Чтобы предложить подлинные изменения, мы должны выйти за рамки решения изолированных проблем и разработать общие принципы, которые позволят сформировать новый тип экономики – экономику, которая будет работать на общее благо. Это изменение должно быть глубоким. Недостаточно дать новое определение ВВП, с тем чтобы этот показатель включал индикаторы качества жизни, в том числе измерения счастья, условно начисляемую ценность неоплачиваемого труда по «уходу» и бесплатной информации, образования и коммуникаций в Интернете.

Недостаточно и облагать налогами богатых. Хотя подобные меры важны сами по себе, они не соответствуют самому значительному вызову – такому определению и измерению коллективного вклада в создание богатства, чтобы у изъятия ценности было меньше возможностей выдавать себя за создание ценности. Как мы видели, идея, что цена предопределяет ценность, а лучшим механизмом определения цены являются рынки, имела всевозможные вредоносные последствия. В качестве резюме выделим четыре из них.

Подобный нарратив придает смелости тем, кто занимается изъятием ценности в финансах и других секторах экономики. В данном случае никогда не задаются главные вопросы: какие виды деятельности создают добавленную ценность в экономике, а какие просто изымают ее в пользу продавцов? В рамках сегодняшнего образа мысли финансовый трейдинг, грабительское кредитование, вложения в ценовые пузыри на рынке недвижимости – все это по определению деятельность, добавляющая ценность, поскольку ценность определяется ценой: если предполагается некая сделка, то в ней есть и ценность.

Если фармацевтическая компания с тем же успехом продает лекарство по цене в 100 или 1000 раз дороже себестоимости, в этом нет проблемы: ценность предопределена рынком. То же самое – главы компаний, которые зарабатывают в 340 раз больше рабочего средней квалификации (фактическое соотношение 2015 года для компаний из списка S&P 500). Ценность их услуг предрешил рынок – и всё тут. Экономисты осознают, что некоторые рынки несправедливы – например, когда Google обладает чем-то вроде монополии на поисковую рекламу. Однако экономисты слишком часто находятся в плену у нарратива рыночной эффективности, чтобы задаваться вопросом, являются ли эти доходы действительно справедливо заработанными прибылями или же попросту рентами. Различие между прибылями и рентами в самом деле не проводится.

Представление о том, что цена эквивалентна ценности, стимулирует компании ставить на первое место финансовые рынки и акционеров, предлагая другим заинтересованным сторонам как можно меньше. Такой подход игнорирует реалии создания ценности как коллективного процесса. В действительности все связанное с бизнесом той или иной компании – особенно лежащие в его основе инновации и технологическое развитие, – тесно связано с решениями, принимаемыми избранными правительствами, с инвестициями, которые осуществляют школы, университеты, государственные структуры и даже с действиями некоммерческих институтов. Лидеры корпораций говорят не всю правду, утверждая, что только акционеры берут на себя реальные риски и, следовательно, заслуживают львиной доли прибылей от функционирования бизнеса.


Мариана Маццукато
Ценность всех вещей. Создание и изъятие в мировой экономике

Значимой проблемой является образ женщины в СМИ. Он накладывает отпечаток на имидж женщин в целом, что в дальнейшем может стать препятствием на пути их политической карьеры, так как в общественном мнении женщины будут выглядеть слабыми, менее значительными и важными, чем мужчины, а значит, не способными эффективно представлять общественные интересы, формировать справедливую социально- политическую повестку и отстаивать интересы различных групп населения.

Ученые из Италии представили интересное исследование, посвященное виктимизации женщин в СМИ. Они провели контент- анализ итальянских газет и выявили наиболее часто встречающиеся сюжеты, содержащие факты, направленные на дестабилизацию социального положения женщин в обществе, а также описания ситуаций насилия, в которые часто попадают женщины. Одним из значимых выводов являлся тезис, что в СМИ «оправдывается» поведение мужчин, которые проявили агрессию — то есть журналисты практически в каждом подобном сюжете приводят факты, которые могут сгладить факт произошедшего насилия над женщинами.

Так, среди наиболее часто встречающихся, в СМИ приводились следующие доводы: «влюбленные ссорятся — только тешатся»; такая огромная любовь не может считаться преступлением; «любовь не прекрасна и не весела, если она не остра и не сопровождается разбирательствами (судебными)». Мужчины, совершившие преступление или насилие над женщинами, никогда не описываются и не оцениваются журналистами однозначно как преступники; их никогда не обвиняют напрямую за насильственные действия. С другой стороны, пострадавшие женщины описываются в СМИ с позиции присутствия их вины (хотя бы частичной) в том событии, которое произошло, даже если было совершено убийство.

Еще одно наблюдение, которые сделали итальянские спикеры, касается репрезентации социальных ролей женщин в СМИ. Так, исследователи отмечают, что часто в газетных заголовках указываются только имена женщин, но опускается информация об их профессии или сфере деятельности, даже если они являются представителями таких социально значимых профессий, как врач или учитель. В то же время, когда речь идет о мужчинах, обычно указывается их род деятельности, а также иная позитивная социальная характеристика. Это дает основание говорить о том, что СМИ, подавая такой материал, изначально занижают социальный статус женщин, представляют их менее сильными, значительными и не-зависимыми, а также не включают значимую социальную информацию, характеризующую героинь с позитивной стороны.



Марина Милованова, Елена Ирсетская
Гендерный баланс и социальная справедливость как основа здорового общества

В понедельник Маша ущемила трёх мужиков, а ее партнёрка Люба на двух больше, и так всю неделю. Сколько всего мужиков повесилось из-за хрупкой маскулинности к пятнице?

(Из задачника фемрейха)

Фем-литература делает достоянием культуры огромную часть жизни. Многие предпочли бы ее не видеть. Поэтому тексты, рассказывающие о подлинных, а не описанных по лекалам мужской культуры женских переживаниях, у многих вызывают резко негативную реакцию, как что-то низкое или некачественное.

Для меня фем-литература — это в первую очередь произведения, на которые я реагирую как читательница, узнавая собственные проблемы в историях героинь. Найти это в книгах, которые написаны мужчинами или женщинами с патриархальной оптикой, практически невозможно. В первую очередь это касается русского литературного канона. Жизнь женщин описывается у наших классиков исключительно как эмоциональное и бытовое обслуживание мужчин. Хотя женщины, как и вообще люди, много думают о смысле существования, хотят получить профессию и построить карьеру, добиться значимых для себя и общества результатов. Все особенности фем-литературы связаны одновременно и с ее маргинальным положением, и с остросоциальным, гражданским смыслом этих произведений.


Анна Голубкова

Пинкер способствует распространению мифов об изнасиловании, используя давно укоренившиеся предрассудки о распространенности ложных обвинений. Убеждение, что "женщины лгут" о сексуальном насилии, глубоко укоренилось в нашем обществе, особенно в полиции и системе уголовного правосудия. Например, в ходе проведенного в 2008 году опроса 891 сотрудника полиции на юго-востоке США выяснилось, что более 50% считают, что половина женщин, жалующихся на изнасилование, лгут, а 10% - что лгут большинство заявительниц. Полиция "не находит" (США) или "не возбуждает" (Великобритания) большое количество заявлений об изнасиловании, не проводя расследования.

Согласно недавнему исследованию, проведенному экспертом в области права Кори Рейберн Юнг, американские полицейские департаменты "существенно занижали количество зарегистрированных изнасилований". Полицейские департаменты добивались "бумажного снижения преступности" тремя способами: они определяли инцидент как "необоснованный", не проводя никакого (или сколько-нибудь тщательного) расследования, квалифицировали зарегистрированный инцидент как менее тяжкое преступление и не "составляли письменный отчет о том, что жертва подала заявление об изнасиловании". Юнг пришел к выводу, что число полицейских юрисдикций, где имел место недоучет, увеличилось более чем на 61% в период с 1995 по 2012 год.

Пинкер, по-видимому, разделяет скептическое отношение полицейских к правдивости жалобщиц на изнасилование и к тому, какой вес следует придавать рассказам женщин о нападении. Он сообщает читателям, что об изнасилованиях "как известно, не сообщается, и в то же время часто сообщается слишком много (как в случае с получившим широкую огласку, но в конечном итоге опровергнутым обвинением 2006 г. против трех игроков в лакросс Университета Дьюка)".

Такая моральная эквивалентность не просто опасна, она ошибочна. Масштабы ложных обвинений породили огромное количество научных исследований. Так, например, в 2000-3 годах Министерство внутренних дел Великобритании заказало комплексное исследование этой проблемы. Первоначально исследователи пришли к выводу, что 9% заявлений об изнасиловании являются ложными. Однако при более тщательном анализе этот показатель резко снизился. Было установлено, что во многих случаях "отсутствие доказательств нападения" объясняется тем, что обвинение было сделано не жертвой, а кем-то другим. Иными словами, полицейский или прохожий мог увидеть женщину в состоянии алкогольного опьянения, с разорванной одеждой и заявить о подозрении на изнасилование. Однако когда женщина смогла рассказать о случившемся, она заявила, что никакого изнасилования не было. В других случаях женщина приходит в сознание в общественном месте или дома и, не помня, что произошло, беспокоится о том, не было ли на нее совершено нападение. Женщина могла обратиться в милицию не для того, чтобы заявить об изнасиловании, а для того, чтобы проверить, не было ли совершено преступление. После исключения таких случаев из исследования только 3% заявлений должны были быть отнесены к категории ложных. Эта статистика согласуется с данными других исследований. Вопреки мнению о том, что мужчины подвержены риску быть ложно обвиненными, реальным насильникам значительно чаще удается избежать наказания.

Таким образом, утверждение Пинкера о том, что об изнасилованиях "слишком много сообщают", не только искажает известные факты, но и имеет реальные последствия: оно подкрепляет мнение о том, что женщины склонны лгать о том, что их изнасиловали, влияет на то, как судебная система рассматривает дела об изнасиловании, и формирует предвзятое отношение к жертвам с момента их заявления об изнасиловании до момента дачи показаний в суде.

Одна из причин, по которой Пинкер может недооценивать влияние повторения мифов об изнасиловании, заключается в том, что, по его мнению, к женщинам, сообщившим о сексуальном насилии, теперь относятся с вниманием и уважением. "Сегодня, - пишет он, - все уровни системы уголовного правосудия обязаны серьезно относиться к сексуальному насилию". Это классический случай смешения регулирования и реализации. Возможно, правоохранительным органам и системе правосудия и было "предписано" серьезно относиться к изнасилованию, но на практике это мало что значит.

Исследование, проведенное Кимберли А. Лонсуэй, Сьюзан Уэлч и Луизой Ф. Фитцджеральд, показало, что тренинги по повышению чувствительности к изнасилованию улучшили поверхностное поведение сотрудников полиции, но не их отношение к жертвам изнасилования. Действительно, утверждает Джеймс Ходжскин, изменения в полицейских процедурах часто являются просто формой "управления впечатлением", в то время как "внутренние операции, по большей части, остаются неизменными и неоспоримыми". Жалобы на обращение в полицию и в суды - обычное дело.

Как уже отмечалось, даже сегодня значительная часть полицейских и женщин не воспринимает сообщения заявителей всерьез. В некоторых юрисдикциях США заявительниц на изнасилование регулярно проверяют на полиграфе - процедура, немыслимая для любой другой жертвы преступления. В последние годы женщины, сообщившие в полицию о сексуальном нападении или изнасиловании, рискуют оказаться обвиненными в "извращении хода правосудия". В 2017 году появились данные о том, что образцы, взятые у десятков тысяч жертв изнасилования, даже не были отправлены на экспертизу.

Число обвинительных приговоров остается низким и снижается. В Великобритании в 1977 году каждый третий случай изнасилования заканчивался вынесением обвинительного приговора. К 1985 году этот показатель составил 24%, или одно из пяти, а к 1996 году - только одно из десяти. Сегодня этот показатель составляет одно из двадцати. Если сегодня люди испытывают более сильное отвращение к сексуальному насилию, чем в прошлом, то почему стремительно снижается количество обвинительных приговоров?


Джоанна Бурке
Глава "Возникновение и рост сексуального насилия" из сборника "Темные ангелы нашей природы. Опровержение пинкерской теории истории и насилия "

Для политической карьеры женщине нужна не только храбрость. Должны сложиться звездочки, должен быть элемент удачи. У меня удачи были. Я оказалась в нужное время рядом с нужными людьми. Теперь время изменилось. Сейчас эфэсбэшная система настолько строгая, она все так утоптала, что удачи не будет, можно побеждать только системно.

Или принадлежать к породе солдаток. Единственный допускаемый во власть тип женщин – это женщины-солдаты. У них нет личных амбиций. Они не сомневаются. Они пашут на износ. На них валят самую неприятную работу. Замечали? Самые скандальные заседания Госдумы вел не Селезнев, а Слиска. Селезнев испарялся. То заболел, то в командировке. Верная примета: кресло председателя заняла Любовь Константиновна – сегодня в парламенте обсуждается что-то конфликтное и скучно не будет. Мужчины заранее отстегивали часы, женщины рефлекторно поправляли прически, телевизионщики занимали снайперские позиции: на мушке держалось пространство перед сценой – традиционное место парламентских рукопашных. Их с упоением снимали и гнали по всем каналам: народные избранники опять подрались! Кто виноват? Виновата Слиска, которая опять не справилась с ситуацией.

Один раз во мне взыграла женская солидарность. Я сидела в зале, когда накалилась обстановка и к сцене начали подтягиваться депутаты уже без пиджаков. Все мужчины из президиума куда-то пропали. Пустые стулья, в центре Слиска, внизу клубится кодла. Я влетела на трибуну и шепнула: быстро объявляй перерыв, вставай и уходи. Объявила, встала, ушла. Свет отключили, микрофоны отключили, все потянулись из зала. После перерыва кураж пропал.

Тоже самое с Валентиной Матвиенко. Она становится губернатором в дни празднования трехсотлетия Петербурга. Ничего не реконструировано, все безобразно. Наприглашали гостей, а в доме разгром. Ей пришлось и решать проблемы подготовки к празднику, и одновременно выбираться губернатором. А выборы губернатора несравнимы с выборами в парламент. В парламент идут идеологи. Губернатор – это деньги. Это бюджет. Сто групп, сто кланов, все шантажируют. Даже если тебя двигает власть, это не ковровая дорожка. Она все вытащила.

Есть один старый анекдот, он мне нравится и, на мой взгляд, он не утратил своей актуальности.

Крепко датый мужик спрашивает своего собутыльника:

– Слышь, Вась, а ты коня на скаку мог бы остановить?
– Тыче, Вань?!
– А в горящую избу войти?
– Тыче, Вань?!
– Вот за это я тебя и уважаю.
– За че, Вань?
– За то, Вась, что ты – не баба.

Итак, женщине в политике приходится по-суворовски воевать не числом, а умением.


Ирина Хакамада

Воспоминания о тех ранних годах материнства в моем районе, находящемся в разгаре джентрификации, не навевают ощущения легкости. На самом деле они вызывают глубоко физическое чувство огромной усталости. Само собой, большинство молодых родителей сталкиваются с нехваткой сна. Я же говорю о физическом напряжении, вызванном интенсивным родительством в городе. Я вспоминаю, как толкала коляску с пластиковыми колесиками по тротуарам и улицам, закованным в снег и лед. Как несколько раз в неделю загружала коляску доверху продуктами, потому что у нас не было машины. Обратите внимание: предполагается, что это один из «удобных» аспектов городской жизни. Как полувезла-полунесла коляску домой, потому что одно из колесиков практически стерлось из-за ям и выбоин на тротуарах. Многочисленные ежедневные походы в парк, на дополнительные занятия или на игровую площадку в общественный центр, которые реализовывали «потребность» моей дочери увлекательно и познавательно проводить время с другими детьми. Вечерние поездки на уроки плавания в центр города с пересадками. Постоянные поездки туда-сюда между детским садом, университетом, делами, уроками и визитами к родственникам и друзьям. Я хочу вернуться в прошлое и сказать себе: останься дома. Приляг. Не нужно делать так много.

В то время я не рассматривала вариант «делать меньше», хотя многие мамы-домохозяйки в моем районе считали поразительным, что я учусь в аспирантуре на очном отделении. Они не знали одного: университет был самой простой частью моего дня. Возможность побыть наедине со своими мыслями в течение нескольких часов без необходимости немедленно реагировать на малейшую потребность другого человека и при этом волноваться за ее умственное и эмоциональное развитие... это давало мне ощущение такого спокойствия. Даже от архетипической мамы из субурбии 1950-х не ожидали, что она будет круглосуточно развлекать своих детей. Однако, казалось бы, эмансипированная городская мама конца XX — начала XXI века должна исполнять длинный перечень обязанностей по дому, параллельно заниматься развитием ребенка, обычно при этом работая вне дома. И она делает всё это в пространствах, определенно не рассчитанных на то, чтобы поддержать ее усилия.

Раньше я думала, что городское детство Мэдди — и мое городское родительство — сильно отличалось от пригородного детства, которое было у меня в 1980-х. Казалось, что у нее было гораздо больше занятий, ориентированных на ее интересы, и гораздо меньше сидения в машине в ожидании, когда родители доделают свои дела. Это, скорее всего, правда, но в 1980-х интенсивное родительство уже вовсю развивалось. Я помню, что мои выходные были забиты визитами в синагогу, уроками танцев, бейсбольными тренировками, плаванием, катанием на коньках и уроками в еврейской школе, а также домашними обязанностями и мотанием по Миссиссоге по бесконечным бытовым поручениям. Мои родители как могли старались совместить домашние обязанности, работу и уход за детьми во всё расширяющемся городском пространстве, при этом имея на двоих всего одну машину и одно водительское удостоверение.

Прежде чем моя мама научилась водить, она часто проходила пешком от сорока пяти минут до часа, чтобы выполнить какое-нибудь несложное дело. Возможно, ей просто хотелось иметь повод побыть вне дома, провести немного времени в магазине наедине с собой без ноющих детей. Оглядываясь назад, я вижу, что, будучи матерями, мы достаточно похожим образом пытались везде успеть. Несмотря на то что проживание в городе позволяло мне активнее пользоваться транспортом и различными услугами, они едва ли волшебным образом решали многочисленные задачи, отнимавшие мое время.


Лесли Керн
Феминистский город. Полевое руководство для горожанок

Советский культ науки часто связывают с эпохой хрущевской оттепели, однако на самом деле он был почти целиком инициирован сталинизмом, остро нуждавшимся в миллионах специалистов для решения военно-промышленных задач: Всесоюзное общество «Знание» с тысячами лекторов, просвещавших население, создано в 1947 году, многие известные научно-популярные журналы начали выходить задолго до 1953 года («Знание – сила» выходит с 1926 года, «Техника – молодежи» с 1933-го, «Наука и жизнь» перезапущена в 1934-м, «Вокруг света» – в 1927-м).

Ирония в том, что чем дальше, тем чаще эта мощная государственная машина просвещения соединяла проверенное знание с непроверенным и невероятным, а научное – с паранаучным и квазирелигиозным; шедший уже в сороковые и пятидесятые, процесс этот значительно ускорился в шестидесятых, когда на лекциях по астрономии можно было услышать вопросы про летающие тарелки, занятия по антирелигиозной пропаганде завершались разговорами о природе телепатии, а в научно-популярных журналах непринужденно соседствовали строгие статьи ученых, восторженные очерки журналистов, визионерские видения писателей-фантастов и смелые гипотезы рядовых читателей.

Однако сама эта склонность к смелым гипотезам (а что, если Тунгусский метеорит состоял из антивещества? а что, если снежный человек был инопланетянином?) тоже была результатом широкой пропаганды просвещения и упорно пестуемых идей о всесилии науки, была проявлением совершенно особого, нового типа самости, подразумевающего активное, пытливое, заинтересованное и исследовательское отношение к окружающей реальности. Дискурс о «невероятном» успешно функционировал и распространялся потому, что в его основании лежал ряд совершенно конкретных «эпистемических добродетелей» (то есть добродетелей, которые «проповедуются и практикуются для того, чтобы познать мир, а не себя») – добродетелей, глубоко усвоенных населением СССР и связанных именно с наукой, с признанием ценности экспериментального исследования и научного метода в целом.

Дело, таким образом, заключалось вовсе не в недостатке («вакууме»), но в избытке – избытке научного оптимизма; и наиболее проницательные критики «невероятного» уже отмечали этот момент: «Как ни парадоксально, безоглядная вера в чудо была подготовлена и бытовавшей в прошлом массовой небрежной популяризацией достижений советской науки под лозунгами “Мы рождены, чтоб сказку сделать былью” и “Нам нет преград”». Вот почему даже в самых обскурантистских проявлениях «советского невероятного» всегда обнаруживается вполне рациональная подоплека. Так, например, популярность «зарядки воды», проводимой экстрасенсом Алланом Чумаком, отнюдь не обязательно свидетельствует о невежестве зрителей, в 1989 году выставлявших банки перед экранами телевизоров. В этой необычной практике советских граждан можно с равными основаниями увидеть и галилеевскую пытливость (интересно, сумеет ли Чумак действительно «зарядить» воду?), и своего рода паскалевское пари (в случае, если вода «зарядится», станет целебной, возможные выгоды окажутся гораздо больше понесенных издержек), и даже ироничный прагматизм в духе Нильса Бора («подкова приносит удачу независимо от того, верите вы в это или нет»).

Но, повторимся, хотя «советское невероятное» активно апеллировало к успехам науки, само по себе оно располагалось в области культуры – и именно поэтому не имеет смысла говорить о проблеме демаркации (строгом отделении друг от друга научных, псевдонаучных и религиозных элементов) в отношении «невероятного». Мало того что современные нам версии отделения научного от ненаучного чаще всего не соответствуют картине мира советских людей (так, например, в сороковые годы растительный покров Марса считался чем-то гораздо более реальным, чем запуск человека в космос; исследования телепатии велись тогда же, когда запрещалась генетика, и проч.) – сам факт такого отделения ведет к утрате специфики и к распаду контекста, и мы рискуем упустить что-то важное в идейном и культурном универсуме позднесоветского человека. Человека, жившего и работавшего в очень своеобразной атмосфере (соединявшей исторический оптимизм марксизма-ленинизма с триумфальным шествием естественных наук), где равно вероятными – а значит, и равно «невероятными» – казались запуск ракет и прилет инопланетян, миры из антиматерии и жизнь на Марсе, свойства изотопов и существование биополя, лазерная хирургия глаза и лечение ледяной водой, небелковые формы жизни и целебное дыхание йогов, поимка нейтрино и гибель Атлантиды, черные дыры и палеовизит, токамак и телекинез. Все эти феномены, выглядящие сегодня столь непохожими, запросто объединялись в сознании советских ИТР благодаря двум «фамильным чертам»: во-первых, они были загадочными; во-вторых, они непременно подлежали разгадке.


Алексей Конаков
Убывающий мир: история «невероятного» в позднем СССР

История искусства, фиксируя рождение и смену стилей, споры новаторов и академиков, процессы и закономерности развития различных форм, как дисциплинарная область знаний практически не ставила вопрос о профессиональном статусе женщины-творца. Если проще: почему в искусстве так мало женщин? Какие политические, экономические, социокультурные факторы могли мешать профессионализации женщины в искусстве? И при каких условиях тем не менее художница могла заявить о своей карьере в искусстве?

Мы описали четыре десятилетия развития российского искусства, в течение которых постепенно складывалось понимание профессиональной состоятельности женщины-творца, ее права на цеховое признание и возможность наравне с мужчинами получать профессиональное образование. Изменяя традиционный патриархальный уклад, представления о гендерных ролях и социальной активности, художницы требовали права на профессиональное признание и самостоятельную деятельность. Но можем ли мы говорить о полноценном завершении становления профессии художницы?

Ответ на этот вопрос надо начинать искать в последней трети XIX века, когда существовали явные институциональные препятствия, задерживающие, тормозящие профессионализацию художниц. Напомним, что до 1893 года женщина не имела возможности окончить высшие учебные заведения, например Императорскую Академию художеств, и получить профессию. Если подобные вещи происходили, как свидетельствует биография Софьи Васильевны Сухово-Кобылиной, то они были редким исключением из правил. Зачастую женщина, оказавшаяся в Академии, могла рассчитывать стать не более чем вольнослушательницей. Однако даже для посещения занятий в этом качестве женщине требовалась значительная начальная подготовка: она должна была обладать навыками рисования и живописи и сдать вступительный экзамен.

При этом как само собой разумеющееся предполагалось, что у будущей вольнослушательницы должны были иметься значительные средства (на краски, холсты, материалы и инструменты) и масса свободного времени для посещения классов, которые длились несколько лет.

Получить профессиональное художественное образование в Академии или частных студиях могли себе позволить только представительницы благородных сословий. Внешние препятствия (трудность поступления, дорогостоящее содержание обучения, гендерная дискриминация) осложнялись и препятствиями внутренними. В сфере искусства у художницы вплоть до последней трети XIX века практически не было ориентиров в творчестве и карьере, то есть мотивирующих примеров творческой деятельности других известных художниц (за исключением редких ярких имен рубежа веков). Таким образом, художественная профессия для женщины в российском искусстве второй половины XIX – начала ХХ века становилась синонимом первопроходчества.

Справедливости ради, стоит сказать, что на протяжении XIX века кроме Академии изящных искусств существовали другие образовательные институции, например рисовальная школа при Обществе поощрения художеств, которую окончили многие из героинь нашей книги. Рисовальная школа была менее престижной, однако по ее окончании многие женщины могли заниматься прикладным искусством, продавать свои работы на выставках, а также получать новые заказы благодаря деятельности Общества. Словом, глубоко поощрительная к женскому образованию программа Общества сделала возможной первичную профессионализацию художниц середины XIX века. По нашему мнению, именно школа при Обществе косвенно повлияла на будущие реформы в самой Академии, своим многолетним успешным примером доказав ценность и пользу женского художественного образования, а также компетентность собственных выпускниц.

Однако, как оказалось, получению образования художниц значительно больше препятствовали традиционные консервативные представления сословного общества (вплоть до последней трети XIX века) о роли женщины в семье и обществе. Согласно популярной теории раздельных сфер областью самореализации благородной женщины должна была оставаться только приватная сфера – семья и дом. Замужество и рождение детей считалось для девушки абсолютно обязательным. Таким образом, женщина высокого сословия в XIX веке встраивалась в общество, только обладая определенным матримониальным статусом: дочь, невеста, жена, мать, вдова и т. д. Но никак не статусом самостоятельной женщины, имеющей профессию. Парадоксально, но эти патриархальные ценности поддерживали и разделяли не только мужчины, но и сами женщины.

На наш взгляд, одной из главных помех в профессиональном становлении художницы XIX века был труднопреодолимый конфликт между консервативным общественным укладом, готовящим женщину благородного сословия к исключительно матримониальным обязанностям, и зарождающимися профессиональными амбициями, связанными с появившейся возможностью получения профобразования.


Олеся Авраменко, Галя Леонова
Её жизнь в искусстве

— Чем я не елка? —
спрашивает кот. — Я даже лучше.
И лапу свою простирает с колючками.
— Посмотри, я пушист, я строен
и даже словно
припорошен снегом.
Ну куда тебе дурынду эту,
шариками обвешенную,
когда я — серебристый и нежный.
Я — котоелка, мурлыкающая в темноте,
только глаза горят ярче гирлянды,
вместо осыпающихся иголок — вот тебе шерсть на ковре,
я промяукаю, точно куранты,
бенгальские искры от шкуры моей,
зачем тебе елка, эй?
Зачем тебе, глупая, вообще новый год,
когда рядом — кот?


Юлия Медведева

Унификация школьных программ и государственный контроль над созданием школьных учебников всегда совпадали с усилением властной вертикали государства. Отечественная история ХХ века дает тому яркие примеры. Но меня в этой коллизии с учебниками занимает не столько история, сколько суггестия (внушение). Школьный учебник устроен так, что «новый материал» – то есть собственно знание – поясняется на известном материале, уже освоенном школьником. То, что я пересказывала выше, назвав это «миром учебника», расположено в зоне «известного», а следовательно, представляемый учебником мир принимается учащимся без критики и сопротивления.

Посредством учебника школьнику внушается определенная реальность, что и делает его «креатурой государства». Учебник работает подобно штырю, вставляемому в голову в фильме «Матрица», или пилюле у Станислава Лемма. Для объяснения механизма, посредством которого человеку внушается реальность, удобно воспользоваться понятием пресуппозиции.

Понятие это обычно используют со ссылкой на Г. Фреге, по которому пресуппозиция (то же – презумпция) обозначает такой компонент суждения, который должен быть истинным, чтобы предложение имело в данной ситуации истинностное значение. Предложение «Филипп знает, что столица США – Вашингтон» истинно, и это зависит от географических познаний Филиппа, а предложение «Филипп знает, что столица США – Нью-Йорк», с ложной пресуппозицией, не может быть ни истинным, ни ложным, так как оно бессмысленно. Эти хрестоматийные примеры обнаруживают большие возможности в использовании понятия пресуппозиции. Термином «пресуппозиция» может быть обозначена та неоднородная область знаний и убеждений, которая обеспечивает возможность коммуникации.

Суггестивную функцию пресуппозиции можно обнаружить в той ее характеристике, которая была также отмечена семантиками: пресуппозиции не подвергаются отрицанию в общеотрицательных предложениях. Предложения «Филипп знает, что столица США – Нью-Йорк» и ««Филипп не знает, что столица США – Нью- Йорк» содержат одну и ту же пресуппозицию «столица США – Нью-Йорк».

Но если мы продолжим разбирать этот хрестоматийный пример, мы убедимся, что Филипп должен знать гораздо больше, чем то, что названо лингвистами. Он также должен знать, что такое города и что столицы – это города особого рода. Они как-то связаны с государством. И о государствах Филипп тоже должен знать. И все эти познания, напрямую не представленные в высказывании, составляют то фоновое знание, которое поддерживается нашим утверждением об истинном или ложном знании Филиппа. То обстоятельство, что пресуппозиция не подвергается отрицанию в отрицательных предложениях, а также то, что к ней нельзя задать вопрос (сначала придется задать вопрос о знаниях Филиппа), определяет ее суггестивную мощь.

Так же устраивается отношение между новым и «известным» в учебнике. Мы можем определить рост волка на основании составленного зайцем графика, но сама практика измерения роста в дверном проеме, а также составления графика роста по годам, а также и то, что рост волка увеличивался за годы с 20 до 80 сантиметров (!) составляют условия задачи, то есть составляют пресуппозицию. В условиях нельзя усомниться, так как в этом случае задачку невозможно решить.

Мы можем определять площадь прямоугольника, но практика выбора садового участка (а значит, это участок, не прилегающий к дому, видимо, садоводство), а также то, что волк и заяц будут иметь один общий участок, то есть они не антагонисты вовсе, – все эти сведения о мире расположены в пресуппозиции. Можно усомниться в правильности арифметической процедуры, невозможно – в условии.


Светлана Адоньева
Символический порядок

Что она готовит?


этот день не отличается ничем от других.
чистишь морковь, картофель, лук,
время от времени оборачиваешься ко мне,
не замечая, как овощи
принимают форму воспоминаний,
воспоминания становятся ужином.


Анна Арно
Перевод Екатерины Симоновой

Начнем с того, что как женщины мы знаем следующее — день работы на капитал не обязательно оплачивается, а также не всегда начинается и заканчивается у ворот фабрики. Мы заново открываем, в первую очередь, природу и объем домашнего труда. Ведь как только мы отрываем взгляд от штопанья носков и готовки еды и обращаем внимание на наш рабочий день целиком, мы ясно видим, что несмотря на неоплачиваемость нашего труда в конченом счете, мы производим наиболее ценный продукт из представленных на капиталистическом рынке: рабочую силу. На самом деле домашний труд является чем-то большим, чем просто уборка дома. Работа по дому — это физическое, эмоциональное, сексуальное обслуживание «добытчика», ежедневное его восстановление к следующему дню на работе, ради получения заработной платы. Это уход за детьми, будущими работниками, — забота о них, поддержка от самого рождения и до окончания школы, и гарантия того, что они будут исполнять свою роль согласно требованиям капитализма. Все это означает, что за каждой фабрикой, за каждой школой, за каждым офисом или шахтой спрятана работа миллионов женщин, потративших свою жизнь и свою рабочую силу на производство чужой рабочей силы, занятой на этой самой фабрике, в школе, офисе или на шахте.

Именно по этой причине вплоть до сегодняшнего дня одновременно и в «развитых», и в «слаборазвитых» странах работа по дому и семья, вокруг которой строится эта работа, по-прежнему являются столпами капиталистического производства. Ведь доступность стабильной и хорошо дисциплинированной рабочей силы является ключевым условием производства на каждой стадии капиталистического развития. Условия нашей работы варьируются от страны к стране: в одних странах нас заставляют интенсивно производить на свет детей, в других же нам наоборот это запрещают — в частности, если мы темнокожи, или получаем пособие, или можем произвести на свет «источник проблем». В некоторых странах мы производим неквалифицированный человеческий ресурс для работы в полях, в других — квалифицированных работников и специалистов. Но в любой стране наше беззарплатное рабство и та первичная функция, которую мы выполняем для капитала, остаются одинаковыми.

Выход на вторую работу никогда не освобождал нас от первой. Две работы всего лишь отнимали у нас время и энергию на борьбу с обеими. Более того, женщине, работающей полный рабочий день дома или вне его, замужней или одинокой, приходится вкладывать часы работы в восстановление своей собственной рабочей силы, — и женщины прекрасно знакомы с особой тиранией этой задачи, ведь красивое платье и хорошая укладка являются условиями для получения работы как на брачном рынке, так и на рынке оплачиваемого труда.


Николь Кокс и Сильвия Федеричи
Контр-планирование из кухни

ЧЕКАНКА НА ДОСКЕ ВООБРАЖЕНЬЯ


А я отлично воображаю
как в праздники с грохотом раздвигался стол-книжка
в обычные дни пылившийся за дверью спальни
раскладывалась накрахмаленная

до состояния ватмана скатерть
от этих действий небесные силы приходили
во взаимодействие с земными
пространство квартиры

увеличивалось многократно
на снеговое поле выставлялись
холодные закуски
после очень скоро появлялись

горячие блюда
среди звёзд и салатниц
дрожащим сиянием
будто изнутри

горели столовые ножи
с тяжёлыми узорчатыми ручками
только ими никто
не пользовался и можно
было после застолья
сразу в коробку
переложив бумагой папиросной
укладывать обратно.


Таня Скарынкина
(13 декабря 2015 г. – 30 декабря 2022 г.)

Женский клуб в Сантьяго — это место, где пожилые женщины могут заботиться друг о друге и о себе. Практики взаимодействия, существующие в клубах, показывают, что их участницы могут сочетать различные роли, быть субъектами и объектами заботы. Для многих пожилых женщин клубы были единственной формой досуга и единственным местом, где они не выполняют функции «универсального опекуна без права на отдых» для всех членов своих семей. Тем самым членство в клубах способствовало предотвращению эмоционального выгорания и физического переутомления женщин. Эмоциональный уход в виде обмена мнениями, советами, шутками, совместные поездки и трапезы существенно улучшали качество жизни пожилых женщин. Позитивные эмоции, которые женщины получали от совместной деятельности в клубах, контрастировали с недооценкой их труда по уходу за родственниками, с которой они периодически сталкивались.

Во-вторых, клубы являлись сетями взаимопомощи, которые помогали решать материальные проблемы их участниц. В Чили, как и в Латинской Америке в целом, широко распространена теневая занятость и теневой сектор сильно феминизирован. Чилийский неолиберальный эксперимент привел к коммерциализации социальных услуг, поэтому доступ к пенсионному обеспечению имеет свои особенности. К примеру, вдовы, которые всю жизнь посвятили семье или были заняты в теневом секторе, могли претендовать лишь на половину пенсии своего умершего супруга. Такие женщины несут бремя двойной дискриминации —
как «слабый пол» и как малообеспеченные. Здесь вывод исследовательниц перекликается с концепцией интерсекциональной дискриминации, разработанной К. Креншоу: различные виды угнетения могут сочетаться и усиливать друг друга. Авторы считают, что маргинализация женщин усиливается в той степени, в которой их женский статус совпадает с другими ограничивающими факторами, будь то раса, доход, инвалидность. Для малообеспеченных пожилых женщин членство в клубе давало доступ к кассам взаимопомощи и разнообразным способам реализации произведенной ими продукции. Таким образом, клубы были способом преодоления маргинализации пожилых женщин.

В-третьих, клубы были площадкой для политических дискуссий и призваны были преодолеть исключенность пожилых женщин из политической жизни. В этом аспекте, однако, социально-экономическое неравенство проявлялось наиболее рельефно: только женщины из обеспеченного района обладали необходимыми знаниями и были достаточно мобильны, чтобы участвовать в чем-либо, помимо обмена политической информацией и встреч с кандидатами на выборные должности.

В-четвертых, формы пренебрежения и дискриминации, с которыми пожилые женщины сталкивались в обществе, зависят от их материального достатка. Малообеспеченные женщины реже получали доступ к здравоохранению, медицине, транспорту. Женщины более высокого достатка подвергались другим формам дискриминации. Они чаще чувствовали давление стереотипов о женственности в контексте профессиональной деятельности. Различный уровень благосостояния влиял и на то, как пожилые женщины выполняли роль бабушек. Более обеспеченные бабушки тратили меньше времени на стирку и готовку и больше — на общение с внуками, но и они были недовольны отсутствием признания значимости их труда. Сказанное не означает, что бабушки не хотели заботиться о своих внуках. Но, по мнению самих бабушек, забота должна быть добровольной и осознаваться семьей как значимая.

В-пятых, большая вовлеченность женщин в практики ухода, которая дискриминирует их на протяжении всей жизни, становится в пожилом возрасте также и преимуществом. Практики ухода, ставшие привычкой, помогают пожилым женщинам справляться со стрессом от ухудшающегося состояния здоровья и завершения карьеры, в то время как пожилые мужчины, повседневные привычки которых связаны лишь с производительным трудом, могут быть более склонны к депрессии при выходе на пенсию.


Клещенко Л. Л.
Женские клубы как сообщества заботы в Чили

НГ

Все растратили за год, к 31-ому осталось одно нытьё,
Спасибо, что сил достаточно, чтобы плакать.
Мои гости сегодня – одиночество и тишина,
К счастью, они везде чувствуют себя как дома.
Мы сидим вокруг стола, накрытого на пятерых,
Вот-вот подойдут: неизвестность и потерянность, –
Принесут печенье с тёмными предсказаниями
О будущем, которого никак не предотвратить,
И бутылку красного (“древесные, дымные, земляные нотки”),
красного безумия утопающих –
подарок опоздавшей бутылочной почты.
Гости развернут и повяжут салфетки,
Разольют напитки и прикажут пить до дна,
И вот мы уже на дне, а над нами то ли луна,
то ли бутылочное горлышко,
то ли жуткий глаз заглядывает в бутылку.
А вино всё не кончается, никогда не кончается,
На столе шевелятся закуски,
Комната расползается в разные стороны,
Ярко вспыхивает ёлка и выгорает дотла,
Часы раскатисто бьют двенадцать раз
Прямо по лицу, наотмашь.


Катерина Кюне

В своем каноническом советском виде сценарий «елки» в детских садах почти без изменений сохранился до наших дней. Методисты и музыкальные руководители из доступных источников по известной канве заполняют хронометраж действа. Хотя, по мнению методистов, «воображение дошкольников слабо развито», «елка глубоко волнует и радует ребенка, дает богатый материал для воображения, для полета фантазии, для развития эстетических чувств; объединяет детей в большой коллективной радости, организует их, сплачивает и развивает детскую творческую самодеятельность, в этом ее большой педагогический смысл».

Ведущими праздника всегда являются приглашенный артист или один из работников детского сада, исполняющий роль Деда Мороза, и чаще всего девочка из подготовительной группы или выпускница сада в роли Снегурочки, им ассистируют другие взрослые в роли сказочных персонажей, например Зимы, а в старших группах (где психика детей уже закалена опытом театрализации) возможно появление персонажей-антагонистов – Бабы-яги, Бармалея и др. В сценарий обязательно входят исполнение детьми подготовленных заранее номеров (репетиции начинаются за полтора-два месяца): декламации давно потерявших авторство стихов про елку, зиму, Новый год, танцы, песни, а также «спонтанные» элементы – активные игры-хороводы вокруг елки и раздача подарков-сюрпризов. Группы детского сада по мере взросления от младшей к подготовительной осваивают новые образные «навыки и компетенции», обязательные для всех российских детей, изображая зайцев, петрушек, гномов, снежинок и елочек.

Утренники, как ясно из названия, проходили чаще всего в первой половине дня. Эта приуроченность объясняется методическими разработками педагогов, в соответствии с которыми дети более сосредоточены и управляемы именно в это время. Будучи праздниками для детей, детсадовские мероприятия изначально не предполагали участия в них родителей, но постепенно вовлекали взрослых в подготовку и в само действо (о роли родителей см. ниже). Утреннее время проведения праздников затрудняет родительское присутствие на них.

С одной стороны, «нормальные» родители обязаны быть на утренниках как зрители, добровольные помощники воспитателей и фотографы, с другой – должны отпрашиваться с работы, брать отгул или заранее освобождать последние дни года для обрядовых ролей. Детский сад как институт социализации детей требует родительских жертв, «забывая» свое первичное предназначение – института помощи работающим родителям в заботе о детях.


Инна Веселова
Детские новогодние карнавалы

Если девочки смотрят на будущее с расстояния, а подростки слепо следуют к нему под действием сил, не поддающихся контролю, то взрослые героини находятся в долгожданном будущем и считают его ужасным, тяжелым и полным разочарований. Их история преждевременно завершена. Брак и рождение детей означают конец мечтам.

Само собой разумеющимся считается, что героиня должна выйти замуж и иметь детей: такие ожидания сохраняются даже сегодня, несмотря на всю независимость женщин. В «Матери всех вопросов» Ребекка Солнит рассказывает о том, как во время лекции о Вирджинии Вулф ее спросили, должна ли писательница иметь детей. Несколькими годами раньше Солнит задали такой же вопрос о ее собственной жизни. На эти вопросы – и относительно Вулф, и самой Солнит – ответы есть. Солнит пишет: «На этот вопрос мне есть что сказать, но это не означает, что я должна отвечать или что его следует задавать». Этот вопрос «подразумевает, что женщины должны иметь детей, что способность женщины к деторождению является общественным делом. В более фундаментальном смысле вопрос означает, что у женщины есть лишь один верный жизненный путь».

Мы все знаем, что это за путь: замужество, материнство, уход за собой, трудолюбие, непременное блаженство. Солнит пишет, что предписания относительно женской доли почти всегда неискренне связаны со счастьем. Словно мы действительно хотим, чтобы женщины были красивыми, бескорыстными, трудолюбивыми женами и матерями, потому что это сделает их счастливыми, хотя все модели женского счастья всегда шли на пользу мужчинам и экономически ущемляли нас (такое положение сохраняется и по сей день, поскольку термин «герл-босс» подразумевает мужскую власть, даже когда употребляется применительно к женщинам). Но даже когда женщина замужем, хорошо выглядит, имеет детей, она все равно испытывает определенную ущербность. У Солнит я нашла незабываемую фразу: «Нет правильного ответа на вопрос, как быть женщиной. А вот отказаться от этого вопроса – настоящее искусство». Это литературная формулировка цели. Солнит задается вопросом, не является ли решение ограничить женщин исключительно сферой домашних дел литературной проблемой. «Мы получили один сюжет хорошей жизни, хотя немало тех, кто этой сюжетной линии следовал и живет плохо, – пишет она. – Мы живем так, словно существует единственный сюжет с единственным счастливым концом. Но в действительности вокруг нас существуют, процветают – и увядают – мириады форм жизни».


Джиа Толентино
Кривое зеркало. Как на нас влияют интернет, реалити-шоу и феминизм