляемы именно в это время. Будучи праздниками для детей, детсадовские мероприятия изначально не предполагали участия в них родителей, но постепенно вовлекали взрослых в подготовку и в само действо (о роли родителей см. ниже). Утреннее время проведения праздников затрудняет родительское присутствие на них.

С одной стороны, «нормальные» родители обязаны быть на утренниках как зрители, добровольные помощники воспитателей и фотографы, с другой – должны отпрашиваться с работы, брать отгул или заранее освобождать последние дни года для обрядовых ролей. Детский сад как институт социализации детей требует родительских жертв, «забывая» свое первичное предназначение – института помощи работающим родителям в заботе о детях.


Инна Веселова
Детские новогодние карнавалы

Если девочки смотрят на будущее с расстояния, а подростки слепо следуют к нему под действием сил, не поддающихся контролю, то взрослые героини находятся в долгожданном будущем и считают его ужасным, тяжелым и полным разочарований. Их история преждевременно завершена. Брак и рождение детей означают конец мечтам.

Само собой разумеющимся считается, что героиня должна выйти замуж и иметь детей: такие ожидания сохраняются даже сегодня, несмотря на всю независимость женщин. В «Матери всех вопросов» Ребекка Солнит рассказывает о том, как во время лекции о Вирджинии Вулф ее спросили, должна ли писательница иметь детей. Несколькими годами раньше Солнит задали такой же вопрос о ее собственной жизни. На эти вопросы – и относительно Вулф, и самой Солнит – ответы есть. Солнит пишет: «На этот вопрос мне есть что сказать, но это не означает, что я должна отвечать или что его следует задавать». Этот вопрос «подразумевает, что женщины должны иметь детей, что способность женщины к деторождению является общественным делом. В более фундаментальном смысле вопрос означает, что у женщины есть лишь один верный жизненный путь».

Мы все знаем, что это за путь: замужество, материнство, уход за собой, трудолюбие, непременное блаженство. Солнит пишет, что предписания относительно женской доли почти всегда неискренне связаны со счастьем. Словно мы действительно хотим, чтобы женщины были красивыми, бескорыстными, трудолюбивыми женами и матерями, потому что это сделает их счастливыми, хотя все модели женского счастья всегда шли на пользу мужчинам и экономически ущемляли нас (такое положение сохраняется и по сей день, поскольку термин «герл-босс» подразумевает мужскую власть, даже когда употребляется применительно к женщинам). Но даже когда женщина замужем, хорошо выглядит, имеет детей, она все равно испытывает определенную ущербность. У Солнит я нашла незабываемую фразу: «Нет правильного ответа на вопрос, как быть женщиной. А вот отказаться от этого вопроса – настоящее искусство». Это литературная формулировка цели. Солнит задается вопросом, не является ли решение ограничить женщин исключительно сферой домашних дел литературной проблемой. «Мы получили один сюжет хорошей жизни, хотя немало тех, кто этой сюжетной линии следовал и живет плохо, – пишет она. – Мы живем так, словно существует единственный сюжет с единственным счастливым концом. Но в действительности вокруг нас существуют, процветают – и увядают – мириады форм жизни».


Джиа Толентино
Кривое зеркало. Как на нас влияют интернет, реалити-шоу и феминизм

И почему же вы не пишете? Пишите! Письмо как процесс -это только для вас; ваше тело принадлежит вам, так возьмите же его. Я знаю, почему до сих пор вы не писали. (И почему я сама начала писать только в 27 лет). Потому что писание поначалу кажется чем­-то великим, оно предназначено великим - то бишь, "великим му­жам"; и потом, это ведь "глупое занятие". Впрочем, вы писали немножко, но втайне от всех. И, конечно, ничего хорошего не вышло, потому что делалось по секрету, потому что вы корили себя за это, потому что вы не довели дело до ума, или потому что вы писали не сопротивляясь, как мы иногда мастурбируем втайне, не для того, чтобы идти дальше и дальше, но лишь до тех пор, пока спадет напря­жение. И тогда, как только наступила разрядка, мы чувствуем себя виноватыми, жаждем прощения или забвения, и хороним это чув­ство до следующего раза.

Пишите, не позволяйте никому останавливать вас: ни мужчи­не; ни идиотской капиталистической машине, в которой издатель­ства являются всего лишь послушными безропотными исполнителя­ми заказов, посланных им экономической системой, той, что рабо­тает против нас, за наш счет, но никогда для нас самих. Самодоволь­ные читатели, главные редакторы и высшее издательское начальство не любят правдивых текстов, написанных женщинами, текстов жен­ского пола. Они боятся их.

В своих текстах я пишу женщину: женщина должна писать женщину. А мужчина- мужчину. Поэтому в моем письме вы най­дете лишь косвенные упоминания о мужчине; это его задача опреде­лить границы своей маскулиниости и феминности. И это коснется нас лишь тогда, когда мужчины раскроют глаза пошире и увидят себя в истинном свете.


Элен Сиксу
Хохот Медузы

И когда в устье Леты впадает теченье лет,
и любое дыханье встречает твёрдое «нет»
как субстанцию, как минус двести семьдесят пять повсюду,
кто-то во множественном числе – физик, биолог, фольклорист, законовед –
раздраженно бросает: так совершенно невозможно работать, здесь когда-нибудь будет свет?
И свет выдыхает свет и кашляет: буду.


Елена Михайлик

Женщина идет по улице, и мужчина говорит ей, что неплохо было бы улыбнуться. Она улыбается, обнажая клыки. Откусывает мужчине руку, хрустит костями, выплевывает их. Но случайно проглатывает обручальное кольцо, от которого потом мучается изжогой.

Женщина ждет на остановке автобуса, вплотную к ней встает мужчина. Он кладет руку ей на задницу, не зная, что эта женщина – участница секретного научного проекта и испытания прошли успешно. Она направляет на мужчину свои глаза-лазеры и превращает его в проездной с ровно двумя долларами и семьюдесятью пятью центами на счету – стоимостью поездки.

Женщина в магазине, в отделе заморозки мужчина говорит ей: «Классные ноги». Он идет за ней мимо брокколи и гороха. «Что такая красивая девушка делает в таком месте совсем одна?» Мимо взбитых сливок. «Парень есть?» Мимо тортов-мороженых. «Ничего не ответишь?» Она останавливается у стеллажа в конце прохода. На чипсы и сальсу скидка. Вчера она бы сделала вид, что его не замечает. Пошла бы дальше, делано восхищаясь сырами, останавливаясь подолгу у соусов для пасты, пока ему не наскучит. Она бы ушла, ничего не купив, по бесконечной ночной парковке, где каждая машина таит опасность.

Но, к счастью, вчера вечером ее укусил радиоактивный таракан. Под одеждой у нее броня. Он спрашивает: «Ты скромняга или просто сучка?» Чувства обостряются. Она шипит на таких децибелах, что банки с сальсой лопаются и мужчине в грудь впиваются осколки стекла. Сальса разлетелась по всему магазину, кусок помидора приземлился ей на юбку – что, конечно, обидно, юбка только из химчистки. Женщина идет в темноте, в ее руках пакеты с продуктами; парковка выглядит прекрасно, а она раньше и не замечала. Лампы мерцают сквозь моросящий дождь. Асфальт блестит, машины не таят ничего.

Женщина сидит в квартире одна и слышит, как по коридору шатается пьяный сосед. Она не проверяет замок, не дергает дверную цепочку. Вместо этого берет пульт, подаренный ведьмой. Если кто попробует пробраться в квартиру, она просто направит пульт на дверь и выключит того, кто за ней стоит.

Женщина на пробежке в морозный день; мужчина бежит на расстоянии пятнадцати, девяти, шести метров за ней. Они одни на этой дороге, тонкой ленточке вдоль берега реки. Ее любимое место для пробежки. Она ускоряется, он за ней. Сердце начинает стучать громче, и она клянет себя: тупая сука, тебе же говорили не бегать в одиночку, могла бы подумать головой, тупая ты сука, но затем вспоминает: слава богу! Совсем недавно ее поцарапал оборотень! Женщина слегка перевоплощается, поворачивается к мужчине и снимает перчатки. Ее руки покрыты мехом, подушечки лап черные и жесткие, и, когда она выпускает когти, мужчина вскрикивает и убегает. Женщина потирает замерзшие щеки мягкими меховыми лапами. Она глубоко вдыхает и возвращается в размеренный темп.

Женщина едет в метро, мужчина садится рядом, хотя вокруг еще полно мест. Женщина кладет свои маленькие ручки на колени. Мужчина достает член и начинает дрочить. Женщина встает и выходит на следующей остановке. Ее сердце не бьется чаще, ее не мутит, она не думает о том, что бы сделала, если бы мужчина пошел за ней.

Нет, как только она ступает на платформу и за ней закрываются двери вагона, женщина забывает об этом мужчине навсегда. Это ее суперспособность, унаследованная от матери-инопланетянки. Она чувствует себя абсолютно нормально, даже успевает немного поработать вечером, пока не решает, что устала и пора заказать китайскую еду. Она спит глубоким сном.

Женщина отправляется на свидание с мужчиной, и по пути в ресторан они видят, как другая женщина откусывает руку другому мужчине. Первый мужчина бросается к истекающему кровью. Его спутница спрашивает, где кусающаяся женщина достала клыки. «Они тебе так идут», – говорит она.
«Правда? – отвечает другая женщина. – Они – все, чего мне не хватало для полной уверенности в себе».
Остаток свидания мужчина с обеими руками ведет себя крайне почтительно.


Гвен Кирби
Что увидела Кассандра

что-то есть
там
у меня внутри
пора уже зайти

дверь приоткрыта
стою в нерешительности
касаюсь рукой
делаю шаг

никого нет

я боюсь издать звук
боюсь своего дыхания
боюсь
что если я крикну
никто не откликнется

я иду дальше

внутри нет ничего
ни старого сада
ни скамейки на берегу озера
ни мамы
ни уроков сольфеджио
ни ботинок
что когда-то были мне велики
ни первых месячных
ни яблок
которые в том году падали
падали и не кончались
ни пойманной рыбы
которую я отпустила обратно
ни поля
куда я пришла через день
а колосья уже скошены

здесь нет ничего
ни картин
ни книг
ни стен
ни стакана с чаем
ни снега

кажется
я наконец пришла

это я
это то место
где я останусь жить
навсегда


Полина Синёва
2021

Обратим внимание на так называемые ситуационные факторы, связанные с тем, что женщины несут ответственность за ведение домашнего хозяйства и воспитание детей, и именно поэтому не имеют достаточного времени или энергии для политической деятельности.

Приведу пример рефлексии женщины по поводу гендерных различий в возможности повседневного политического участия. Речь идет о демократическом движении времен перестройки, участником которого была наша респондентка:

«Меня давят мужики. Давят потому, что я не могла ездить на эти бесконечные тусовки в Москву — у меня дети, я не могла заседать столько, сколько они заседают, причем, если бы эти заседания были эффективные, я еще понимаю, но как это все выглядело: «ля-ля-ля», «тра-ля-ля» — вопрос не решен, «хорошо, переносим на следующий раз», следующий раз опять заседание, опять то же самое… Для них это были тусовки, для них это было времяпрепровождение. То ли они, скажем, бегали от своих семей, чтобы, там, их жена не пристегнула к хозяйству? Для них эти заседания были бесконечны, для меня бесконечно быть не могло, к тому же это было неэффективно. И в выходные назначают… Для них это была жизнь, а я приходила туда работать. И чувствовала, что они меня стали давить, выдавливать, я решила не дожидаться и покинула это дело.» (Профессиональный политик, около 40 лет)

Общеизвестно, что профессиональной рост и политическая карьера трудно сочетаемы с воспитанием детей, особенно маленьких, ведением домашнего хозяйства. Посмотрим, как описывают наши респонденты эти проблемы.

«Когда дочке исполнилось три года, мы решили ее отдать в садик, но это было напрасно, она проходила два-три месяца и серьезно заболела, потом ходила по 20 дней, и опять заболевала… Наша дочка была у нас как ходячая эстафета: ее зачастую можно было встреть с моими студентами: я шла на лекцию, а она шла с ними сдавать зачет. Мы делали друг другу ручкой, и она продолжала двигаться в другом направлении… Ей сейчас 8 лет, и ее передавали с рук в руки, очень разные люди. Сейчас она пошла в школу, а бабушка на пенсию, поэтому бабушка ею занимается.» (Бизнесмен, около 40 лет)

Абсолютное большинство женщин, которые занимались политической или общественной деятельностью, указывали, что занятия с детьми, быт остается сферой ответственности женщины, независимо от статуса и личностных ориентации.

«Хозяйство легло на мои плечи. Я должна сказать, что раньше мне муж помогал: он брал на себя покупки в магазинах, помогал убирать квартиру. Ну, я могла обратиться к нему со всякими просьбами и не получить никакого отказа. А потом мне пришлось смириться с той ситуацией, что большая часть домашней работы падает на мои плечи. Он докторскую написал без докторского отпуска: в этот момент он отошел в сторону от хозяйства, от всяких дел. И очень трудно его вернуть к прежнему стилю нашей жизни, когда он мне активно помогал. Ему понравилось… Он так воспитан, что, когда его спрашивают, умеет ли он гладить брюки, он отвечает: а зачем? У меня есть жена.» (Преподаватель вуза, около 50 лет)

«Хозяйство было на мне. Я считала, что для мужчины вопросы карьеры важнее, доя меня они были второстепенными. Я человек не честолюбивый, диссертацию не защитила, хотя написано их было штук двенадцать. Родилась моя первая дочь, просто времени не было на оформление, хотелось двигаться вперед. А муж — вечно со своей работы в десять прибежит’, что-то схватит, убежит… Помню случай, как анекдот. Когда среди ночи с диким криком он вскакивает. Что такое? «Уже первое декабря!» Я говорю: ну и что? «До конца года осталось 30 дней, а у меня еще три отчета! Вот такая жизнь…» (Профессиональный политик, около 60 лет)


Анна Темкина
Женский путь в политику

Даже полноценное соавторство со своими женами или партнершами мужчины-художники часто склонны рассматривать как одну из форм семейных отношений и упоминать о ней лишь в специальных интервью, не указывая фамилию соавтора-жены в атрибуциях большинства работ, как поступает Олег Кулик в интервью о своем соавторстве с женой Людмилой Бредихиной. Франциско Инфанте, рассказывая о многолетнем плодотворном соавторстве с супругой Нонной Горюновой, дает все интервью в одиночку, повествуя о совместной работе за двоих.

В личном интервью Никита Алексеев упоминает о совместной работе с женой Марией Константиновой:

Позывов серьезно работать вместе у нас не было. Но, скажем, Маша куда лучше, чем я, рисует, она вообще настоящий вундеркинд, была отличницей в МСХШ и так далее. И, когда я делал иллюстрации к «Антигоне» Софокла, она помогала мне рисовать «ручки-ножки» у персонажей, так как у нее это гораздо лучше получалось. Иногда для заработка какие-то еще картинки рисовали вместе.

Но сам художник не считал это серьезной помощью и тем более соавторством.

Художница Вера Митурич-Хлебникова также вспоминает о похожем опыте художественной «взаимопомощи» своему мужу Андрею Монастырскому:

А в работах «Коллективных действий» и деятельности Андрея Монастырского я принимала некоторое участие. Например, я совершенно точно помню, что красный цвет полотна в «Лозунге-1977» был придуман мной. Андрей размышлял – писать ли синим на белом или как-то по-другому, а ведь это очень существенно, в красном это работает гораздо сильнее, странный для случайного прохожего контраст между привычным для лозунгов сочетанием красного фона и белого текста и содержанием написанного. Какие-то другие вещи он может уже и не помнить, но тем не менее, многое рождались именно в наших разговорах. Это было похоже на игру в теннис или пинг-понг, постоянная подача и ответ на нее, хотя это все же была игра Андрея, в которую я с ним с удовольствием играла.

Как мы знаем сегодня, Вера Митурич-Хлебникова не упоминается в качестве соавтора этой работы.

Приведенные примеры раскрывают механизмы выпускания, забывания или обесценивания женской фигуры соавтора, которые часто можно встретить в концептуалистском и постконцептуальном медиа-дискурсе. Они демонстрируют не только частные ситуации межличностных отношений, но и более общую социальную проблему: исключение женщин-соавторов из поля формирования дискурса.

Также можно обратиться к официальному печатному органу Московской концептуальной школы и использовать в качестве источника важный документ эпохи – сборники МАНИ, созданные на этапе фиксации дискурса МКШ и представляющие тексты художников круга и их произведения (репродукции). В этих сборниках бросается в глаза, прежде всего, представленность исключительно мужчин в роли экспертов-теоретиков, критиков и выразителей идей МКШ – например, абсолютно все сборники начинаются с диалога двух мужчин (в трех из пяти выпусков это Андрей Монастырский и Иосиф Бакштейн).


Олеся Авраменко
Гендер в советском неофициальном искусстве

В 1920 г., после Первой мировой войны и распада Османской империи, Англия и Франция разделили бывшие османские земли на национальные государства западного типа, а прежде чем даровать новым странам независимость, установили там мандаты и протектораты. Однако внутренние противоречия национального государства наделали больше всего бед в мусульманском мире, где не было традиции национализма.

Границы, проведенные европейцами, были столь произвольны, что создать национальное «воображаемое сообщество» оказалось чрезвычайно сложным. Скажем, в Ираке, где сунниты составляли меньшинство, англичане назначили суннита править как шиитским большинством, так и курдами на севере. В Ливане 50 % населения были мусульманами и желали тесных политико-экономических связей с арабскими соседями, но христианское правительство, избранное французами, предпочитало ориентироваться на Европу. Ничуть не меньше проблем вызвало разделение Палестины и создание Соединенными Штатами еврейского государства Израиль в 1948 г. Это привело к массовому исходу 750 000 арабских палестинцев. Оставшиеся очутились в государстве, которое было враждебно по отношению к ним.

Еще один проблемный фактор: Израиль был секулярным государством, основанным для приверженцев одной из древнейших религий мира. Однако в первые 20 лет его существования израильское руководство было жестко секулярным, а насилие по отношению к палестинцам, войны с соседями и палестинский ответ вдохновлялись не религией, а секулярным национализмом.

Сложности вызвало и разделение англичанами Индийского субконтинента на индусскую Индию и мусульманский Пакистан (1947 г.): получились секулярные государства во имя религии. Жестокий процесс разделения спровоцировал исход более 7 млн человек и смерть еще миллиона человек, которые попытались бежать из одного государства в другое, к своим единоверцам. И в Индии, и в Пакистане колоссальное количество людей не говорили на так называемом национальном языке. Особенно нестабильная ситуация возникла в Кашмире: несмотря на мусульманское большинство, его отдали Индии, поскольку в нем правил индусский махараджа. Это решение англичан поныне вызывает возражения. Произвольность ощущалась и в том, что между восточным и западным Пакистаном пролегли тысяча с лишним километров индийской территории.


Карен Армстронг
Поля крови. Религия и история насилия